Просто мы из тех — кто прикоснулся к солнцу и сгорел

      Не смотри на мое пепельное тело.       Я хотел светить, но оно только медленно горело…       Пахло свежестью и прибитой пылью. После душных дней жары это было просто глотком воздуха. На небе причудливыми образами раскинулись ещё тёмные тучи. Они висели тяжёлым грузом, но при этом сквозь них виднелось яркое, лазурное небо. А откуда-то светило лучистое солнце.       Погода просто насмехалась над людьми. Хотя и в этом был свой шарм. Вот, ещё чуть-чуть, и солнце закатится за горизонт, а на небо акварельными мазками опустится закат. Вика любила именно вечера. После духоты дня они становились её отдушиной. Она могла часами сидеть на стволе дерева, упавшем около реки. Это было её место. Иногда она читала, кутаясь в джинсовку, пока последние лучи закатного солнца не скроются за кронами сосен. Но чаще Вика брала гитару и много часов просто перебирала струны в надежде забыться, оторваться от всего, что тревожило её душу.       Она наслаждалась одиночеством и вдыхала свежий речной запах. Иногда она снимала туфли и просто перебирала ногами в холодной воде. Она успокаивала подорванные нервы и лечила душу. Невозможно было описать, что она испытывала в эти моменты. Такое чистое, неприкрытое блаженство. Когда вокруг тебя тишина. Не было того гудящего улья, что она вечно наблюдала рядом с людьми.       Никто не осуждал ни её, ни кого бы то ни было. Тишина проникала внутрь, в каждую клетку. Когда не можешь надышаться опьяняющей свободой. Когда внутри что-то кричит и рвётся наружу. Когда невозможно сдержать улыбку. Немного печальную, но всё же улыбку.       Вот и сегодня, несмотря на сильный дождь, который закончился буквально минутами ранее, Вика выбежала на улицу и побрела в сторону её любимого дерева. Плечи уже привычно оттягивала гитара, с которой Вика старалась не расставаться. Это была дорогая сердцу вещь. Гитара тепло пахла деревом и чем-то ещё, таким родным, таким знакомым. Струны звонко гудели под пальцами, а сама она так ловко ложилась в руку.       Погода располагала к чему-то печальному и ветреному.       Наверное, от всей музыки веяло лёгкой грустью. Или неприкрытой болью. Хорошо, что никто не слышал. И Вика пела. Пела громко, надрывно. Она часто просто кричала. Откладывала гитару в сторону и кричала на воду. Иногда она спрашивала у неё то, на что и сама не смогла бы дать ответы.       Вика наконец дошла до своего второго дома и присела на знакомый ствол. Чехол с инструментом опустился рядом.       Вода была неспокойной. Ветер раздувал на ней узоры. Солнце светило и отражалось от воды, делая всё вокруг ярким и искристым. Клочки неба так же блестели на воде. Вика сидела неподвижно и вдыхала запахи августа.       Вокруг неё лежала трава, высушенная палящим солнцем, и только под кронами деревьев она сохранила зелёный цвет.       Достав из чехла книгу, она начала читать, погружаясь в свои мысли. Вика задумчиво водила карандашом по нижней губе и изредка делала пометки на полях. Она вообще часто делала на полях пометки, гораздо легче потом обращать внимание на те мелочи, что зацепили в первый раз, или делиться мыслями, не отвлекаясь от прочтения. Хотя её брата это выводило из себя. Он всегда очень трепетно относился к книгам и считал своим священным долгом отчитать Вику за каждую пометку.       Миша был высоким плечистым пареньком (хотя с ростом Вики почти все так или иначе были выше) с тёмными густым волосами, которые забавно завивались колечками, и с серо-голубыми глазами. Он сам шутил, что они у него цвета сопли, но Вике они нравились. Они не казались пустыми или водянистыми, как часто бывает у других. Мишка был умным и начитанным парнем, с которым Вике искренне было интересно. Он один поддерживал её, заменяя и родителей и друзей.       Но ей было сложно смотреть ему в глаза. Не после случившегося. Вика знала, что Миша готов помочь с чем угодно, но она не хотела ничего. Она видела в его взгляде жалость. А жалость Вика ненавидела.       Она не испытывала этого к другим и не терпела по отношению к себе. Потому что от этого чувствовала себя жалкой. А ей хватало того, что она была грязной и разбитой.       Таким меня на праздник вряд ли позовут.       И, может быть, я хуже стану, потерявший красоту.       Такому светлому человеку, как Миша, не нужно общаться с такой, как она. И никому не нужно. Было невыносимо причинять боль близким. Ей было тошно находиться дома. Все носились с ней, как с маленькой, но всё это было неважным. Они все не могли помочь, а Мишка был с ней слишком осторожен. Они все пытались делать вид, что ничего не изменилось, но было очевидно, что это притворство. Вика не была слепой или глупой. Она видела, как родители смотрели на неё, когда думали, что она не видит. Она слышала, как мама и папа шептались и спорили, когда думали, что она спит.       Они хотели положить её в психушку.       На раскрытые страницы упали первые закатные лучи. В суете мало кто замечает, каким ярким и тёплым становится солнце, прежде чем закатится за горизонт. Сначала оно окрашивает небо в розовые или оранжевые тона, а потом алый диск воспламеняется, прежде чем на землю опустится ночь. Вика легким движением руки подхватила закладку с земли и положила её в книгу. Потом с шумом захлопнула и отложила в сторону. От того, что она потянулась, рукав её футболки сдвинулся, и на бледной коже показался уродливый шрам. К сожалению, Вика заметила его. Три месяца Вика не смотрела на себя в зеркало. Уже три месяца она не надевала вещи без рукавов или с глубоким вырезом. Вот уже три месяца на её теле красовалось клеймо. Длинный, уродливый шрам, который начинался чуть ниже плеча и заканчивался возле кисти. И был шрам в виде буквы «А» под ключицей. Антон…       Есть ещё много маленьких, как напоминание о том, кто она. Вика знает, зачем это было нужно. Для того, чтобы, даже если бы она хотела забыть, никогда бы не смогла этого сделать. До конца своих дней. Чтобы рядом с ней не было никого. Чтобы каждый отворачивался в приступе ужаса и отвращения.       И с клятвы — ни одной тут буквы не забыл я.       Не смотри на мои страшные обугленные крылья.       Вика убедилась в этом. Ещё никто не смог сдержать эмоций. После того как она вернулась из больницы, первым, кто увидел её розовые, только что затянувшиеся шрамы был Миша. И она заметила, сколько боли это ему принесло. Но надо отдать ему должное. Он не отвернулся и не ушёл, в отличие от мамы, которая с громким плачем и причитаниями выбежала из комнаты.       В непонятном вам присуще видеть монстров.       Но, родная, ты пойми, мы просто прикоснувшиеся к солнцу.       Мама никогда не говорила вслух, но Вика знала: она считает, что это именно девушка всегда виновата в случившемся. Вика слишком ярко одевалась. Слишком ярко покрасила волосы. Слишком активно отшивала парней. Вот и получила.       К слову, сразу после того как Вику выписали из больницы, она перекрасила свои длинные синие волосы в угольно-чёрный. И одежда у неё стала только чёрная и серая. Только чёрные водолазки. Только чёрные, свободные штаны. Никаких людей. Она никому не смотрела в глаза. Будто каждый прохожий знает, какая она грязная, испорченная. Ей была ненавистна она сама. Вика ещё ни к кому не испытывала такого отвращения. А благодаря уроду, который сделал всё это с ней, она возненавидела даже свою любимую часть тела. Руки. Она любила то, как плавно двигаются её руки во время игры на гитаре.       Антону тоже понравилось.       Раньше (казалось, будто в другой жизни) она часто играла на улице. Не ради прибыли (какая там прибыль?), а для того, чтобы люди радовались. Играла, отдаваясь полностью. Она видела счастливые лица прохожих и заряжалась их улыбками. Она махала милым девушкам и улыбалась во все тридцать два зуба детям. Она буквально жила от выходного до выходного, чтобы снова взять гитару в руки и улыбнуться очередному миленькому мальчишке. А потом ещё одному. И ещё.       Были и старики, что проходили мимо и вспоминали свою молодость. Они часто подкидывали ей деньги или просто что-то вкусное. Она ценила. Потому что знала: они отдают все, что есть. От чистого сердца. Столько, сколько могут.       Парни часто пытались познакомиться с ней. Вика отказывала всем. Мама сказала, что она пожалеет о том, что так грубо всех отшивала.       Что ж… мама оказалась права.       Антон был настойчив и не вполне адекватен. Когда он подошёл, Вике он показался то ли пьяным, то ли обколотым. Вот таких типов она всегда опасалась, поэтому на все предложения «провести прекрасный вечер вместе» ответила «нет» и дождалась, когда странный мужчина скроется из виду. Потом собрала инструмент и пошла домой. Вика и не придала бы особого значения, если бы не то, что произошло через несколько дней.       Она возвращалась с последней пары. Был приятный закатный вечер. Спокойный и слегка ветреный. Тёплый майский день сменила прохлада, и Вика куталась в свою кожаную куртку. Она несколько раз прокляла себя за то, что решала пойти в вуз в лёгком платье. Поэтому теперь ветер продувал ей ноги и шелестел подолом.       Вика часто ходила пешком. Ей нравилась неспешная прогулка между домами. Она всегда ходила именно так. Но сегодня она буквально спиной чувствовала чей-то взгляд. Она чувствовала, как по коже пробежал табун мурашек, и ускорила шаг. Вдруг послышался звук шагов. Дальше она совершила самую большую ошибку — обернулась.       На лице её преследователя был оскал. Именно звериный оскал. Так смотрит животное, чувствуя лёгкую добычу. Он подходил к ней медленно, широко улыбаясь, а Вика не могла даже пошевелиться. Сердце трепетало, как заячий хвостик. Если бы она тогда не обернулась, если бы побежала, у неё был бы шанс спастись.       Как ни старалась, она не смогла вспомнить, в какой момент Антон налетел на неё. Она помнила только, как умоляла его остановиться. Помнила его пальцы на своем теле. Помнила горячее дыхание и леденящий душу смех. Помнила, как ей было больно и мерзко. Помнила, как она кричала до тех пор, пока не сорвала голос.       А потом он достал нож. Обычный, складной. Он буквально впитывал её страх. Водил лезвием по всему телу, израненному, измученному. И говорил, говорил, говорил. Не затыкался, ни на минуту. Его сбивчивый шепот Вика слышала каждую ночь. Он преследовал её везде, она все ещё оборачивалась, ходя по улице, потому что ей слышался его голос.       Она помнила об этом каждую минуту. Никогда ей не отмыться от этого позора. Никогда.       Не смотри на нас, как будто бы на монстров.       «Дорогая, просто мы из тех,       Кто прикоснулся к солнцу и сгорел».       На город опустилась ночь. Где-то вдалеке ещё виднелись переливы, будто кто-то развёл большой костер. Пора было отправляться домой, хотя, если бы можно было, Вика там и вовсе никогда не показывалась. Как бы то ни было, Вика подхватила гитару и побрела по такому знакомому пути, нервно поправляя одежду.       Она уже привыкла, что вечером около дома никого нет.       Последние бабушки уходили всегда намного раньше, чем она приходила домой. Но сегодня возле подъезда стоял Миша. Он стоял и курил, в последнее время он вообще очень много курил. И, судя по бычкам, которые валялись возле него, он стоял тут уже долго. Зачем? Вике всё это определённо не нравилось. Она не хотела ни с кем говорить и очень надеялась, что брат стоит тут не по её душу. Ведь нет же? Но надежда таяла с каждым шагом, Вика уже хотела развернуться и пойти в другую сторону, подождать, когда он уйдёт, но Мишка посмотрел прямо на неё. Всё, теперь уже некуда отступать. Он кивнул ей в знак приветствия, и на его лице отчётливо были видны напряжённая сосредоточенность и какая-то нервозность. Мгновенно стало тошно. Он же точно стоит здесь не просто так. Наверняка дома их уже ждёт «доброжелательный доктор». А мать послала разговаривать с ней именно Мишку, потому что сама никогда бы не решилась. Какое лицемерие.       — Что ты здесь делаешь?       Вот так просто. Без фальшивых «привет» и «как дела». Миша даже растерялся. Прозвучало действительно грубо, раньше она никогда не разговаривала с любимым братом так холодно. Раньше. Казалось, в далёком прошлом.       — Я… Поговорить хотел. Ты от меня бегаешь, а я не могу так.       Прозвучало ещё более жалко, чем могла быть.       — Говори. Желательно быстро. И я пойду спать.       О, нет. Она точно не хотела облегчать ему задачу. И ей по большому счету было плевать, насколько тяжело ему подбирать слова. Это его проблемы, не Вики. На какое-то мгновение даже показалось, что он сейчас просто развернётся и уйдёт. Но он остался.       — Пройдёмся?       Почему-то отказаться она не смогла. Просто пошла в сторону парка, даже не глядя, последует ли парень за ней. И спустя несколько мгновений почувствовала, как с её плеча сняли гитару, и вздрогнула. Стоило огромного труда не прописать Мишке с разворота. Поэтому она просто развернулась и ледяным тоном произнесла:       — Никогда. Никогда, слышал? Никогда больше не трогай меня со спины. Никогда, без моего согласия.       Да, грубо. Да, она почувствовала себя мерзко. Но она не могла ручаться, что в следующий подобный раз её не накроет приступ и она не накинется на Мишку. Ну, и это была своеобразная проверка. Если он сейчас обидится и уйдёт, она уже никогда не примет его обратно.       Но он понял. Ничего не сказал, но на лице Вика увидела мрачную уверенность. Сердце затопило волной нежности к брату. Возможно, она была слишком категоричной?       — Так о чём ты хотел поговорить?       Как бы ни хотелось, она верила, что не покажет своей слабости.       — Может быть, перестанешь? Тебе не кажется, что ты и так слишком долго от меня бегаешь?       Её будто окунули в холодную воду. Да, она убегала от разговоров! Да, ей было больно от воспоминаний. Но почему он развернулся и ушёл, когда она так нуждалась в его присутствии? Когда ей просто хотелось понять, что она не одна?       — А что я должна делать? Ведь ты тоже ни разу не попытался поговорить?       Она думала, что он сейчас начнёт кричать. Или скажет, что она дура. Или всё же развернётся. Она не знала, почему пытается вывести его на эмоции. Не понимала, почему старалась сделать ему как можно больнее.       Возможно, потому что её переполняли злоба и ненависть. Такая боль. Она хотела, чтобы больно было не только ей. Чтобы хоть кто-то понял, каково ей.       И Миша понял. Он, как и все годы раньше, не оставил её. Как и прежде, он был её самым лучшим другом.       — Ты права. Прости меня. Знаю, я редко извиняюсь. Но мы и не ссорились никогда. Прости. Прости за то, что решил, что моя боль сильнее твоей. Прости, что не стал той рукой, которая втянула бы тебя. Видимо, вот такой я брат…       Но… Это все ещё был её Мишка. Мишка, который менял ей подгузники. Мишка, с которым она бегала на улице. Который лечил её разодранные коленки. Который снимал её с дерева. Который стоял сейчас перед ней и смотрел своими большими глазами. У которого по щеке сейчас стекала слеза. Мишка, который стоял и плакал, потому что ей больно.       Потому что жалел, что не может разделить эту боль с ней. И Вика прекрасно понимала, если бы он мог, он бы собственными руками задушил Антона.       Поэтому она не могла не сдаться под напором этой искренности.       Она скучала.       — Что ты, Мишка? Ты — самый лучший. И ты меня прости, родной…       Она чувствовала, как слёзы катились из глаз, но уже не могла это остановить.       — Я не могу себя простить за то, что вы все пережили такое. Прости, Миш.       Он раскинул руки, не решаясь первым прижать её к себе, потому что действительно не знал, как она отреагирует. Но она вжалась в него, будто он был последней помощью утопающему.       — Тебе не за что извиняться, слышишь? Ты ни в чем не виновата. Что бы ни произошло, ты мой самый близкий человек. Я очень тебя люблю, мелкая. Просто помни об этом, хорошо?       И она кивала и плакала в его футболку. Она просто знала, что больше никогда не отпустит его руку. Пусть она и была эгоисткой, но она так его любила. Пусть она все ещё ненавидела себя, но не его. Это не Миша был плохим братом. Это Вика была дерьмовой сестрой.       Они гуляли по ночному городу и молчали. Вика не могла думать ни о чем, кроме того вечера, разделившего её жизнь на до и после, но точно не хотела говорить об этом. А Миша не хотел испортить только что восстановленный мир. Он так скучал по своему маленькому солнцу, что ему было достаточно даже просто того, что она ходит с ним, погруженная в свои мысли. Оставалось только надеяться, что Вика однажды поделится своей болью.       Мир — лишь пепел, а время — песок.       Я пролечу кометой, между тысячи лесов.       Домой вернулись они только под утро. Вика сразу же уснула от усталости, но… как бы она ни надеялась, сон её не был спокойным. Ей опять снилась та ночь. Ей опять чудились кровавые пальцы, пробирающиеся под одежду. Руки, которые сжимали её кожу так сильно, что оставались синяки.       Горячее дыхание.       Мерзкие прикосновения.       Снилось, как она перебирала ногами, как пыталась вырваться. Снились её хрипы. Снилось то, как она задыхалась от боли. Снилась липкая кровь, которая была по всему телу. Снился запах. Его запах. Она никогда его не забудет. И шепот. Тихие слова, которые преследовали её каждую ночь.       «Моя девочка. Волшебная девочка. Теперь ты моя, видишь? Я сделал тебя своей. Какая, красивая буква получилась. Теперь ты будешь носить моё имя на себе. Всегда-всегда. Ты принадлежишь мне. Вся, до конца».       Мерзкие, сбивчивые комплименты. Она помнила, как он нежно ворковал над ней, когда резал её руку. От этого было ещё страшнее. Ему приносило удовольствие то, как она выгибалась от боли, как она хрипела. Он смеялся и называл её хорошей девочкой. Он сказал, что теперь она навсегда его девочка. Он сказал так даже на суде.       — Вика, Вика, Вика… Мы обязательно встретимся. Ты же дождёшься меня? Конечно, ведь ты теперь моя девочка…       Нет-нет-нет.       Она проснулась от собственного крика. Она будет бояться его всегда. Он никогда не уйдёт из её жизни. Он забрал всё. Её тело, её душу, её спокойствие. Даже её свободу он подчинил себе. И она теперь абсолютно не знала, что делать.       Вика запустила пальцы в волосы и стала просто раскачиваться на кровати. Странно, но это действительно успокоило её. Страх отступил. На время. Она знала, что, как только закроет глаза, Антон вернётся. Вновь будет смотреть на неё своими глазами, вновь на его лице будет ухмылка. Но это будет вечером. Не сейчас.       И все — помещу на камни гроба, лишь в несколько слов:       «Жил, горел и умер, и ушёл, доиграв эпизод».       На кухне гремела посуда. И впервые за долгое время она решила выйти на звук гремящей кастрюли. Она думала, что это мама готовит что-то вкусное, но… За плитой стоял Мишка, который, кажется, готовил что-то наподобие блинчиков, а за столом сидел его друг Витя.       Судя по тому, что вся кухня была в муке, а в воздухе пахло чем-то горелым, готовка у них явно не задалась. Мишку вообще было нельзя подпускать к плите, но очевидно он проголодался. А Витя сидел и хохотал над ним в кулак. Скорее всего, он мог бы помочь, но решил посмотреть, что из этого выйдет. Ничего не вышло.       — Молодые люди, вы решили спалить кухню?       Видимо, никто из них её не заметил, и если Витя просто подавился чаем от неожиданности, то Мишка опрокинул на себя тарелку с тестом. На самом деле она готова была отдать всё, чтобы только вновь увидеть лицо Миши. Сначала на лице промелькнули смятение и смущение, но потом он, видимо, представил, как выглядит со стороны. И, смеясь, схватил ковшик и нацепил на голову. Потом переглянулся с Витьком, и они, очевидно, поговорив на каком-то своём языке, мгновенно запели:       — Танцуй шальная… ИМПЕРАТРИЦА!       Витя соскочил со своего места и стал раскачивать бёдрами в такт создаваемой им же мелодии, а Миша неумело (но зато очень громко) подпевал. Сам Миша был полностью в тесте, на голове — черпак, а на лице — мука. И задорная улыбка.       Вика обожала видеть его таким. Беззаботным, счастливым. Раньше он часто смешил её своими выходками, но никогда не заходил за рамки. Он просто делал так, что всё вокруг светлело. А помогал ему в этом лучший друг.       Витя был рыжим весёлым мальчишкой. Они всегда были с Мишей вместе, поэтому тесно общались и с Викой. Он был всегда. Он будто всем своим существованием делал мир светлее. В детстве казалось, что своими шутками он может разгонять тучи. По крайней мере, тучи над головой Вики он разгонял мастерски. Она шутила над его огненными волосами, он — над её непослушными кудрями.       Вика часто думала о нём. И казалось, что они стали ближе. Всё чаще гуляли вместе, чаще смеялись друг над другом. Мишка смеялся над ними, но на показ дулся, что собственная сестра увела у него друга и он лишился обоих (боже-боже, как он одинок). Но на самом деле только радовался за них. Вика знала: точно радовался.       Но сейчас. Вот уже три месяца она даже не смотрела в его сторону. Просто не могла позволить себе. Он пробовал. Он стучал во все двери. Он приходил каждый день. Первое время так точно. Он просил. Он умолял её открыть.       Но Вика не могла посмотреть в его глаза и увидеть… что увидеть? Разочарование? Жалость? Злость? Вике казалось, что она предала все то светлое, что было между ними. Часто, лёжа полночью без сна, она вспоминала, как они сидели рядом и смотрели на звезды. Как ходили с Мишкой на аттракционы. Как ели мороженое и пачкали друг друга. Как просто молчали.       Но вот он был здесь. Всё так же, как раньше, смеялся. Так же, как раньше, сидел за столом. И точно так же, как и раньше, смотрел на неё с нежностью. То, что она увидела в его глазах… После этого она бы никогда больше не смогла развернуться и уйти.       — Ну что, барашек? Кажется, твой брат не обойдётся без твоей помощи. Приготовь нам поесть, иначе рискуешь получить два трупа на своей кухне.       — И почему же меня должно это расстроить?       Витя театрально закатил глаза и сделал вид, что он вот-вот упадёт.       — О, нет, женщина! Ты не можешь быть так жестока с нами! Если мы умрём голодной смертью, это будет на твоей совести!       — Да-да, мелкая! Мама не покормила меня утром, потому что я проспал. А проспал я из-за тебя. Ты должна раскаяться и спасти меня от ужасной участи!       «Какие они всё-таки шуты…»       — Человек может прожить без еды месяц. А судя по тому, какие залежи имеются у вас обоих, вам крупно повезло. У вас много времени, чтобы научиться готовить.       Но, несмотря на свои слова, она пошла к плите. Просто невозможно было смотреть, как эти два балбеса довольно жмурятся и задорно переглядываются. Её балбесы.       — Так, господа, я готовлю вам оладьи со сгущёнкой, а вы моете посуду.       — Есть, капитан!       — И кухню!       Вот тут уже последовал разочарованный вздох.       Вместе они управились довольно быстро. Но после того как оказалось, что Миша умудрился напрочь сжечь почти новую сковородку, Вика решила, что никогда, НИКОГДА больше не подпустит его к плите. Так и до пожара недалеко.       Да, готовить эти двое не умели, но очень хорошо умели есть. Ладно, Миша не очень умел. Если Витя справлялся с миссией «утащить только что пожаренную оладью с тарелки» вполне хорошо, то Миша умудрился перевернуть пиалку со сгущёнкой и испачкать штаны. А потом ещё до кучи уронить на них жирную оладью. Вика никогда не понимала, как ему такое удаётся.       — Мама тебя убьёт, — заключила девушка, когда оценила масштаб бедствия. Ходячее происшествие с кудряшками.       — Вика, сделай с этим что-нибудь!       Он выглядел таким несчастными, что Вика не смогла сдержаться и засмеялась. Впервые за долгое время. Сначала она с Мишей замерли, а потом он улыбнулся ей. Так мягко, что она не смогла сдержать ответной улыбки.       — Пойду переоденусь. И попробую застирать одежду. Иначе вылечу из дома быстрее, чем успею собрать вещи.       — Ну что ты так категорично, дорогой! — засмеялся Витя.       — Просто ты будешь ходить в мешке из-под картошки. У меня таких много, хочешь подарю?       Миша бросил в Витю апельсин, выхваченный из вазы с фруктами. Молча.       Конечно, Вика знала, почему Миша так быстро ретировался. Потому что остатки посуды нужно было кому-то домыть. Ну, и потому что Вике нужно поговорить с Витей.       Было неловко и что уж там, страшно. Тишина повисла, как только Миша вышел из комнаты. Ещё никогда Вике не было так холодно в присутствии Вити. Он всегда согревал её своим светом и заряжал энергией. Но, конечно, это был не он виноват. Это просто у Вики батарейки вышли из строя.       Ей было безумно страшно посмотреть на него. Нет, она не могла. Она не хотела оправдываться. Хотелось расплакаться. Но она молчала.       Просто заледенела, опустив глаза в стол, рассматривая узорчатую скатерть.       — Вик? Посмотри на меня… Пожалуйста.       Она с трудом оторвалась от созерцания груш в вазе и посмотрела на парня. Он был так же, как и она, напряжён и серьёзен. Но, кажется, не злился.       — Ты избегала меня три месяца. Три долбаных месяца, Вика! Ты понимаешь?       На удивление его голос был спокоен. Он не кричал и не ругался. Не обвинял её. Но Вика подумала, что лучше бы он орал и бил посуду, чем так. Как в голосе может быть столько боли?       — Знаешь, я места себе не находил. Я ненавижу себя каждый миг, что не встретил тебя тем вечером. Что не приехал, а ведь ты просила. Я умер там, Вик. Как только… — Он судорожно сглотнул. — Как только Мишка сказал мне, что этот урод сделал. Я ненавижу себя, Вика. Я понимаю, почему ты не хочешь меня видеть. Это все из-за меня, я знаю.       Мне всё равно, бессмертие иль погост.       Но, родная, я прошу ответь мне на один вопрос.       Прошу… «Жить, чтоб была память или скоротечно?       Искусство в одном миге или все же в бесконечности?»       Вика смотрела и не верила. Почему он, этот невероятный человек, винит себя?       — Не знаю, как Мишка меня ещё не убил. Я бы убил, честно. Мне сложно объяснить, что я чувствую, но мне никогда не искупить….       — Вить… ты чего? Ты здесь ни при чём. И Миша, я уверена, знает об этом. Я бы даже не подумала винить тебя. Я избегала всех, не только тебя. Потому что… Так нельзя, Вить. Как можно двигаться дальше после такого? Это клеймо на всю жизнь. Я не могу причинять тебе боль и не хочу. Мне никогда не избавиться от кошмаров, а тебе никогда не простить моё предательство. Отношения не строятся так, милый. Это будет приносить тебе боль.       Она приподнял край рукава и показала часть шрама. Бледный, мерзкий, ненавистный.       Витя мгновенно оказался рядом и мягко взял её руку. Его ладони были большими и шершавыми, а карие глаза внимательно разглядывали то, что она сама предпочла бы не видеть. К её удивлению, он не морщился и не убегал в ужасе.       — Он ужасен.       — Он — показатель твоей силы. Он не определяет тебя, но он часть тебя. То, что ты пережила, — твоя победа. Мало кто выдерживает такое. Но никогда боль не будет отражением твоего внутреннего мира. Она только вносит коррективы, но в твоих силах изменить направление. Никогда не забывай об этом. И никогда не вини себя за то, к чему не имеешь отношения. Тот, кто обвиняет жертву, не был на её месте. Он слаб и глуп, ничего более. Я никогда не разочаруюсь в тебе. Наоборот. Я горжусь тем, насколько ты сильная, понимаешь?       — Ты говоришь так, потому что помнишь ту наивную и весёлую девочку. Но её нет. Её убили там — в переходе. Ты же знаешь, что он со мной сделал. Как ты можешь касаться меня?       — Мне плевать, слышишь? Я же сказал, что мне плевать! Я ненавижу этого урода всем сердцем, но к тебе это не имеет никакого отношения.       Витя сорвался на крик, но, конечно, он злился не на девушку.       — Ты говоришь, что тебе плевать? Тогда посмотри сюда.       И Вика растянула ворот кофты, чтобы показать уродливую «А».       Витя был удивлён. Нет, он был поражён. Он не знал о таком. Ему никто не сказал.       — Видишь? Он сказал, что я теперь его. Называл своей девочкой. Ты сможешь после такого находиться со мной?       Не жалеете, не плачете, не ждёте.       Не смотри на мои шрамы и ожоги.       Не смотри на нас, как будто бы на монстров.       «Дорогая, ты пойми — мы просто прикоснувшиеся к солнцу».       Как бы ей ни хотелось, чтобы он остался, Вика не могла подпустить его. В нём играла жалость и вина. Потом они сменялись раздражением и злобой. Она не стал привязывать его к себе таким грязным способом. Никогда бы она не смогла так поступить с ним.       — Вика… Вика, пожалуйста. Дай мне шанс. Дай нам с тобой шанс. Прошу.       Он приподнял рукав своей кофты, и она увидела белесые шрымы на предплечье. Раньше их не было.       — Видишь, у меня тоже есть шрамы. Только так я смог справиться с болью. И теперь они — моя память.       И тут её настигла лавина понимания. Когда Вика лежала в больнице и залечивала раны, Витя наносил себе свои. Вика недооценила то, насколько он чувствует себя виноватым…       Она не понимала, что ей делать. Он умолял не бросать его, а Вика боялась вновь подпустить. Но он смотрел так жалобно, как бы говоря, что он будет ждать её столько, сколько она скажет. Что он будет ждать и дождётся.       — Мне нужно подумать, Вить. Уходи, мне тяжело.       Нервно выдохнув, он поплёлся к двери. Судя по звукам, Мишка похлопал его по спине и пошёл провожать на лестничную клетку. А Вика ушла в свою комнату, чтобы больше никого не видеть. Она успокаивала своё дыхание до тех пор, пока медленно подступающая истерика не отступила.       Вика хотела бы, чтобы он остался. Ещё хоть на чуть-чуть. Но она чувствовала, что её тошнит от страха и нервов. Что ещё немного, и всё то, что она держит в себе, выплеснется наружу. Что её демоны захотят на свет.       Мы не уроды и не монстры.             «Дорогая, просто мы из тех —       Кто прикоснулся к солнцу и сгорел…»       А Витя стоял около подъезда и курил. Миша, его лучший друг, всегда был чутким. Поэтому сейчас он молчал, но прижимался своим плечом к его плечу. Потому что оставить друга было равно предательству.       На его глазах разваливалась жизнь самых дорогих его людей. Как он мог просто смотреть, как самые яркие, самые солнечные, самые счастливые люди погасли? Витя всегда был огнём. Ярким, импульсивным. Он постоянно двигался, горел. Горел всем, за что брался. И смеялся, смеялся, смеялся. А вместе с ним смеялись все окружающие.       Сколько раз Витя вытаскивал Мишу из тёмных подвалов, в которых тот прятался. От себя в первую очередь. Он спасал его от собственной темноты, от пучины отчаяния. Так почему Миша не может отплатить тем же?       — Вить?       — Отвянь, Мишка.       Конечно, Миша слышал, что ему сказала Вика. Конечно, ему было больно за обоих. Конечно, он не мог ничего исправить. А так хотел.       Идеи есть, и ничего больше не нужно.       И нити жизни суметь провести в игольное ушко,       Чтобы залатать все дыры в ткани мироздания,       Но указов и инструкций дальше не раздали нам.       — Пойдём нажрёмся?       Это было неожиданно. Потому что Витя не пил. Он вообще вёл себя нетипично. Потому что Виктор, которого Миша знал, никогда не останавливается дольше, чем на две минуты. Потому что Витя никогда не унывал.       Потому что, насколько бы этот гребаный мир ни скатывался в пропасть, Витя всегда искал выход. И всегда находил. Так почему же это карманное солнце стояло, опустив плечи? Почему его маленькая батарейка ревела в своей комнате?       Почему они были так несчастны, ведь так любили друг друга? Почему сука-любовь не могла склеить осколки?       — Может, не стоит?       Конечно, нет! Разве алкоголь смог починить хоть одного человека? Разве он смог заменить собой боль? Но ведь и сам Миша не переставая курил…       — Братан, я пойду бухать в любом случае. С тобой или без тебя. Мне плевать, что ты там думаешь.       Витя никогда не грубил. Он говорил всегда вежливо и спокойно. Даже когда был расстроен. Даже когда устал. Даже когда не понимал что-то.       Потому что поссориться с Мишей — значит лишиться поддержки единственного близкого. Но сейчас он не мог сдержать эмоций.       На самом-то деле это многое значило для Мишки. Он, конечно же, не злился на эту вспышку гнева. Просто это дало ему понять, сколько для него значит Вика. А это в свою очередь означало, что она в надёжных руках. Кому как не лучшему другу доверить свое маленькое сокровище?       Он всегда заботился о Вике. В то время, как его сверстники закатывали глаза на то, что их заставляли водиться с мелкими, он не испытывал раздражения. В детстве они впутывались во все шалости, а потом, когда подросли, стали настоящими друзьями. Им никогда не было скучно вместе. Вика знала многое, любила читать, и им всегда было о чем поговорить. Они любили спорить, любили рассуждать.       Она была его дополнением, а он уравновешивал её взрывной характер. Не удивительно, что они так слились с Витей. Потому что были похожи как две капли воды.       Но почему-то сейчас, когда очевидно нуждались друг в друге сильнее, чем когда-либо, избегали друг друга. Дураки.       — Конечно, я с тобой. Куда ж я тебя дену?       Они доползли до бара молча. Это было какое-то странное заведение с обшарпанными стенами. Всем своим видом оно навевало тоску. Одинокие тела за столиками, запах пота и перегара. В здравом уме он никогда не сунулся бы сюда. Но ближе ничего не было, а переться дальше не было смысла. Бармен, косматый бородач, был просто тенью. Не мешал, не настаивал. Только подливал и подливал.       Витька опьянел быстро. Сначала он молча глотал стакан за стаканом, а потом его будто прорвало. Он говорил, как ему больно, какую вину испытывает перед Викой. Как он устал и как хочет помочь.       И Миша знал, что хочет. Хочет, но не знает как. И в самом деле не знал никто, кроме Вики. А она делиться планами не собиралась.       — Мишка, я так твою сестру люблю! Ты знаешь, что он с ней сделал?       — Ты про…?       — Да! Про эту сраную букву! Она боится теперь. Кажется, она всего боится. Она у тебя такая маленькая… Хочется обнять, прижать к себе. Но ей страшно. Мне страшно.        А потом просто заплакал над стаканом. А Миша ничем не мог помочь. Только хлопал его по спине и молча надеялся, что когда-то всё будет хорошо. Хотел бы он забрать хоть крупицу его вины, но как? Как, если он и сам испытывал тоже самое?       Алкоголь ударил в голову сильно и резко, потому что Миша попытался встать. Хотя, судя по Вите, который смог подняться только с помощью него, Миша был сильно трезвее. Витя всхлипнул и повис на Мише. Нет, отвести к Вите домой нельзя: у него мать строгая.       — Витька, ко мне пойдёшь?       Судя по нечленораздельным звукам, он был согласен.       Таксист был не очень рад своим пьяным попутчикам, но Мише было всё равно. Он представлял, что увидит дома. Маленькую заплаканную девочку. Разбитую, истерзанную.       Они дошли без приключений и даже протрезвели. По крайней мере, Миша чувствовал себя увереннее. Хотя все ещё жался к Мишке. Миша был не особо тактильным человеком. А вот Витя был. Он был зажигалкой. Постоянно куда-то бежал, постоянно кого-то подначивал.       Что же с ними стало?       С первого раза попав ключом в замочную скважину, он открыл квартиру, и Витька завалился в открытую дверь. Видимо, они наделали слишком много шума, потому что из комнаты выглянула Вика. На лице было выражение ужаса, но, когда она услышала голос Миши, немного успокоилась.       — Что вы… О, Боже. Он в говно?       Почему-то Мише стало смешно.       — Как видишь. Его нужно раздеть и положить спать.       И Вика, все ещё немного смущенная, стала помогать Вите с курткой, пока сам Миша пытался стянуть с него старые, поношенные кроссы. Витя немного пришёл в себя и уставился на девушку своими мутными глазами.       — Вика… Ты мне снишься? Очень хороший сон.       — Дурачок… Я здесь, видишь?       Он, видимо, хотел прижаться к ней, но ему не хватило сил, поэтому он просто уткнулся ей в живот лбом. А потом приглушенно заговорил:       — Я так долго тебя ждал, барашек… А ты… Я… Не уходи, Вика.       Он сбивался, запинался и вообще не очень хорошо понимал, что происходит.       А Вика растерялась. Что она могла? Как могла просто списать всё на пьяный бред? Особенно зная, что Витя не пьёт. Совсем.       Золотистые пряди переливались в свете лампы. Чёлка упала на его лоб. Он казался таким несчастным и потерянным, что у Вики свело желудок. Он так цеплялся, за неё, так жался, как щенок. И глаза у него были, как у побитой собаки.       Готовы солнца выдержать всю боль, если судьба мученика выпала.       Я понял — нужно что-то поменять.       Но пока что непонятно.       Я пришёл чтобы разрушить или создавать?       Он сидел перед ней, почти убитый, вывернутый наизнанку. И только просил её не исчезать. Не бросать его одного. Не позволить утонуть во всём этом говне.       — Не уходи. Не дай мне проснуться. Прошу тебя.       Они с Мишей довели Витю до Мишкиной комнаты. Витя пошатывался и то и дело норовил где-нибудь свалиться. Он рухнул на диван, но не отпустил её руку. Всё так же крепко обхватывал запястье своей большой, мозолистой ладонью.       — Не бросай меня… Я же… Я жить без тебя не могу. Мне так больно, так больно…       Он все повторял и повторял это. Он никогда не говорил ей, что любит. И никогда не признавался в слабостях. Он хватался за неё, даже когда ему стало неудобно. Поэтому пришлось положить его голову на колени. А он все цеплялся за неё.       Миша пытался было отправить её спать, но она не могла бросить Витю. Не тогда, когда он доверчиво положил голову на её колени. Не тогда, когда он так отчаянно просил её остаться. Не тогда, когда его сбивчивый шепот доставал до самой души.       Миша всё понял без слов и тактично вышел, прикрыв за собой дверь.       Витя сейчас был таким красивым и несчастным, что Вика не могла перестать смотреть на него. Она осторожно перебрала его рыжие локоны. По тихому сопению она поняла, что он наконец заснул. Только во сне тихо шептал её имя. От этого в груди что-то скреблось.       Вика чувствовала себя такой мразью. Им всем было так больно. Так больно и холодно. Она не смогла сдержать слёз при взгляде на Витю. Почему его солнышко погасло? Почему он не улыбался во сне? Почему с его растрескавшихся губ слетали обрывки фраз? Почему? Неужели из-за неё?       Она не знала, как не задохнуться в своей же соли. Можно ли довериться другому человеку? Можно ли позволить помочь?       Она притянула к себе блокнот и ручку. И начала писать.       Она выблевывала слова на бумагу, строчки мелкой дрожью ложились на лист. Одна страница, две, десять. Быстро, пока мысли не разбежались. Писала, зачеркивала, вновь писала. Выворачивая себя наизнанку. Писала дрожащей рукой, писала про свою боль. Переплетала всю свою жизнь в один плотный ком. Потому что сама эта чёртова жизнь стояла у неё комом в горле. Писала, все ещё перебирая пряди волос. Писала под чужое дыхание. Являя себя миру. Через всё это безумие. Никак иначе она не могла это описать. Только так. Только вывернув наружу внутренности, что уже загнили и дурно пахли. Задаваясь вопросом, что же изменилось. И сцеживала яд.       Ненавидеть всех. Ненавидеть себя.       Она чувствовала, как демоны бьются в экстазе. Как она срастётся со своим сумасшествием. Нет, она не станет прежней. Нет, она больше не выдержит.       Она чувствовала, как внутри черепной коробки воют бесы. Как она утопает в их крови.       Она не писала много лет. Потому что было не до того. Потому что не получалось. Потому что была счастлива. А теперь она писала не чернилами.       Она писала своей кровью, расписываясь в своей слабости. Она писала о том, что она слетела с катушек.       И мечтала сейчас так же напиться до беспамятства, как и тело, лежащее на её коленях. Но знала, что станет хуже. Она не заставит голоса в голове заткнуться. Нет, она только развяжет им руки и завяжет себе глаза. Она не могла пережить то, что выходило из неё, поэтому сбивалась, поэтому захлебывалась. Поэтому дыхание иногда спирало и тошнота поступала к горлу. Потому что хотелось орать. Орать и рвать на себе кожу. Хотелось содрать то, что напоминало о нём. Хотелось стать змеёй и сбросить чешую. Поэтому она впивалась ногтями в плоть. Чтобы стало больно. Чтобы пошла кровь. Чтобы вместе с ней вытекла вся гниль. Она, как хирург, вскрывала язвы и нарывы. Выпускала гной. Выла от боли, но все ещё продолжала.       Принять себя, найти спокойствие внутри.       Или снова поднять в воздух       Знамя утренней звезды.       Орать:       «Забудьте все тут или яростно горите!»       Я рождён любить всем сердцем       Или всё же ненавидеть?       Расскажи!       Остановилась только глубокой ночью. И поняла, что больше не чувствует чужого присутствия. Только пустоту. Не было больше вины. Не было ненависти.       Больше ничего, что покрывало её слоем копоти изнутри. Только она сама. Только её демоны. Больше нет чужого урагана. Нет шепота, преследующего попятам. Всё это осталось на бумаге, впиталось в материал. Только тогда её сморил сон. В котором она всё ещё обнимала Виктора, а он лежал своей головой на её животе. Так было правильно…       Вика проснулась от того, что на её лицо упало что-то холодное. А потом ещё. И ещё. Это было неожиданно. Поэтому она открыла глаза.       Над ней нависал Виктор, а в его руках был тот самый блокнот. Тот, в котором было столько обжигающей ненависти. Столько болезненной слабости.       Вика замерла. Что он скажет? Увидит её гниль и испугается? Не захочет марать свои руки? Или всё же останется? Останется и примет? У него дрожала нижняя губа, он не смотрел на неё. Казалось, он и не заметил, что она проснулась. Вика не могла вымолвить и слова.       Он отложил рукопись и уставился в окно немигающим взглядом. Он молчал. Она тоже. Боялась, что, если пошевелится, купол, объединяющий их, рассыпется. И тогда он точно встанет и уйдёт. Вике казалось, что парень даже не дышит. Она видела его красные глаза и нос. Как он дожил до такого? И почему?       Когда он заговорил, она вздрогнула. Голос его был хриплый и прерывистый. Вика чувствовала, как он не может совладать со своими эмоциями.       — Я… Вика, я всё понял. Я видел, но…       Он замолчал, а она сравнила его с палачом, который сейчас вынесет ей приговор. Самое страшное, что она примет любое его решение. И она отпустит его, если он попросит. Отпустит, даже если он просто намекнет. Но тогда и ей будет не за что удержаться. А пропасть, в которую она летит, не имеет дна. Это только пустота. Её милая пустота.       — Вика… Я пойму, если ты… Просто… — Она не дышала. Она не шевелилась.       — Пожалуйста, позволь мне остаться рядом с тобой. Я же не могу без тебя.       Его голос. Хриплый. Нервный. Просящий её остаться. Смела ли она мечтать о таком? Кто ещё остался бы после того, что она выплюнула из себя?       А он остался. Её черное солнышко…       — Вить, у тебя на голове пожар.       Он не понял сначала. А потом засмеялся. Всё ещё хрипло и нервно. Но он смеялся. Обнимал её. Целовал в макушку. Целовал в лоб. И обнимал, так крепко, что хрустели кости. И она смеялась. Смеялась и плакала. Заливала его футболку слезами.       — Ты простишь меня когда-нибудь?       — Дурачок…       — Но зато твой.       — Мой.       Её вновь затопило волной нежности к этому несуразному созданию.       Он казался ей таким родным. В мятой футболке и с беспорядком на голове. С его чайного цвета, покрасневшими глазами. С его мягкой улыбкой. Ему ведь так идёт улыбаться.       Вика бы хотела, чтобы он улыбался ей постоянно. Она и дальше бы сидела, уткнувшись в его плечо. Чтобы он обнимал её своими руками, чтобы заворачивал их обоих в вязаный плед. Чтобы сопел под ухом. Или рассказывал что-то о своём. Или читал ей вслух. Или подпевал, когда она играла. Просто держал её.       Они выползли на кухню, где сидел сонный Миша. Он мешал свой утренний кофе и выглядел помятым и задумчивым. Но стоило ему взглянуть в их сторону, как по его лицу расплылась улыбка. Он внимательно посмотрел на Вику и спросил:       — Всё хорошо?       И в этом «всё хорошо» было столько нежности, столько затаённой надежды, столько тихой радости.       — Если вы оба останетесь со мной.       Мишка хмыкнул и освободил им место. Когда Витя сел рядом с ней, она прошептала, тихо, чтобы слышал только он.       — Пожалуйста, не отпускай мою руку.       И переплела их пальцы. Той рукой, которую ещё вчера готова была отрезать. Потому что её шрам — это не она сама. Это только показатель её силы. Это память. И ничего большего.       Не жалеете, не плачете, не ждёте.       Не смотри на мои раны, шрамы и ожоги.       Не смотри. Не смотри на нас как будто бы на монстров.       «Дорогая, ты прости — мы просто прикоснувшиеся к солнцу…»       … Мы не уроды и не монстры.             «Дорогая, просто мы из тех —       Кто прикоснулся к солнцу и сгорел…»