Праведник

Месяц спустя Я ненавижу свою жизнь. Вернее, ненавижу место, где сейчас эту жизнь живу. Я хочу на Землю, к своей Софочке, к ласковой пышечке, с которой меня разлучили непонятно зачем. Я так долго жил вместе с ней, что забыл, каково это — оказаться одному с токсичными родственниками. Я уж молчу об оскорблениях на почве моего лишнего веса и чувствительности. Как-то забыл о том, каким я был на небесах до падения. Ранимым, чувствительным, плаксивым даже. Сейчас я как-то замкнулся, мне не хочется контактировать с другими ангелами. Но приходится. И приходится выслушивать укоры и нотации. На Земле я мог хотя бы сладеньким своё уныние заесть, но ведь нет! Натаниэль чуть ли не изо рта у меня кусок вырывает, а Ева пичкает меня пресной диетической едой. Вдобавок ко всему этому Гавриилу зачем-то надо было переучивать меня владеть мечами, потому что в аду мне это нафиг не нужно было, и я уже не помнил ничего. Под вечер я всегда был таким уставшим и голодным, что пару раз чуть не сожрал Натаниэля. За этот месяц я скинул двадцать восемь килограммов. Голод, усталость и уныние делали своё дело. Пару раз я планировал побег, и оба раза пресекались подробным рассуждением Гавриила за ужином о том, как именно он притащит сюда Софу, и как долго позволит ангелам-солдатам над ней издеваться. И в конце концов, я смирился. Я не такой упёртый, как Люцифер, и не такой вспыльчивый, как Дирикс. Я останусь, и пусть уже никогда не увижу Софу, но буду знать, что она жива. Она должна жить, обязана. Я себе не прощу, если её убьют из-за меня. И всё же, я скучаю по тебе, милая. У меня ничего не осталось на память о тебе, даже телефон, в котором были наши фотки, напрочь разбился, когда я упал и умирал. Ты мне каждую ночь снишься, Софа, как же мне тебя не хватает. В комнату вошёл счастливый Гавриил. — Раф, ты помнишь, что сегодня за день? — воскликнул он. — Мгм, Ханука. — вяло ответил я, рассматривая в зеркале отросшие золотые патлы и свои белые одежды. Не люблю я белый. Он меня полнит ещё сильнее. — Что за унылая интонация? Мы празднуем вместе с нашим принцем, и избранный Господом народ будет счастливо… — Можно я не пойду? — перебил я. — Почему? — изумился брат. Потому что вы опять всем скопом будете называть меня жирным, наплевав на то, что я почти тридцатку потерял, а ещё потому что я не могу увидеться с любимой из-за тебя! — Не хочу своими жировыми складками внимание привлекать. — Ты и так привлекаешь. Ты самый упитанный в раю. — Спасибо за честность. — Пожалуйста. — в очередной раз не уловил сарказма он. — Ты обязан пойти. Иисус хотел тебя увидеть. — С чего бы ему? — Хочет увидеть раскаявшегося во грехе архангела. И посмотреть на то, какой он толстый, да? Я грустно вздохнул. Спорить всё равно бесполезно, а за время в раю я окончательно вернулся в состоние тряпки. — Ясно. — Ты идёшь. — утвердительно сказал Гавриил. — Да. А Михаил будет? За месяц я ни разу его так и не увидел. Все говорили, что он слишком занят, и что его в раю сейчас нет, но мне было странно, что Иисус хочет меня видеть, а второй старший брат — нет. Я понимаю, мы никогда не были особо близки, но я думал, он из любопытства захочет посмотреть. И боялся этого. — Я не знаю. — пожал плечами Гавриил. — Думаю, что должен быть. — Мы ни разу не встретились. Он меня ненавидит? Гавриил задумчиво и загадочно улыбнулся, рассматривая моё лицо. — Дело не в тебе. Можешь быть уверен. Как твоя магия? Ещё не можешь исцелять? — В общем-то могу, только практики давно не было. — Мгм. — протянул он. — Тогда завтра же начнёшь практиковаться. — Как скажешь. — я отошёл от зеркала и выглянул в окно. — Что мне делать вечером? — Просто будь с нами и не будь таким унылым. У меня отжали свободу, сладости, нормальную самооценку и любимую женщину, что из этого должно способствовать отсутствию уныния, кто-нибудь мне может сказать? — Как скажешь. — повторил я. Гавриил ушёл. Я же плюхнулся на кровать и закрыл лицо руками, совершая глубокие вдохи и выдохи. К Софе хочу. В её объятия, расцеловать её, шептать ласки, и слушать их в ответ. Я устал быть лишним и отрицательным примером. Я как-то услышал эту фразу, и сейчас убедился в её правдивости: «Родство ещё не делает нас семьёй». Моя семья не Гавриил и остальные. Моя семья — Смертные Грехи, Софа, возможно Люцифер и его домашние. Но Софа точно. Я грустно улыбнулся. А ведь если бы мы не поехали тогда в Турцию, мы бы с ней сейчас занимались любовью где-то на диване, или в примерочной, или даже в туалете ночного клуба. А возможно, она прямо сейчас подошла бы ко мне и тихо прошептала: «я беременна, Рафи». И Я расцеловал бы её румяные щёчки, бледные губки, мягкий пухлый животик, обнимал и звал замуж снова и снова. И она бы раз за разом отвечала мне: «Согласна». В глотке встал комок. Как же я по ней тоскую. Вечером этого дня мы, шесть архангелов, направлялись в верхнюю часть замка. Именно там справлялись праздники правящей верхушкой: Иисусом, Михаилом, и когда-то Люцифером. Сегодня в эту часть дворца стекались души всех умерших евреев, очень многие ангелы и архангелы, со всех сторон слышались поздравления на разных языках, вплоть до немецкого. Немецкий… мне так нравилось слушать, как Софа на нём разговаривает. Она ещё первое время очень смешно букву «р» произносила. В огромном светлом зале на троне сидел молодой мужчина. Я склонил голову идя к нему, и вместе с родственниками процедил: «правитель мой», хотя восемьсот лет его таковым не считал. Иисус поднялся с трона и подошёл к нам. Мы должны были целовать его руки. Я не хотел, и всё же сделал это. Он поднял моё лицо и заглянул в глаза. — Здравствуй, Рафаил. Я рад снова видеть тебя в царствие моём. Мгм, а я-то как рад, слов блин нет. — Я тоже, правитель мой. — Ты в унынии? — Я задумался, извини, правитель. — Сядь с братьями и сёстрами за стол. Не будь грустен в этот день. Я кивнул и промямлил что-то в ответ — не помню уже, что именно. Как же не хочется здесь быть. Всем телом чувствую на себе осуждающие взгляды. Архангелам полагалось сидеть рядом с Христом, и временами благославлять тех, кто подходил. Праздничным для нас этот день делала возможность выпить вина. Ну и на развлечения людей посмотреть. Я сидел и грустил до тх пор, пока не раздались нотки песни, знакомой любому из небесной тусовки, ибо Иисусу она очень нравится. — Хава нагила хава… — медленно запели несколько голосов, мужских и женских. Я поднял голову и вслушался. Во-первых, я очень давно иврит в речи не использовал, надо б вспоминать слова, а во-вторых мне на секунду показалось, что один голос был знакомым. Группка поющих людей медленно вовлекала в танец гостей, и на фоне хорошо был слышен именно женский голос. Сильный, живой, и какой-то непонятный. Я его где-то слышал. Я взглядом пытался выцепить девушку, которой этот голос и принадлежал. Их было всего две, голос второй был полегче и повыше. У обеих были закрыты лица, а одежда была столь балахонистой, что я с трудом под нею женщин разглядел. Наконец, я понял, которой из них принадлежал выделявшийся и знакомый мне голос, и стал за нею наблюдать. Она кружилась от одного стола к другому, утягивая танцевать гостей, а в какой-то момент затерялась в толпе и пропала. Я соврал, что голова закружилась, и сказал Гавриилу, что выйду подышать. В коридоре я прислушивался к торопливым шагам и шорохам где-то неподалёку. Затем резко выскочил из-за поворота. Девушку-то я поймал, только не ту, которую искал. Она ахнула и отскочила назад, а потом в шоке на меня уставилась. — Я не хотел пугать. — сказал я с разочарованием в голосе. Она сорвала с лица платок и тихо взвизгнула: — Нашла! А я опешил. Откуда она тут… — Ты чё тут делаешь?!