the one who knows your name

Некоторые люди могут всю свою жизнь провести вместе, не зная имен друг друга. Наделение именем – процесс непростой и требует много времени, он затрагивает суть и подразумевает власть. Но когда бушует непогода, кто может позвать тебя домой? Только тот, кто знает твое имя.

Дженет Уинтерсон

Все начинается просто — как сделка. Чжу Илуну нужен человек, который будет выгуливать его собак в те вечера, когда у него мероприятия, а в последнее время они чуть ли не каждый день. Он сейчас настолько популярен, что это не может быть женщина. Было бы здорово, чтобы приходил один и тот же человек, тогда его узнавал бы консьерж, а собаки соблюдали бы режим. Кто-то, кто мог бы кормить собак и играть с ними. Кто-то, кто позаботится о мелочах в доме — загрузит посудомойку и вытащит чистую посуду, поухаживает за муравьиной фермой, заберет белье из чистки и приготовит простой ужин. Это становится очевидным однажды во второй половине дня, когда его помощник, редкое дело, но дублирует расписание, поэтому приходится сократить фотосессию, чтобы потом поехать, все равно опаздывая, на интервью. Съемка проходила легко: дорогие наручные часы, черно-белая пленка, расстегнутая рубашка. Им нужно то, что он теперь может выдать без усилий — задумчивый, проникновенный взгляд из-под полуопущенных ресниц, который заставляет женщин думать, что он выслушает все их проблемы, а мужчин заставляет думать о чем-то, в чем они опасаются себе признаться. По его просьбе на съемочной площадке нет музыки, слышно только жужжание электрических вентиляторов и негромкие щелчки камер, тихий гул людей, выполняющих свою работу. Чжу Илун начинает теряться в этом шуме, удерживая позы, даже неудобные, позволяя своим возможностям раскрыться для объектива, позволяя своему лицу принимать выражения, которых, он знает, хочет камера. Так его лицо выглядит открытым и уязвимым. Он делает паузу, чтобы посмотреть, что вышло у фотографа с другой стороны камеры, и после некоторых уточнений у них начинает получаться еще лучше. Но ему приходится остановиться, переодеться, уйти и заняться тем, что он ненавидит больше всего: отвечать на глупые вопросы какого-то журналиста из развлекательной индустрии. Этот явно не видел ни одной из его работ, так что спрашивает какие-то штампованные стандартные глупости по написанной кем-то шпаргалке: может ли он перечислить качества, которые ему нравятся в партнере, или что бы он сделал, если бы его тушеное мясо оказалось недостаточно острым. Он осторожен, вдумчив, много улыбается. Чем больше он раздражен, тем более вежливым и спокойным старается казаться; хотя и скучает по прежним дням, когда Бай Юй чуть что кидался на его защиту. Ему пытаются задать неуместный вопрос о Бай Юе, с которым они не разговаривали уже несколько месяцев именно в тот момент, когда он чертыхается, вспомнив, что собаки не выходили на улицу с самого завтрака. Журналист вздрагивает и тут же начинает оправдываться. Но им все же приходится прервать интервью на время срочного телефонного звонка менеджеру, которая обещает поехать к нему в квартиру, чтобы выгулять собак. — Но, — предостерегающе говорит она, — это в последний раз, Лонг-гэ. — Да-да, конечно, — сокрушенно обещает он. — Мне так жаль, это больше не повторится. На следующий день она приносит ему из агентства папку, полную фотографий и резюме, и он, не особенно вникая, выбирает одно и вручает ей. Молодой человек, юноша из Хэнани, утверждает, что вырос с собаками и хорошо с ними ладит. Он танцор, хочет быть актером, проектов в резюме пока не много. Он достаточно хорош собой — скульптурный и нежный на фотографиях, и что-то тлеющее видится в его глазах, что, возможно, раскроется когда-нибудь, если он встретит правильных гэгэ. Возможно, он надеется, что Чжу Илун будет одним из них. Его зовут Ван Ибо, и в тот вечер Чжу Илун находит время, чтобы просмотреть его портфолио. У мальчика есть амбиции, это понятно. Иногда он работал на подтанцовках, а его модельные съемки выглядят многообещающими. Он знает, как позировать, как работать с ракурсами. Но еще более примечательны танцевальные видео, — настолько, что Чжу Илун ищет их в интернете. Они неожиданно завораживают. Все тело Ибо в движении наполнено врожденным интеллектом. Ничего из этого, конечно, не говорит ему о том, как этот парень управляется с собаками и умеет ли он готовить. Но Чжу Илун все равно смотрит их. Он встает, чтобы заварить чай (для этого ему сначала приходится вымыть чашку, потому что ни одной чистой нет), возвращается чтобы посмотреть еще одно видео, потом еще одно. Потом он изучает один конкретный танец. Хореография ничем не отличается от любого другого бойз-бэнда, но этот фанкам сфокусирован на Ван Ибо на заднем плане, и Чжу Илун думает, что понимает, почему — что-то в том, как Ибо двигается, выделяет его. Его техника в порядке: работа ног, в частности, четкая и точная, но дело не в ней. В его движениях есть что-то своеобразное, и оно не замаскированное, очевидное. Большинство тренировок рассчитано на то, чтобы сделать танцоров как можно более похожими, сгладить все различия. Ибо, кажется, сохранил их; изучил эти различия и акцентировал. Чжу Илун не очень хороший танцор, совсем нет, но он знает кое-что о работе тела, не в последнюю очередь благодаря годам занятий боксом и муай-тай. И он восхищен. Поэтому он ставит видео на паузу (Ибо застыл в развороте), чтобы немного подумать, а затем прокручивает его целиком еще раз. Тело Ибо не идеально, и это естественная часть его самого; его туловище длинное и плоское, ноги почти абсурдно худые, но он явно много работал, чтобы собрать все это в гармоничное текучее целое. Конечно, любой достойный танцор K-pop умеет ухмыляться и двигаться таким образом, что аудитория будет пялиться. Но помимо этого, Ибо танцует так, будто он преодолел нечто. Этот дискомфорт присутствует, виден в каждом движении. Он танцует так, как люди говорят на языке; он владеет им, он что-то говорит. Чжу Илун долго сидит, ни о чем особо не думая. Его чай остывает в чашке.

***

Следующие несколько недель представляют собой череду дневных фотосессий и вечерних приемов, так что под конец Чжу Илун совсем вымотан, хотя ему и удается оставаться в хорошем настроении. Прошло много времени с тех пор, как он мог просто валяться дома в спортивных штанах и играть в видеоигры, и он скучает по тем дням, хотя, конечно, рад, что есть так много работы и возможность выбирать роли. Он устал эмоционально, почти до предела. Но не смеет замедлиться. К счастью, найм Ван Ибо оказался одним из самых удачных решений из тех, что не были связаны с работой. Оскар и Кола сразу же полюбили его. Вероятно, потому что Ибо пришел на собеседование с полным карманом собачьих лакомств и безошибочно определил, где нужно почесать Оскара. — Мне нравятся королевские пудели. Они умные, — говорит Ибо, и знакомство с породой идет ему в плюс. На нем синяя рубашка и галстук, брюки цвета хаки и кроссовки Nike, у него растрепанные каштановые волосы. Галстук и брюки коротковаты, будто он все еще растет. Чжу Илун пытается вспомнить, сколько ему лет. Двадцать? Двадцать один? — Удивительно, что тебе удается держать их в городе. — Им действительно нужно много активности, — признает Чжу Илун. Словно по сигналу, Кола бежит за своей любимой пищалкой из коробки и кружит между ними, пританцовывая и хвастаясь перед новым человеком. — Ты ей понравился. В этот момент кто-то другой мог бы пошутить или попытаться сделать комплимент собаке или ее владельцу. Ибо же только улыбается и берет у нее пищалку, уводя сначала руку, а потом позволяя Коле забрать игрушку обратно. Ибо не любитель смотреть в глаза, и Чжу Илун не против; если раньше он и беспокоился о том, что Ибо может иметь планы использовать его, то больше нет. Ибо говорит, что смотрел «Guardian», и ему понравилось, но в остальном, кажется, его не волнует известность Чжу Илуна, хотя он с готовностью соглашается с подпиской о неразглашении и ограничениями в отношении телефонных номеров и кодов дверей. Ибо неразговорчив, и это тоже нравится Чжу Илуну. Он начинает приходить еще позже на этой неделе. У Ибо, кажется, есть хобби, и он не сидит все время в телефоне — обычно читает учебники или пишет что-то в желтом блокноте, когда Чжу Илун возвращается домой. Если честно, он его практически не замечает. Это сезон наград, и он занят допоздна почти каждый вечер. Все, на что хватает его внимания, — выяснить, что Ибо не позволяет собакам мочиться на пол. Оказывается, Ибо совсем не умеет готовить, портит даже самые незатейливые овощные блюда, даже обычную фасоль и баклажаны с чесноком; но он вполне способен заказывать доставку, и у них быстро вырабатывается привычка, что он всегда делает это, как только Чжу Илун пишет, что возвращается. Удивительно приятно заходить в квартиру с холода, когда внутри ждут горячая свежая еда и чистое, разложенное белье. Чжу Илун не понимает, как он так долго обходился без помощи. Он также удивлен, как он так долго оставался без человеческого общества; улыбки Ибо редки, но они вспыхивают время от времени, Чжу Илун привыкает к ним и улыбается в ответ. Ибо тихо убирается на кухне и уходит, как правило, уже ночью, через некоторое время после того, как Чжу Илун засыпает. Однажды он уезжает на неделю (K-pop группа заканчивала тур, когда один из танцоров получил травму), и Чжу Илун успевает затосковать — лапша в коробках пересолена и все носки непарные. Одна неделя превращается в две, — по-видимому, из-за серьезной травмы танцора Ибо должен остаться до конца тура. К счастью, только на одну неделю дольше. Чжу Илун слишком занят, чтобы заботиться о собаках, поэтому он оставляет их у своей матери и возвращается в Пекин один. Квартира кажется ему пустой и выпотрошенной. Он ложится спать как обычно, ничего вроде бы не изменилось, но простыни и одеяло холодные и колючие; в итоге он засыпает на диване с включенным телевизором, и у него насморк. Он все время не в духе, разбивает любимую кофейную чашку и даже вынужден переделывать съемку, потому что ужасно выглядит. Каким-то образом у него выходит оставаться самим собой, веселым и почтительным, вежливым до изнеможения, но только благодаря давней привычке и тупому инстинктивному знанию, что в конце концов Ибо вернется и наведет порядок в его жизни. Вечер, когда он возвращается с презентации бренда и обнаруживает, что его ждут вощеные коробки доставки, а Ибо отрывается от своих записей с бесхитростной рассеянной улыбкой, — это лучший вечер чуть ли не за месяц. — Вонтоны со свининой, — вместо приветствия говорит Ибо. Оскар трется о ногу Чжу Илуна и с обожанием смотрит на него. — Как тур? Ибо встряхивает волосами, которые, кажется, отросли. — Тяжеловато. Но все хорошо. Агентство говорит, что я могу получить по итогам несколько прослушиваний. — Это здорово, — говорит Чжу Илун. Он снимает пальто и шарф и старается не думать о том, что будет делать, если Ибо заберут у него на срок больший, чем несколько недель. Один лишь его силуэт у кухонного стола заставляет что-то внутри Чжу Илуна расслабляться. Позже на той же неделе случается первый раз.

***

Он с комфортом располагается на диване после долгого дня, читая биографию Ай Вэйвэя, все еще в брюках и классической рубашке, слишком уставший, чтобы встать и начать вечерний ритуал двойного очищения и увлажнения, хотя контактные линзы уже начинают его беспокоить. Закрыв на секунду глаза, он понимает, что так намного приятнее, закладывает в книге место, где закончил чтение, и дает ей упасть рядом. Ибо слоняется по кухне, моет рисоварку и убирает после ужина, жует редис, тихонько напевая себе под нос и немного скользя на носках по полу. Чжу Илун поглядывает в его сторону, начиная дремать. Собаки спят, свернувшись калачиком на своих лежанках, до утра им ничего не понадобится. В какой-то момент он, должно быть, уснул, потому что открывает глаза и видит Ибо, присевшего перед ним. Рука Ибо лежит на его колене. — Чжу лаоши? — Ты не должен меня так называть, — говорит Чжу Илун, чувствуя себя старым. — Ты должен встать, — это все, что Ибо отвечает. Он даже не может ничего произнести; он слишком расслаблен, слишком расслаблен, суставы расслаблены, мышцы расслаблены, поэтому он почти не реагирует, когда Ибо кладет вторую руку ему на другое колено. — Ты выглядишь усталым. — Долгий день, — говорит Чжу Илун и зевает. Руки Ибо поднимаются к верхней части его бедер, ладонями касаясь квадрицепсов сквозь тонкую шерстяную ткань. Это приятно. — Твои линзы, — напоминает ему Ибо, слегка надавливая большими пальцами. Чжу Илун подавляет стон. — Через минуту, — начинает Чжу Илун; или собирается сказать, или что-то в этом роде, когда длинные ноги Ибо грациозно подгибаются под ним, пока он усаживается на ковер. Чжу Илун наблюдает, как Ибо снимает с него сначала один носок, затем другой, массируя его лодыжки сильными пальцами; подъем, свод стопы. Это тот момент, когда он должен отстраниться или что-то сказать; это определенно выходит за рамки. Он словно парализован. Он лежит неподвижно, сердце бьется в груди медленно, а происходящее видится будто издалека, из-под полуприкрытых век. Ладони Ибо скользят вверх по его икрам к коленям, затем останавливаются в нерешительности. Не задумываясь, Чжу Илун раздвигает ноги, приглашая. Ибо облизывает губы и проводит руками по внутренней стороне бедер Чжу Илуна. Кончики пальцев рисуют круги на ткани брюк. Читая мускулы, думает Чжу Илун, проверяя, прислушиваясь. Чжу Илун чувствует его трепет, но не собирается облегчать задачу. И остается совершенно неподвижным. Ибо сглатывает, заметный выступ его адамова яблока двигается, потом он с сосредоточенным лицом тянется к пряжке ремня Чжу Илуна. Он расстегивает ее быстро, без суеты, потом берется за молнию брюк. Чжу Илун вдруг думает о том сольном танцевальном видео Ибо, где он сползает на пол с повязкой на глазах и поднимается обратно, используя только мышцы корпуса, в нем все напряжено, уверенно и его движения точны. Чжу Илун мог протянуть руку и остановить его. Он этого не делает. На улице идет мелкий непостоянный дождь. Он начался, когда Чжу Илун вышел из театра, и перестал к тому моменту, когда он добрался до квартиры, и с тех пор то шел, то прекращался. Он знает, что сейчас два часа ночи, потому что в этот момент включаются разбрызгиватели на лужайке снаружи, добавляя к неровному шуму дождя свое тихое шипение. Глаза Ибо теряют фокус, его щеки краснеют. Ибо расстегивает брюки Чжу Илуна, у него перехватывает дыхание, когда он скользит рукой внутрь. Чжу Илун позволяет ему. Он позволяет Ибо провести ладонью по волосам на животе, залезть внутрь боксеров. У него вообще нет эрекции. Ибо наклоняется вперед, вытягивая шею, а Чжу Илун продолжает позволять ему, позволяет Ибо вытащить его и взять в рот, позволяет Ибо закрыть глаза и сомкнуть губы вокруг и просто удержать его на мгновение. Когда Ибо начинает сосать, нежно, но уже серьезно, Чжу Илун останавливает его. — Оставайся так. Глаза Ибо расширяются, но он издает тихий звук в знак согласия, растерянный, но сразу понявший, что ему говорят. Он успокаивается, усаживается между ног Чжу Илуна и держит его во рту. Чжу Илун не мог бы пошевелиться, даже если бы его заставляли. И, что невероятно, он действительно начинает засыпать. Звук разбрызгивателей снаружи смешивается с шорохом потока машин по мокрым от дождя улицам, собаки сонно дышат, тихое пыхтение обогревателя включается и выключается. Ибо сглатывает, опускает одну руку, чтобы вытереть подбородок, упирающийся в обивку, но потом возвращает ее на внутреннюю сторону бедра Чжу Илуна. Словно чужую, Чжу Илуну удается поднять руку и запустить ее в волосы Ибо, такие же шелковистые, как и на вид, без всяких средств, пряди выскальзывают из его пальцев. Обычно он укладывает волосы, и Чжу Илун недоумевает, почему сегодня они только вымыты. «Он хороший мальчик», — думает он отстраненно, и это последнее, что какое-то время существует для него. Невообразимо, но он засыпает с запрокинутой головой, сидя на диване, пока его член во рту у другого мужчины. Когда он просыпается, в его руке зажата пластиковая коробка для контактных линз. Его штаны все еще расстегнуты, а Ибо свернулся калачиком на ковре у его ног и, очевидно, спит. Глаза Чжу Илуна кажутся раздраженными и пересохшими, и он бы злился на себя за то, что заснул в линзах, но не может даже расстроиться. Потому что вот он, Ибо, красивый даже во сне, голова на декоративной подушке, ладони примерно сложены под щекой. Чжу Илун садится ровнее и потягивается, чувствуя, как сходятся лопатки, а ребра немного тянет от напряжения. Он тихо встает и обходит Ибо, думая, не переместить ли его, но не хочет будить. Когда он, наконец, выходит из ванной, вытирая влажную границу роста волос маленьким полотенцем для рук, Ибо все еще спит, поэтому он просто оставляет его там. В пределах досягаемости есть одеяло, и в любом случае Чжу Илун не хочет, чтобы он пытался вернуться домой так поздно. Может быть, он переберется на диван в какой-то момент. На следующий день Чжу Илун просыпается, как обычно, около полудня, вся посуда убрана, а в кофейнике есть кофе. Он пьет его и гадает, куда же делся его создатель.

***

В колледже у Чжу Илуна была подружка, тоже с киноведческого, которая хотела, чтобы он ударил ее, связал, унизил. Она клялась, что действительно хотела этого, что не боялась его. Зато боялся он. Боялся сделать ей больно или чего-то другого, чего-то смутного и неизвестного. В конце концов он не смог этого сделать, и они расстались. Днем он снимает промо и берется за дневник время от времени, но не может облечь в чернила, описать словами то, что произошло между ним и Ибо прошлой ночью. Он слышал о таких вещах, знает, как это называется, но не может заставить себя думать об этом таким образом, не говоря уже о том, чтобы записать. В конце концов он прекращает попытки. Это был не секс — его у Чжу Илуна было предостаточно, в основном с женщинами, от легкомысленных и исключительно плотских связей до длительных отношений, добрых, нежных и надежных. Он нежен со своими любовниками. Старается быть деликатным и внимательным к их потребностям. Это вообще не то. Это что-то совсем другое, он не знает, в чем дело может быть, просто в явном физическом присутствии. В том, как прост способ, которым Ибо пытается позаботиться о нем, с его недостаточно острым и переваренным мапо тофу и чистыми, аккуратно сложенными футболками. Он думает о том, как молчаливы они по вечерам, легко передвигаясь мимо друг друга по квартире. Он так привык делить пространство с Ибо, что это может оказаться еще одним проявлением этого способа. И он говорит себе то, что хочет услышать, вместо того чтобы остановиться. Что бы это ни было, в конечном итоге он теряет над этим контроль. Он ожидает неловкости, когда возвращается вечером домой, но Ибо, как всегда, что-то строчит в своем блокноте, упираясь ногами в перекладину кухонного стула. Кола громко топочет на линолеуме, обрадовавшись его появлению, а Оскар стоит немного в стороне, яростно виляя хвостом. Он наклоняется, чтобы поцеловать их в макушки, уже чувствуя себя лучше. На столешнице стоят любимая миска и тарелка Чжу Илуна, сверху палочки для еды и что-то похожее на соус хойсин сбоку. — Я заказал блины, — говорит Ибо, и Чжу Илун чувствует их запах, ароматную гречку и зеленый лук. — Они восхитительно пахнут, — признает он. — Ты должен присоединиться ко мне. Ибо присоединяется. Они тихо едят вместе. Для человека с нулевым процентом жира Ибо уничтожает невероятное количество блинов, а Чжу Илун позволяет себе ненадолго задуматься о метаболизме в молодости. Оказывается, что Ибо почти двадцать, что он не учится в университете, а самостоятельно изучает корейский и английский языки и пытается писать тексты песен. Что он хочет быть актером, но также хочет когда-нибудь принять участие в Street Dance of China. Чжу Илун слушает и наблюдает за лицом Ибо, за тем, как его глаза загораются янтарным огнем, когда он говорит о би-боях и вакерах, крампинге, поппинге и локинге. Пока они разговаривают, Чжу Илун делает то, что делает редко: помогает Ибо мыть и убирать посуду. Им должно быть неудобно вдвоем на маленькой кухне, но это не так. Потом Ибо извиняется, что пора вести собак на последнюю вечернюю прогулку, и уходит. У Чжу Илуна внезапно пересыхает во рту. Он садится на диван, где сидел накануне вечером, снова встает. По крайней мере, решает он, можно снять контактные линзы и приготовиться ко сну. Он умывается, чистит зубы, пользуется зубной нитью, наносит сыворотку под глаза. Он откидывает одеяло, говорит себе лечь в постель и заснуть. Но его тело не слушается; он уже начал раскрываться чему-то навстречу, с желанием только прикосновений и человеческой близости. Слюна скапливается у него под языком, а ладони пульсируют. Он изнывает от неизвестности. Он не знает, что делать. У него сводит челюсти. В конце концов он сдается, просто идет в гостиную, садится на диван и бездумно ждет. Ибо возвращается и вешает поводки, угощает собак лакомством и выключает свет в коридоре. Когда он входит в гостиную и видит молча сидящего Чжу Илуна, его лицо смягчается, и он, не колеблясь, ступает между его раздвинутых ног и снова опускается на пол. На этот раз он прислоняется щекой к колену Чжу Илуна, не глядя ему в глаза, и теребит манжеты его брюк. 

— Чжу лаоши, скажи, если… — Да, — говорит Чжу Илун, едва дыша. На этот раз он чувствует себя еще лучше, безопаснее, полнее. Чжу Илун зарывается руками в волосы Ибо, и на этот раз Ибо издает низкое, сонное, удовлетворенное мычание. Чжу Илун не может понять, почему его член не встает во рту красивого молодого человека, пока он нежно сосет его. Но между ними так тихо, так спокойно и непринужденно, только точки соприкосновения тел. Ибо держит его во рту тепло и легко, и после его влажных губ немного прохладно. На этот раз Ибо засыпает. Чжу Илун долго не отпускает его, мягко гладя по волосам. Наконец он кладет руку ему на щеку, нежно будит его; предлагает отвезти его домой. Мокрый член Чжу Илуна выскальзывает из губ Ибо в шокирующе холодный воздух. — Нет, — говорит Ибо и зевает с виноватым видом. — Все в порядке. Это правда недалеко, и я люблю кататься на скейтборде по ночам. Он вытирает подбородок внутренней стороной футболки, губы блестят от слюны, и Чжу Илун впервые чувствует прилив желания. Он хочет засунуть пальцы в рот Ибо, хочет заставить его умолять — о чем угодно. Он не знает, чего именно хочет, но это плохо, что бы это ни было. Это неправильно. Что только заставляет его хотеть этого еще больше. Ибо надевает кроссовки и уходит, а Чжу Илун с трудом засыпает, сбрасывает одеяло с кровати, натягивает его снова, лежит без сна в темноте, внезапно беспокоясь о том, что Ибо недостаточно платят. Чжу Илун понятия не имеет, сколько Ибо зарабатывает и даже как именно ему платят. На самом деле он не распоряжается своими деньгами лично. Как какой-то странный монах, думает он. Он не выписывал чеков и не оплачивал счетов годами. Он думает: если мы собираемся продолжать, я должен перестать ему платить. Но это кажется несправедливым — уволить Ибо и лишить того, что, как подозревает Чжу Илун, является значительным источником дохода, когда он не сделал ничего плохого и на самом деле великолепно справляется со своей работой. В действительности, человек, которого должен уволить Чжу Илун — это он сам. Но он не знает, как это сделать. Или он должен платить Ибо больше; но это тоже небезопасная мысль. Может быть, ни одна мысль больше не является безопасной. И если он перестанет платить Ибо, Ибо перестанет приходить. Он считает, что у него должны были быть более четкие границы, чтобы этого не произошло. Но они у него были, и это все-таки произошло. У него всегда были хорошие границы, но он позволил Ибо зайти за них, и он знает, что это не нормально. Так почему? Думает он, не замечая, что встал с постели и стоит у стола под окном, может быть, ищет чековую книжку, которую не видел сто лет. Он долго смотрит вдаль, не видя линии горизонта, затем склоняется над столом и упирается лбом в тыльную сторону своей руки на его краю, продолжая думать. Чжу Илун смотрит в пол в темноте, затаив дыхание, в поисках ответа. Так зачем я это сделал. Зачем я делаю это с ним. Ответ расстраивает его еще больше. Потому что я хочу.

***

Это остается таким же простым некоторое время. Просто Ибо держит его во рту вечерами, легко и непринужденно. Иногда несколько минут, иногда час, иногда один или оба могли задремать. Ибо наклонял голову набок и прислонялся щекой к бедру Чжу Илуна. Это становится их привычкой, чем-то не обсуждаемым, частью текстуры вечера, точно так же, как радостный лай Оскара, приветствующего его у двери, или взбудораженные сопящие поцелуи Колы, пахнущие мятой от угощений, которые дает ей Ибо. Быстрый взгляд Ибо, полуулыбка, прежде чем он снова склоняется над блокнотом и предлагает то ужасное, что приготовил на ужин. Ибо такой отвратительный повар, что лучше вообще не пускать его на кухню; но Чжу Илуна это не волнует. На него приятно смотреть, и он хорош. И вот как это изменяется. Однажды вечером, когда Чжу Илун гладит Ибо, проводя кончиками пальцев по раскрасневшейся щеке, он случайно хвалит его. — Ты такой хороший мальчик, — говорит он хрипло, и Ибо издает высокий испуганный звук и рефлекторно сглатывает. А Чжу Илун в ответ дергается и входит глубже. Они так и замирают, глаза Ибо широко раскрыты, а лицо неподвижно; они смотрят друг на друга и не двигаются, пока Ибо, наконец, не отстраняется и, пробормотав оправдание, встает, чтобы уйти. На следующий день все рассыпается. Обычно Чжу Илун сбрасывает обувь и какое-то время проводит в прихожей — снимает пальто и галстук, ерошит волосы, не спеша перебирает почту, начинает расслабляться после дня. Но на этот раз он даже не успевает разуться. Он едва запирает за собой входную дверь, а Ибо уже стоит прямо перед ним, уже на коленях, дергая пряжку его ремня дрожащими пальцами и глядя отчаянным взглядом. Что-то случилось, думает Чжу Илун; что-то не так, но у него нет времени спросить, потому что Ибо стягивает с него штаны и боксеры ровно настолько, чтобы опуститься на него, сомкнув губы вокруг основания и на этот раз всасывая. Он сосет сильно, работая еще и языком. «Он делал это раньше», — впервые думает об этом Чжу Илун. Он вздрагивает, впиваясь пальцами в плечи Ибо, чтобы удержать равновесие, и сдается — приваливается спиной к ближайшей стене и позволяет Ибо получить это, что бы это ни было, что бы ему ни понадобилось. Несмотря на усталость, у него начинает вставать от напора ощущений, и Ибо не отступает, сосет и сглатывает, сглатывает снова, приспосабливая язык и горло, чтобы взять его целиком. Чжу Илун закрывает глаза, запрокидывает голову, борется за дыхание. Убирает волосы Ибо с лица. Тянется вниз, чтобы потрогать его втянутые щеки, проследить изгиб брови. Он открывает глаза, чтобы посмотреть вниз, и почти жалеет об этом. Ибо стоит на коленях, сжав руки в кулаки, тяжело дышит через нос и выглядит абсолютно грязным, униженным и великолепным. Его губы растянуты и красны, румянец горит на щеках, а слюна стекает к подбородку. Его зрачки расширяются, когда он смотрит на Чжу Илуна, и его глаза полны слез. Чжу Илун думает, потрясенный собой: «Я собираюсь его погубить». Он едва осознает эту мысль, прежде чем схватить Ибо за воротник футболки и потащить его в комнату. Ибо, спотыкаясь, успевает вытереть рот тыльной стороной ладони, когда Чжу Илун толкает его на диван, прижимает к спинке и становится на колени над ним, оседлав его бедра, его штаны застряли на одной лодыжке, его пальцы впиваются в это длинное тонкое горло. Будет синяк. Ему все равно. — Возьми, — говорит он. Голос звучит взволнованно и напряженно. Ибо берет. Он кашляет, давится, Чжу Илун отступает ровно настолько, чтобы позволить ему сделать крошечный глоток воздуха, а потом безжалостно вдавливается вперед, пока губы Ибо снова не обхватывают основание его члена, а его лицо не становится розовым, залитым слезами. — Используй свои руки. Не хватайся за меня. Ибо стонет, закрыв глаза, и повинуется. Одной рукой обхватывает член, но другой продолжает сжимать бедро Чжу Илуна для равновесия. Теперь Чжу Илун может толкать, и он должен, потому что, боже, какая это сладость, эти звуки, то как Ибо скулит и задыхается и хватает ртом воздух, резкое горячее давление его рта, когда он сосет, и ощущение задней стенки горла, это хорошо, так хорошо, и он не может поверить, что делает это, но кладет руки на затылок Ибо и толкает себя еще глубже, просто теряется в этом, каждое движение грубое и настойчивое, его собственное дыхание хриплое и резкое. Он уже близко, когда Ибо отпускает бедро Чжу Илуна и с обезоруживающей осторожностью прикасается к нежной коже его яиц, а затем покачивает их на ладони. Этот шепот ощущения, его неожиданная сладость — вот что его доводит. У него хватает времени только запустить пальцы в волосы Ибо, чтобы удержать его на месте чтобы он кончил в горло, сжав губы, чтобы ни один звук не вырывался из его груди. Случайное прикосновение зубов делает наслаждение еще более острым, и Чжу Илун едва ли осознает, что Ибо лихорадочно трет себя через одежду, задыхаясь и всхлипывая вокруг его члена. Ему все равно, ему все равно. Он сжимает голову Ибо обеими руками и трахает его, безжалостно, сильно кончая. Потом есть долгое пустое время, заполненное белым шумом. Чжу Илун не знает, где он и даже кто он. — Господи, — откуда-то говорит Ибо по-английски. Его голос звучит навсегда уничтоженным. Чжу Илун открывает глаза. Он лежит боком на диване, одна нога подогнута, штаны и боксеры наконец совсем сняты, рубашка собралась под мышками. Ибо в какой-то момент сполз на пол; он растянулся там, как морская звезда, полностью одетый, лицо все еще красное, из носа течет. Он бессознательно вытирает его футболкой. — Ты поел? — А что есть? — наконец говорит Илун. Он одергивает рубашку. — Лапша и суп, — говорит Ибо. Он садится и кашляет. Несколько раз прочищает горло. Проводит рукой по волосам и мотает головой, чтобы волосы упали правильно, шелковистые и послушные. Как и он сам. Пытается поправить джинсы и корчит гримасу. Чжу Илун тоже садится. Он думает предложить Ибо чистое белье, воспользоваться душем; но ему нравится мысль о том, что Ибо неудобно, что он весь липкий, и что это из-за него. Он не собирается слишком заострять на этом внимание прямо сейчас. Может быть, позже. Может быть. Он думает, что ведь ему должно быть сейчас стыдно. Но ничего плохого не чувствует. Просто непрекращающаяся нежность, переходящая в легкую неловкость; и голод.

***

После этого трудно не сделать это снова. Он хочет. Он хочет трахнуть Ибо в рот как только видит его. Но он не будет. У него есть границы. Больше он их не пересечет. Следующей ночью Чжу Илун заставляет себя не смотреть, как Ибо готовит, ходит, передвигается по квартире. Наклоняется, ловко поднимает книгу с того места, где она соскользнула на пол. Ибо закрывает книгу, не используя рук, только раскачивая ее в воздухе по аккуратной дуге, так что обложка закрывается сама по себе, кладет книгу в стопку на столе, выровняв ее края с другими. Изящная грация, экономичность движений вызывают волну возбуждения в паху Чжу Илуна. Он закусывает губу, ждет, ничего не делает. Вместо этого он предлагает Ибо снова поесть с ним. Когда они заканчивают с ужином, он спрашивает. — Что-то было не так, — Ибо не смотрит на него. — Вчера вечером. Ты можешь мне рассказать. Ибо долго стоит, складывая и разворачивая кухонное полотенце. Он перекидывает его через ручку духовки, тянет за концы, выравнивая. — Я не получил роль, — наконец говорит он. Разум Чжу Илуна включается. Он садится на один из кухонных табуретов, локти на стойке, один рукав наполовину закатан, а второй тут же забыт. — Что случилось? — Что ты имеешь в виду под «что случилось»? Я не знаю что, и я расстроился. Не знаю, наверное, я провалил прослушивание. — Для какой драмы это было? Ибо устало трет лицо. — Исторический. Шестьдесят серий. В первой им нужен был кто-то симпатичный и в то же время злой, чтобы запустить сюжет. Но, видимо, не я. — И что? — спрашивает Чжу Илун, но Ибо не смотрит на него. Он встает и подходит. Берет подбородок Ибо пальцами и поднимает его лицо. — И что? — Слишком взрослый, окей, — говорит Ибо, и в его глазах блестят злые слезы. — Они сказали, что я слишком взрослый. Но почему-то я всегда слишком юн, или слишком неопытен, или слишком холоден, или слишком рассудителен, недостаточно очарователен или не такой, как они хотели, спасибо, спасибо, что уделили время… Он делает при этом экстравагантные жесты, и Чжу Илуну приходится сдерживать смех. Ибо прекрасен в этот момент, несмотря на возмущение и слезы, настолько прекрасен, что Чжу Илуну приходится изо всех сил стараться, чтобы составить слова в предложение. — Ибо, ты мог бы спросить. Почему ты не обратился ко мне за помощью? Ибо смотрит в сторону, потом снова на него. — За какой помощью? — С твоим прослушиванием. — К тебе? — Да, конечно. К кому же еще? Ибо снова отворачивается, выражение лица настороженное. — Я бы не хотел тебя беспокоить. — Ты бы меня не побеспокоил, — говорит Чжу Илун. Он отпускает подбородок Ибо, только для того чтобы провести рукой вниз, к основанию горла. Глаза Ибо расширяются, но он позволяет обхватывать свою шею пальцами. — Я… ты знаешь, кто я. Ибо ничего не говорит. Слеза выливается и стекает по его щеке. Чжу Илун с жадностью вытирает ее. — Скажи это, Ибо. — Лонг-гэ, — говорит Ибо достаточно громко, чтобы его услышали. — Попробуй еще раз, — говорит Чжу Илун, его сердце гулко колотится в ушах. — Скажи это мне. — Гэгэ, — наконец произносит Ибо, поднимая голову, и это действует на Чжу Илуна как удар в живот. — Гэгэ, прости, я не должен был этого делать, я не хотел… — Тише, — говорит Чжу Илун, и тут Ибо оказывается в его объятиях, сворачиваясь и утыкаясь лицом в переднюю планку рубашки Чжу Илуна, делая ее горячей и мокрой от слез, с которыми он все еще борется, сердится, и Чжу Илун держит его, ошеломленный, словно у него в руках что-то хрупкое, что-то еще не раскрывшееся, что-то, что он может сломать. Ему нравятся слезы Ибо, его слабость. Он хочет заставить его плакать, чтобы он мог обнимать его вот так. Это желание скручивается низко в животе, темное и уродливое. — Ш-ш-ш, — говорит он и обнимает Ибо за плечи, чувствуя, как они содрогаются от сдерживаемых рыданий. — Все в порядке. Я тебе помогу. Ты же знаешь, что я помогу тебе.

***

Они занимаются этим в течение следующих нескольких недель. Он его не трахает. Вместо этого они берут три или четыре пьесы для прослушиваний и разбивают каждую из них на сцены, а затем еще дальше: мотивы, движения, микровыражения. Ибо лучше разбирается в комических моментах, чем мог бы предположить Чжу Илун; его сухая интеллигентность проявляется ясно, и он одарен реакцией, как и должно быть у хорошей фотомодели. Утонченную скорбь он может передать лишь приоткрыв губы, отвернув лицо в сторону, легко прикрыв глаза. Чжу Илун не может понять, в чем могла быть проблема с его прослушиваниями. Возможно, это просто отсутствие опыта, или они действительно решили, что он уже слишком взрослый для этой роли. Еще Ибо точен и в чем-то перфекционист. Если бы Чжу Илуну пришлось угадывать, он бы предположил, что Ибо раздражают слабые партнеры по сцене, но Чжу Илуна — нет. Поэтому, когда они переходят к читке, он великодушен; освобождает пространства для игры Ибо, позволяя ему занять место. И Ибо это делает, к его удивлению. Ибо действительно хорош, на самом деле хорош. Чжу Илун не ожидал, что настолько. Он долговязый, но все его физические проявления тщательно контролируются. И когда он говорит, у него низкий голос, баритон, почти шепот, хриплый и еще немного приторный, но это пройдет, и он будет звучать как настоящая кинозвезда, если захочет. Он узнает больше об Ибо — о том, что у него было заболевание сердца, когда он был маленьким. Что он ненавидит насекомых. Что он не может заснуть в темноте, что у него всегда должен быть включен свет, потому что он боится привидений. Чжу Илун не смеется над ним; после того, как они репетируют допоздна, Ибо обычно сворачивается калачиком в изножье его кровати, а Чжу Илун учится спать с включенным светом в ванной, просачивающимся в спальню. Когда Ибо просыпается, его почти всегда уже нет. Они не занимаются сексом, нет даже прикосновений. Чжу Илун добр и полезен. Какое-то время. Он пытается растормошить Ибо в игре. Уже поздно, вторник, и они в гостиной; Чжу Илун расстегнул рубашку, и оба рукава закатаны, а на Ибо одна из его огромных толстовок и нелепые мешковатые штаны, которые он предпочитает. Страницы из сценария разбросаны повсюду, поскольку они прорабатывают разные трактовки, пытаясь найти подходящую. Ибо произносит реплики Лесли Чун из финала «Прощай, моя наложница», и запарывает их. Чжу Илун разочарован и хочет поддразнить его, разозлить, попытаться получить от него дополнительную энергию. Если у Ибо и есть недостаток, так это то, что он удерживает концентрацию только до тех пор, пока это по его мнению необходимо. А если Чжу Илун раздражается, пытаясь заставить его повторять сцену слишком много раз, мысли Ибо рассеиваются и его энергия уходит в воздух. Это происходит только из-за отсутствия опыта — ему не приходилось делать дубль за дублем, за дублем, за еще дублем, но Чжу Илун может отучить его от этой привычки сейчас, прежде чем она действительно сможет ему навредить. — Еще раз, — говорит Чжу Илун. — Попробуй снова. Начни с… — он смотрит на страницу. — Ваше величество, дайте мне ваш прекрасный меч! — Но почему, — протестует Ибо. — Что я делаю не так? — Я тебе не верю, — говорит Чжу Илун. — Это не продажа энергетических напитков, понимаешь? Это не подписка на WeTV. Это последний раз, когда она видит своего возлюбленного живым. — Я это знаю, — раздраженно отвечает Ибо и бросает сценарий. — Что еще ты от меня хочешь? — Еще раз, — говорит Чжу Илун и протягивает ему свой экземпляр. — Прочитай это. Отсюда. — Ваше величество, дайте мне ваш прекрасный меч, — деревянным голосом произносит Ибо. Именно это имеет в виду Чжу Илун. Когда Ибо решает, что с него достаточно, он просто устраняется. Но он не сможет провернуть этот фокус на съемочной площадке не вызвав гнев режиссера. Чжу Илун очень хочет проявить гнев прямо сейчас. Вместо этого он теснит Ибо, влезает в его пространство. Он не высок, но может быть напористым; он знает это о себе. — Прочти еще раз. — Зачем? — говорит Ибо. — Ты придираешься. Я не могу… — Еще, — говорит Чжу Илун железным голосом. — Ваше величество, — говорит Ибо все еще инертно и раздраженно, — дайте мне ваш прекрасный меч. — Заново. — Ваше величество, дайте мне… — и на этот раз в нем слезы, возможно, злые слезы, но правильные, — думает Чжу Илун, — ваш прекрасный меч! — Нет, — говорит Чжу Илун, его лицо так близко к лицу Ибо, что он чувствует его дыхание. — Ты не должна кончать с собой. — Мой король, — говорит Ибо, и теперь он готов заплакать, Чжу Илун ясно слышит, — отдай мне свой драгоценный меч. — Нет! Ты не должна… — Войска входят в город, — сдавленно говорит Ибо. 

— Где? — говорит Чжу Илун, но не отворачивается. Ибо смотрит прямо на него, пока сам вытаскивает меч из воздуха, а затем раздается стук лезвия о помост. Они оба это слышат, думает Чжу Илун. Он шепчет, а не кричит, ее имя: — Деи! — Затем едва слышно: — Доуцзы... Вот и все, конец сцены. Но они все еще стоят на своих местах, будто не могут сдвинуться. Чжу Илун протягивает руку и забирает сценарий из не сопротивляющейся руки Ибо. Он ушел от желания дать ему пощечину к желанию поцеловать его. Он не делал ни того, ни другого все эти недели. Ибо смотрит на него потрясенными широко раскрытыми глазами, тяжело дыша. — Так было лучше? «Было ли это лучше», — думает Чжу Илун. — «Это было бесподобно». 

— Спроси себя, — коротко говорит он вместо этого и отворачивается.

***

В то время как Чжу Илун проводит частные уроки актерского мастерства, Ибо, очевидно, хотел бы, чтобы их вечера шли в другом направлении. Чжу Илуну требуется несколько дней, чтобы заметить, как Ибо становится все более беспокойным, раздражительным и едким, вечно с колкостями, даже если произносит их в сторону. Однажды он захлопывает дверь шкафа ногой. На кухне он всегда носил фартук, но теперь просто вытирает руки кухонным полотенцем и не меняет его, что Чжу Илун считает отвратительно антисанитарным. Он странно рассеян: забывает отжать губку, кладет ножи в посудомоечную машину остриями вверх, оставляет молоко на столе скисать. Тем не менее, Чжу Илуну так и не приходит в голову, что Ибо мог делать все это намеренно, привлекая его внимание. До ночи рисоварки. Рисоварка японская, одно из тех излишне сложных приспособлений с кавайным личиком на крышке, которое играет Баха, если ты забываешь нажать на следующую кнопку, и вообще выключается, если нажимаешь не на ту. Таким образом, почти невозможно ошибиться, если только ты не забудешь включить ее в сеть, что, по-видимому, и сделал Ибо. Вернее, не сделал. — Ван Ибо, — говорит он, не оборачиваясь, потому что не уверен, что сможет совладать с лицом. — Почему ты не приготовил рис? — Да, — рассеянно говорит Ибо. Он за кухонным столом, делает домашнее задание по корейскому. В сползающей с плеча рубашке и рваных джинсах, полностью открывающих колени. Чжу Илун не может смотреть на голую кожу его ног, не желая, чтобы он встал на колени, и стоял, пока не станет больно. Он не знает, что делать с этой мыслью, поэтому просто игнорирует ее. — Нет, — говорит Чжу Илун, — ты этого не сделал. — Он держит отключенный шнур. — Это не так уж и сложно. И это одна из очень немногих вещей, о которых я прошу тебя. Может, ты начнешь интересоваться своей настоящей работой, хотя бы столько же, сколько своими хобби? — он придает этому слову ненужную окраску. На самом деле, он не знает, почему так разозлился. Он никогда не злится, никогда. И обычно он так старается смотреть на Ибо нежно, улыбаться, извиняться без слов за все плохие вещи, которые он уже сделал, за все плохое, что еще осталось в его сердце. Просто он дома всего на час, сегодня вечером у него мероприятие, которое его беспокоит, и все, чего он хотел, это тарелку чертового риса. — Да, ладно, конечно, — говорит Ибо, но даже не поднимает глаз, и что-то в Чжу Илуне щелкает. — Да, ладно, конечно, — говорит он ему в ответ, имитируя его интонации, и протягивает руку, чтобы захлопнуть учебник. Голова Ибо поднимается, и их взгляды встречаются. — Что за черт? — Извини, я прерываю твое хобби? — Это не… Ладно, это… — Правильно, я забыл — ты собираешься стать кумиром K-pop в своем возрасте, поэтому тебе нужно быть эгье на языке, на котором ты не говоришь, а ты даже рис не можешь приготовить. — Я могу приготовить рис, — говорит Ибо, и его спокойствие переходит в слабую тревогу. Чжу Илун отодвигает книгу. — Слишком поздно. Вместо этого ты можешь заняться кое-чем другим. — Он неторопливо разворачивается и шарит в шкафу в поисках того, что ни разу не понадобилось ему с момента переезда: старой пекинской телефонной книги. Достает и со стуком кидает ее на столешницу. Справочник пахнет плесенью и пылью, и он понятия не имеет, почему не выкинул его до сих пор, но вот он. Ибо смотрит на него в замешательстве. — Тебе так нравится копировать, — говорит Чжу Илун. — Так копируй. Он открывает его, пролистывает, пока не находит то, что хочет, и сует Ибо. — Начинай отсюда. — Ты же не серьезно? — спрашивает Ибо. Телефонная книга открыта на Ван. — Это займет у меня год. — Тогда тебе лучше начать, — отвечает Чжу Илун и включает рисоварку. Если Ибо и протестует, Чжу Илун этого не слышит; он уходит принять душ и переодеться, и возвращается на кухню только полностью одетым для выхода. По крайней мере, Ибо не облажался с химчисткой, так что у Чжу Илуна есть свеженакрахмаленная рубашка. Он появляется, застегивая манжеты, и то, что он видит, вызывает у него медленный шок. Ибо все еще стоит рядом со столом с ручкой в руке, и с какого-то ракурса может показаться, что он старательно копирует целые пекинские кварталы с фамилией «Ван», но с того места, где стоит Чжу Илун, видно, что на самом деле ширинка Ибо расстегнута, его член торчит из джинсов, и он медленно, но с нажимом дрочит. Он поднимает и поворачивает голову, без тени стыда встречается глазами с Чжу Илуном, рука все так же двигается. — Мне стало скучно. Чжу Илун обретает голос. — Это не входило в задание. — Твое задание — фигня. — Ибо отклоняется от стола, стоя вполоборота к Чжу Илуну, и другой рукой полностью расстегивает ширинку, обрамляя свой член буквой V из собранной ткани и темных волос. Все уже налитое, покрасневшее и непристойное. И Ибо, кажется, знает, как он выглядит, кусает губу и откидывает волосы назад, глядя в глаза Чжу Илуну с вызовом. Итак, это игра. Ему не нравится наказание, которое он заслужил, поэтому он пытается подтолкнуть Чжу Илуна наказать его по-другому. — Понятно, — говорит Чжу Илун. Он улыбается, его самая обезоруживающая, бесхитростная улыбка, которая доходит до его глаз и расширяет их еще больше. — Ты бы предпочел другое? — Возможно, — выдыхает Ибо. Его рука ускоряется, просто постепенно. — Перестань себя трогать, — говорит Чжу Илун и делает к нему шаг, потом еще один. — «Предоставь это мне», — думает он, но не произносит вслух. Ибо подчиняется, хотя ему явно сложно это сделать. На кончике его члена яркая капля предэякулята, и она стекает, когда он отпускает член. — Спусти штаны и положи руки на столешницу. — Опять же, Ибо делает то, что ему говорят. Однако Чжу Илун видит, что это больше из любопытства, чем по какой-либо другой причине. Это вот-вот изменится. Чжу Илун подходит к нему сзади, но не касается. Он не собирается рисковать тем, что его парадные брюки помнутся или испачкаются. — Подними футболку. После краткой паузы, пока Ибо решает, что делать, он засовывает в рот подол своей слишком большой футболки и кладет ладони на кафельную столешницу, слегка склонившись вперед. Теперь Чжу Илун прекрасно видит его обнаженную стройную талию, впадины на пояснице, тугую высокую задницу скейтбордиста. Он оценивает это мгновение, прежде чем нанести первый удар. Ибо хмыкает и качается вперед под своим весом. Чжу Илун занимается боксом со времен колледжа — он умеет бить. У Ибо не так много задницы, поэтому он целится в те несколько дюймов, которые имеют наибольшую амортизацию, и снова наносит удар ладонью. И опять. И опять. Его ладонь горит. Он бьет в четвертый раз и в пятый. Чжу Илун думает, что никогда еще не было так хорошо, как сейчас. Он хватается рукой за волосы на затылке Ибо и бьет его сильнее. И снова. Еще три раза, едва делая паузы между ударами. Ибо издает приглушенные, визжащие звуки из-под закушенной ткани, его руки вцепляются в столешницу, костяшки пальцев бледнеют, но в остальном он не двигается. Кожа на его заднице начинает набухать, приобретая розовый цвет, покраснев от жара, который Чжу Илун может ощущать своей ладонью каждый раз, когда они соприкасаются. Чжу Илун чувствует, что вся кровь и в его собственном теле ушла в промежность. Он останавливается и обхватывает рукой талию Ибо, тянется, чтобы ощупать мышцы живота Ибо, напряженные и красивые, прядь волос, мягкую, а затем жесткую под кончиками пальцев. Он хочет видеть. — Повернись. Ибо поворачивается, и Чжу Илун не удивлен тому, что его глаза полыхают, а футболка все еще зажата между зубами, мокрая от слюны. — Можешь встать на колени. Не прерывая зрительного контакта, он расстегивает пуговицы на брюках и медленно достает свой член, убедившись, что Ибо это видит. Ибо всхлипывает и дергается в его сторону. — Нет. Я не говорил, что ты можешь трогать. Я сказал, что ты можешь встать на колени. И ты можешь снять футболку. Обеими руками Ибо стягивает ее через голову за воротник и, черт возьми, он красивее, чем Чжу Илун мог себе представить, волосы растрепаны, пульс стучит у основания горла, живот обрисован твердыми мускулами, бедра напряжены. Он вздрагивает, вероятно, от того, что кожу его задницы задевает футболка, когда падает, и рука Чжу Илуна сжимается вокруг его члена. У него стояло с того момента, как это началось; ему не нужно долго. Он начинает дрочить именно так, как это помогает ему кончить быстрее всего, короткие быстрые рывки с поворотом в середине движения, и он уже так близко, что чувствует, как внутри все сжимается. Ибо сглатывает и стонет. Его губы приоткрыты, он тяжело дышит и явно борется с желанием наклониться вперед, и Чжу Илун быстро принимает решение. — Закрой глаза. — Почему? — говорит Ибо несчастным голосом. — Потому что я хочу, чтобы ты это сделал, — это все, что он произносит, прежде чем оргазм ударяет в него, как влажное электричество, все сжимается и сжимается, и он кончает, а затем первый бледный всплеск омывает щеку Ибо, попадает на волосы и течет, и он с усилием удерживает свои глаза открытыми, чтобы смотреть. Язык Ибо высовывается, розовый и нетерпеливый, чтобы поймать следующий импульс и втянуть его в рот, чего он не заслужил, но Чжу Илун бессилен отказать ему, и он протягивает руку и помогает ему, стирает пальцами следы и просовывает их между губами. Ибо сосет его пальцы и сдавленно стонет, когда Чжу Илун вытряхивает последние капли на его лицо, залив его спермой, отметив его, заявив, что он его. Он расслабляется и кладет руку на плечо Ибо, чтобы удержаться на ослабевших ногах, переводит дыхание, пока Ибо сосет его пальцы и скулит. Он все еще в строгом вечернем костюме, — полный лук, включая запонки. Это смешно. Он не может поверить в то, что он только что сделал. Он — нежный, терпеливый, добрый Чжу Илун, только что кончил на лицо своему помощнику, всего несколько секунд назад, а ему уже хочется затащить Ибо в свою постель и трахать его, пока он не заплачет. И он должен уйти. Иногда он ненавидит эту часть своей работы. Ничего из того, что только что произошло, не имеет никакого смысла. Он выпорол Ибо. Он кончил ему на лицо. Он хочет, изнемогает от желания поцеловать его. У Ибо все еще стоит, но его тело уже расслаблено от облегчения. Он выпускает пальцы Чжу Илуна, как только они становятся чистыми. — Я думал, ты больше не хочешь меня, — шепчет он. — Ибо, — говорит Чжу Илун и останавливается. Больше не хочет его? Он не хочет ничего, кроме Ибо, всегда, даже когда не должен, даже когда это неправильно. Хочет разрушить его, хочет его так сильно, даже сейчас, в этот момент, он чувствует это всем телом. Желание звенит в его теле, как удары гонга. — Приведи кухню в порядок перед моим возвращением. Дождись меня. Ибо кивает, его глаза все еще закрыты, лицо грязное и поплывшее от похоти. Чжу Илун учтив и приветлив весь вечер, открыт и очарователен. Он принимает статуэтку Lucite от какого-то генерального директора, произносит короткую речь, извиняется и возвращается домой еще до полуночи. Он входит в дверь и идет прямо к Ибо, который сидит на полу у дивана. Он наклоняется и обхватывает обеими руками его поднятое лицо. 

Первое, что он делает, — целует его, затаив дыхание. Следующее, что он сделает, — затащит его в спальню и будет трахать, пока он не заплачет.

***

После этого начинается долгий, странный, сумасшедший период, галлюцинаторный, туманный от секса, со всем, чего Чжу Илун жаждет и с тем, чего он даже не знал, что хотел; переполняясь в головокружительных порывах. Они узнают что-то друг о друге, о себе, и не всегда взаимодополняющее. Ибо любит иметь его во рту, а Чжу Илун, что неудивительно, любит, когда ему отсасывают. Ибо признает, что с членом во рту он может кончить сильнее, чем любым другим способом, так что эта договоренность прекрасно работает. Но Ибо также сходит с ума, когда его удерживают, ему отказывают, он, вероятно, хотел бы, чтобы его связывали, в то время как Чжу Илун выясняет, что ему не нравится бондаж. Ибо должен оставаться на месте, потому что этого хочет Чжу Илун. Он хочет, чтобы Ибо лежал смирно, только чтобы доставить ему удовольствие, и ни по какой другой причине. Они прорабатывают это, идут на компромисс, входят в процесс движения навстречу так же, как они вошли бы в любую другую сцену, но никогда не обсуждая ее, просто тела, движущиеся в пространстве. «Дай мне это», — тихо думает Чжу Илун, — «дай мне что-нибудь, с чем я смогу работать». И почему-то Ибо всегда это делает. Ибо также любит, когда его шлепают, порят и бьют; и хотя Чжу Илун годами практиковался в спаррингах, это делает его по умолчанию более или менее ненасильственным. Или он так думал. День, когда они с этим сталкиваются, трудный для них обоих. Чжу Илун рано ушел в спортзал, затем на очень короткую встречу со своей командой и вернулся домой, чтобы переодеться, прежде чем ему снова придется выходить на улицу. Он скоро приступит к съемкам сериала, действие которого происходит в Шанхае, и он очень нервничает из-за отсутствия Ибо в течение нескольких недель. Им нужно об этом поговорить, а они не говорят. Теоретически, Ибо мог поехать с ним; другие люди берут с собой помощников, а собаки могут остаться с матерью. Но Ибо на самом деле не его помощник, не так ли; и Чжу Илун ничего не хочет решать. Так что он уже на взводе, и когда он входит в квартиру, все еще в спортивных штанах, и видит Ибо, мечущегося в панике, и только одну собаку, он, возможно, пугается больше, чем должен был. — Где Кола? У тебя все нормально? Что случилось? — он берет Ибо за плечи обеими руками, и ему приходится встряхнуть его, чтобы получить ответ. — С ней все в порядке, но я отвез ее к ветеринару на всякий случай, — говорит Ибо с красными глазами. — Она сорвалась с поводка и убежала, и я не знал, что делать, и она могла что-то не то съесть или столкнуться с другой собакой… — Слава богу, — автоматически произносит Чжу Илун. Кола уже сбегала, и это ужасно, но с ней все в порядке. Он начинает понимать, что Ибо застрял в чрезмерной реакции, перенервничав и, возможно, сорвавшись. 

— Я облажался, гэгэ, я так сильно облажался… — Хорошо, прежде всего, ты должен успокоиться, — говорит Чжу Илун и ведет его на кухню, где дает ему стакан воды и начинает растирать спину успокаивающими, как ему кажется, медленными кругами. Что бы ни случилось, с Колой все в порядке; это все, что имеет значение. — Отвали от меня, — говорит Ибо и отталкивает его. — Ван Ибо, — тихо говорит Чжу Илун. — Выпей воды. — Да бля, это было действительно… я облажался, понятно?! Пришлось бегать ловить ее несколько кварталов. Ее могла сбить машина, и это была бы моя вина… — Но ничего не случилось, и иногда она делает это. Бывает, ладно? — Чжу Илун снова тянется к нему, думая обнять, но Ибо просто бьет его. Удар дерьмовый и не скоординирован как надо, но острые костяшки все же болезненно задевают плечо Чжу Илуна. Он бьет в ответ прежде, чем успевает это обдумать; резкий твердый удар в плечо Ибо. Он точен, и шокированного Ибо немного отбрасывает. Чжу Илун думает, что явно никто никогда не бил его в ответ. И это все, что нужно. Ибо снова кидается на него с обоими кулаками, Чжу Илун инстинктивно отскакивает назад, за пределы досягаемости, но Ибо продолжает бросаться на него, рыча от ярости, с перекошенным лицом, не контролируя себя, бьет Чжу Илуна в живот, и… ты сам напросился, думает Чжу Илун, успокаиваясь где-то глубоко внутри себя. Он прижимает Ибо к стене прежде, чем кто-либо из них соображает, что происходит, рука Ибо скручена у него за спиной, а лицо прижато к штукатурке. Ибо пытается бороться, все еще в ярости. Но Чжу Илун уже все понял. Он знает все его жесты, знает формы, которые принимает его тело. Он подходит ближе, склоняет голову к уху Ибо, говорит четко. — Ты маленькая сучка. Хочешь, чтобы тебя наказали, да? И поэтому ведешь себя как скотина? — Нет, гэ, — хрипло говорит Ибо. Но Чжу Илун прав, и он знает, что прав, по дрожи, пробегающей по лопаткам Ибо. — Прости. — За что ты извиняешься? — спрашивает Чжу Илун и начинает тащить его в спальню. — Мне жаль, что Кола сбежала, гэгэ, мне жаль, это была моя вина… — Неправильно, — говорит Чжу Илун. — Ты только что ударил меня. — Я не хотел этого, — говорит Ибо, и когда Чжу Илун бросает его на кровать, его глаза становятся огромными и возбужденными. — Я не думал, я… — Правильно, — говорит Чжу Илун. — Ты не думал. Тебя нужно наказать? Потому что я накажу тебя, если ты этого хочешь. — Ладно, — говорит Ибо и облизывает губы. Это стадия переговоров. Он стягивает рубашку через голову, его кожа гладкая, без следов и буквально светится. — Ты можешь тоже ударить меня, хорошо? Ты можешь ударить меня куда угодно… — Неправильно, — снова говорит Чжу Илун. — Если ты будешь вести себя как ребенок, с тобой будут обращаться как с ребенком. Ты можешь справиться с тайм-аутом. — Что? — Время, — говорит Чжу Илун, — истекло. — В спальне почти темно. Он не обращает внимания на то, что Ибо без рубашки, как бы ему ни хотелось прикоснуться ртом к его коже, оставить укусы, заставить его корчиться. Он скрещивает руки на груди. — Ты не можешь быть со взрослыми, пока не научишься вести себя лучше. Оставайся здесь и подумай о том, что ты сделал. — Прости, — снова говорит Ибо, но на этот раз это звучит отчаянно и неискренне. — Не уходи, гэгэ. Я буду хорошим, я сделаю все, что ты хочешь, вот увидишь, только позволь мне... — Заткнись, — очень мило говорит Чжу Илун. — И оставайся здесь, пока я не скажу. Он закрывает дверь перед потрясенным лицом Ибо и на мгновение останавливается, прислушиваясь. Не слышно ни шороха. Он делает глубокий вдох. Идет к телевизору и включает его, делает звук потише. Проверяет сообщения. Ветеринар сообщил, что Кола в полном порядке, никаких проблем, но они дали ей немного пробиотиков на случай, если она съела что-нибудь, и она готова вернуться домой, как только они захотят ее забрать. Оскар дремлет на плитке кухонного пола. Чжу Илун проверяет время. Ему нужно принять душ и быть готовым уйти к семи. Вопрос только в одном. У него есть на это время. Он может это сделать. Оставить Ибо в покое оказалось труднее, чем он думал. Он скучает по нему. По гладкости его кожи и запаху морской соли. По его косой улыбке из-под волос, когда их обоих что-то забавляет. Но теперь он понимает Ибо, понимает, как тот работает. Он не хочет, чтобы его успокаивали или утешали; он хочет, чтобы его вытолкнули за пределы того, что он может терпеть, он хочет, чтобы его заставили расплачиваться за свои ошибки. Чжу Илун может сделать это для него; может обращаться с ним таким образом. Так что он ждет. Проходит больше часа, прежде чем он наконец слышит всхлипывания, глухие и надломленные. Он возвращается в спальню. Ибо свернулся калачиком в углу комнаты, завернувшись в один из пиджаков Чжу Илуна, оставленный накануне вечером на стуле. Он отвернулся к стене и плачет, и Чжу Илун чувствует это, как боль в груди. Такое чувство, что он вот-вот растает, что его внутренности превратятся в жидкость и он стечет лужей на пол. Ибо мог уйти, мог встать и уйти в любой момент. Никто не заставлял его оставаться. Он взрослый молодой человек и он совершенно самостоятельно дополз до этого угла и решил подчиниться, сделать то, что сказал ему Чжу Илун, просто потому, что он хотел быть хорошим. Просто чтобы доставить ему удовольствие. Чжу Илун приседает и пытается вытащить пиджак из его рук. Ибо качает головой и вцепляется в него еще крепче, все еще упрямясь даже в полном раздрае. Слезы капают с его подбородка. — Все в порядке, Ибо. Я здесь. Теперь можешь отпустить. — Гэгэ, извини. Я так виноват, — голос у него хриплый, а глаза совершенно красные. — Красивый мальчик, — говорит Чжу Илун и наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. Горячий и мокрый от пота. — Ты идеальный. Ты не сделал ничего, о чем можно было бы сожалеть. — Но я, я потерял собаку, а потом ударил тебя, и я не должен был… — Тише, — говорит Чжу Илун, — иди сюда, — и притягивает Ибо в свои объятия. Туда, где ему самое место, где он всегда должен быть. Ибо утыкается головой в изгиб его шеи, и он немного раскачивается взад-вперед, устраиваясь на полу поудобнее. Ибо всхлипывает. — Я завожу тебя сопливым. — Мне все равно, — честно говорит Чжу Илун, для него нет разницы. — И мне все равно нужен душ. Пойдем со мной. — У него возникает болезненно яркий непроизвольный мысленный образ Ибо, стоящего на коленях на плитке, восторженно сосущего его, с каплями воды на ресницах. Он едва слышит шепот Ибо в ответ. — Я не могу. Я плохой. — Ты был плохим, — говорит Чжу Илун, улыбается и целует потную шею. — Но ты был наказан, и теперь все кончено. Все позади. — Хорошо, — говорит Ибо дрожащим голосом; и на этот раз Чжу Илун целует его. Опускает рот к этим красным обкусанным губам и захватывает их своими. Это как есть терпкий незрелый персик; Ибо цепляется за него, а его губы мокрые и немного потрескавшиеся, так что Чжу Илун чувствует вкус меди. Они целуются и целуются, пока Ибо не начинает смеяться, а Чжу Илун ошеломленно отстраняется. — Что смешного? — Твой пиджак, — говорит Ибо. Он все еще держит его. — Придется чистить. Чжу Илун недоверчиво фыркает. — И вот об этом ты сейчас думаешь. Не о том, как я затащил тебя сюда, швырнул на кровать, сказал… — Я люблю тебя, гэгэ, — говорит ему Ибо, все еще хриплым от слез голосом, так нежно и серьезно, что у Чжу Илуна пропадает земля из-под ног. А потом они снова целуются, и так и не доходят до душа.

***

Как только весна переходит в лето, секс становится занятиями любовью, и Чжу Илун позволяет этому происходить, беспомощно наблюдая, как он превращается во что-то роскошное и густое, столь же необходимое для него, как вода или солнечный свет. Вечерами он приходит домой, чтобы отшлепать Ибо до бессмысленности, вжимая его лицом в подушку. А потом он нежно трахает Ибо, лежащего на спине, сбоку, приподнявшись на локте, чтобы видеть его лицо, как закатываются его глаза, как он кричит от удовольствия и повторяет гэгэ, гэгэ, пожалуйста, пожалуйста, снова и снова. Есть и другие удовольствия; он один едет в Шанхай сниматься в сериале, и у них есть секс по телефону и секс по видео. Ибо на удивление хорош в отправке совершенно грязных текстовых сообщений, но быть вдали от него все равно больно, как мелкий кухонный ожог. Один день, три осени, думает он сентиментально; и когда он возвращается домой, Ибо яростно набрасывается на него в гостиной, а Чжу Илун шлепает его, а затем трахает, перегнув через подлокотник дивана, пока они оба не промокают от пота и не могут подняться с пола, где они ебутся снова, почти без перерывов. Еще есть памятный случай, когда Ибо готовит ужин в одном только в фартуке, провоцируя наказание, но Чжу Илун прикидывается тупицей и позволяет ему обслуживать себя полностью обнаженным, и они обнаруживают, что им это тоже очень нравится. Еще как-то раз они только что закончили трахаться, и Ибо встает с кровати, чтобы пойти в ванную; Чжу Илун поворачивает голову, чтобы посмотреть, как он уходит, и внезапно, яростно, из ниоткуда, снова хочет его. Швыряет его на ковер и берет его, они оба ошеломлены тем, что снова кончили через пять минут после первого раза. После этого они принимают ванну вдвоем, и он моет Ибо мягкой мочалкой, не торопясь, помня о синяках и царапинах, прижимаясь ртом к покрасневшим ладоням, ободранным локтям, к уязвимому торчащему позвонку в основании шеи. После Шанхая Чжу Илун работает над короткометражным художественным фильмом о цирковом клоуне, трагическом ярком персонаже Пальяччи, который почти не разговаривает, его присутствие почти полностью физическое, и для исследования он просматривает множество немых фильмов. Ибо сворачивается у него на коленях и тоже смотрит, а фильмы настолько щемящие и тревожные, какими он их и не помнил. Они вместе отрабатывают некоторые трюки и движения в гостиной, смеясь, по очереди изображая Луизу Брукс, Бастера Китона, Джин Яна. Затем Ибо учит его хореографии собственного изобретения, — красноречивым маленьким риффам рук, которые он придумал сам, — они почти как жесты в классической китайской опере или в русском балете. Иногда по утрам они вместе занимаются йогой, и Чжу Илун завидует гибкости Ибо. Наконец-то тепло, и они вместе идут в парк. Ибо научил собак бегать с ним, пока он катается на скейтборде, обе они бойко несутся рысью, чтобы не отставать. Чжу Илун бежит позади, пока они наматывают круги по тропинкам среди деревьев. Он не беспокоится о том, что кто-то их увидит; что ж, у него есть помощник. Как и у многих других актеров. Они лежат на газоне и бегают по дорожкам, сплетничают, спорят, говорят о фильмах, болтают друг о друге, возбуждаются, идут домой и трахаются. Ночью есть еда на вынос и фильмы, и Чжу Илун уже очень давно не видел никого из своих друзей. Сначала потому что был очень занят, а теперь потому что играет в неожиданно сложную и захватывающую игру. Но это игра с большим призовым фондом, Чжу Илун это знает. Постепенно некоторые правила меняются, в то время как другие становятся еще более незыблемыми: никаких разговоров во время фильмов, даже немых; когда они едят вне дома, Чжу Илун заказывает для них обоих; Ибо не трогает себя, когда Чжу Илуна нет; Ибо больше никогда не бьет, никогда, потому что только Чжу Илуну разрешено бить, и только тогда, когда Ибо этого хочет. Он никогда в жизни не чувствовал себя так, думает он, наблюдая, как Ибо спит. Он не знает, как прожил полжизни без него. Он хочет никогда больше не оставаться без него. Это как сниматься в фильме, который сделает твою карьеру, только он никогда не завершается, и каждый день ты словно втыкаешься прямо в этот ток, раскаленный добела и сияющий, такой яркий, что обжигает кожу. А когда съемки подойдут к концу, ты пролежишь ничком несколько дней, тебя будет тошнить, ты будешь рыдать и прятаться в своем трейлере, и будешь не в состоянии функционировать, но это того стоит, стоит, оно того стоит.

***

Поздним вечером, в самом разгаре лета, Чжу Илун трахает его на кухонном столе. Они уже сделали это на полу после того, как он вылизывал Ибо, пока не перестал чувствовать свое лицо, и поэтому он знает, что Ибо все еще готов. Но на этот раз Ибо делает свою настоящую работу и пытается готовить. Чжу Илун находится с ним на кухне, якобы следя за тем, чтобы ничего не загорелось, но на самом деле просто хочет быть рядом; целовать его плечо, когда он скользит мимо, напевая себе под нос; поймать его взгляд, когда он протягивает руку Чжу Илуну за соусом шрирача. Чжу Илун хватает его за запястье. — Думаю, пришло время снова тебя трахнуть. Ибо смеется, словно он шутит. — Иди сюда, — бормочет Чжу Илун и притягивает Ибо к себе. — Гэгэ! Мы же только что! А я готовлю! Чжу Илун сомневается, что это так называется. — Мы недостаточно используем этот стол. — 

Он точно знает, что на Ибо нет нижнего белья под его баскетбольными шортами. Шорты оказываются на полу через несколько секунд, а еще через минуту он по самое основание погружен в Ибо, вздыхая с облегчением. Ибо распластался под ним, все еще держа лопатку в руке, задевая разделочную доску с каждым толчком, рот оставляет влажное пятно выдоха на дереве от повторений его имени снова и снова. Чжу Илун был прав; он все еще мокрый и открытый с прошлого раза, никакой подготовки не требуется, и Ибо знает, как это нравится Чжу Илуну, и, возможно, именно поэтому он все время тянулся, чтобы достать что-то, вместо того чтобы подойти поближе. С Ибо работает одно из двух: безжалостное, медленное, скользкое траханье или максимально быстрое. Чжу Илуну не хватает терпения на первое прямо сейчас, поэтому он концентрируется на втором, быстрых коротких толчках, которые заставляют Ибо вцепляться в столешницу изо всех сил и чуть ли не вскрикивать при каждом движении, его голова дергается вверх и вниз, потому что Чжу Илун не может освободить руку, чтобы прижать его. Он не хочет оставлять синяки на бедрах Ибо (но он хочет — боже, он хочет, он хочет именно те пятна сливового цвета, которые видит в своем воображении), поэтому он перемещает руки повыше, и это дает неожиданный эффект — становится намного легче насаживать Ибо на член. Он уже близок к тому, чтобы кончить, и Ибо тоже пытается оторвать руку от столешницы, чтобы подрочить себе. — Нет, — говорит Чжу Илун. Он никогда раньше не слышал, чтобы его собственный голос звучал так: собственнический, резкий, почти рычащий. — Пожалуйста, гэгэ, — умоляет Ибо. — Пожалуйста, я должен, пожалуйста… Чжу Илун дергает его назад с особой жестокостью, и Ибо снова вскрикивает. — Тогда кончай на моем члене или не кончай, мне все равно. — Он возобновляет тот же бешеный темп, и почти сразу же Ибо бьется в конвульсиях, так что чуть ли не сбрасывает стойку с ножами со стола. Чжу Илун наклоняется вперед и кусает его затылок, улыбаясь в волосы. — Хороший мальчик, — выдыхает он. Снова толкается, быстрое движение наружу, еще раз, кончает, дрочит себя одной рукой, чтобы брызнуть на сжимающуюся дырку Ибо, смотреть, как она вздрагивает и пульсирует там, где на нее попадает сперма, а затем, чувствуя, словно сходит с ума, собирает пальцами последние капли и заталкивает их внутрь, пока Ибо стонет, прижавшись к столу лицом. С Ибо ему нужны вещи, которые он никогда не мог себе представить. Нужно, чтобы Ибо был наполнен им до отказа, набит, залит, захвачен; колонизирован. Он ложится щекой на спину Ибо и начинает смеяться; и тогда ни один из них не может остановиться.

***

Однажды утром Ибо засовывал в передний карман рюкзака пенал, опаздывая на урок танцев, и из него выпал кубик Lego. — Что это, — спрашивает Чжу Илун, как никогда бдительный. Ибо смотрит на него, кажется, мысленно пожимает плечами и протягивает посмотреть. Это ничем не примечательный кирпичик Lego ярко-желтого цвета. — Почему у тебя Lego в сумке? — Не знаю, — говорит Ибо, принимая его обратно. — Может быть, кто-то из моих соседей по квартире нашел его и сунул туда. Чжу Илун в шоке. У Ибо есть своя квартира с соседями. Конечно, он же в курсе. — Но почему тебе? Ибо начинает чувствовать себя неловко. — Не знаю, у меня много Lego. У Чжу Илуна внезапно возникают вопросы, которые он не знает, как задать, — их так много, десятки, они толпятся в его голове, требуя ответов. Насколько много Lego? Сколько соседей по квартире? Что они делают? Они нравятся Ибо? Как долго Ибо живет там? Он знает, что это в Дунчжимэнь, пару раз просил водителя подбросить Ибо туда, но на этом все. В основном они проводят время в квартире Чжу Илуна, которую оба предпочитают, но он никогда об этом не задумывался. Он чувствует себя ужасно и думает, что, может быть, сможет компенсировать это, пусть неуклюже, купив Ибо что-нибудь. Может, набор Lego? Лучше скейтборд? Он ни о том, ни о другом ничего не знает. Одежду? О ней он кое-что знает, хотя, предоставленный самому себе, он целыми днями носит спортивные штаны и футболки и подозревает, что Ибо такой же. Он понимает, что не знает, когда день рождения Ибо, знает только, что он Лев. Не знает даже возраст; только выясняет, подсчитывая, что он родился в год быка. Просто позор. Чжу Илун — внимательный любовник. Чжу Илун — невероятно легкомысленный. Уже почти август. Ему приходится посмотреть бумажник Ибо, пока тот спит, потому что сейчас спрашивать, когда у него день рождения, было бы унизительно. Наконец, он выбирает перьевую ручку Montblanc, что-то среднее между эффектной и изящной, и набор из пяти блокнотов Clairefontaine. Он сразу понимает, что это ужасный подарок, больше подходящий сорокалетнему, поэтому через несколько дней он все это возвращает обратно и покупает лимитированный баскетбольный мяч и подарочную карту в магазин Lego в Чаояне, и еще очень функционально выглядящее гигантское ведро с Lego-кирпичиками. Это по-прежнему ужасный подарок, только теперь годный для четырнадцатилетки; но он опасается, что с новой итерацией все станет еще хуже, поэтому, уже в отчаянии, добавляет пару сережек, — двойные узкие обручи из белого золота, — и флакон исландского одеколона, который он однажды нашел во время остановки в Рейкьявике и влюбился в него, но так и не смог носить. Он хочет добавить шелковую пижаму и наручные часы, но опасается, что они только усугубят и без того плохую ситуацию, поэтому он прячет все это в шкафу и так паникует, как подарить, что почти забывает в нужный день, и должен отправить Ибо с каким-то бессмысленным поручением, чтобы вовремя устроить сюрприз. Теперь у Ибо короткий серебристый хвостик, который тайно сводит Чжу Илуна с ума, и когда он возвращается, согретый солнцем и обиженный, Чжу Илун ждет, пока Ибо разуется, и нежно за него дергает. — Что теперь, — ворчит Ибо, но все равно поворачивается к нему в объятия. Чжу Илун не ждет ответа и мягко целует его. — Ты всегда так груб со мной, гэгэ, — говорит Ибо, хотя изгиб его рта говорит об обратном. — Почему ты всегда так груб со мной? — Всего лишь попросил тебя вернуть библиотечные книги, — возражает Чжу Илун, — некоторые из них даже были твоими. — Такой подлый, — говорит Ибо с закрытыми глазами, — самый жестокий. Вообще не человек. — Чжу Илун прикусывает его нижнюю губу чуть сильнее, чем собирался, прежде чем вручить ему настоящие подарки. Получается, что ведро Lego все-таки выигрывает. Ибо сразу же начинает собирать амбициозную структуру, и Чжу Илун наблюдает, как его иногда жесткая внешность смягчается, и он превращается в кого-то другого, пока ссутулившись на ковре, полностью поглощенный, сщелкивает маленькие кирпичики вместе, хмурится, разбирает и собирает их по той схеме, которая ему больше нравится. Он болтает даже во время работы, напевает отрывки из поп-хитов, рассеянный и расслабленный, каким Чжу Илун обычно видит его только после наказания или секса, или и того, и другого вместе. Я — зло, думает Чжу Илун. Он разглядывает волосы Ибо, падающие ему на лицо, насколько серьезны его глаза. Я думал, что мы играем вместе, но, возможно, мне было значительно веселее. Что, если Ибо хочет от него большего, чем просто секс? Что, если он по-настоящему нравится Ибо?

***

Чжу Илун принимает решение. Жестокость — не все, что у него есть; должно быть что-то еще. Как он может быть таким? Все, кто его знает, пришли бы в ужас от того, как он обращается с Ибо, — как с домашним животным. Все, кто его знает, уверены, что он человек вежливый, деликатный, немного рассеянный. Что бы они подумали, если бы увидели, как жестко он трахает Ибо в рот, чтобы тот кончил? Но он может остановиться, думает он. Он может перестать быть таким ужасным, это и так длится уже достаточно долго. Он может стать достойным бойфрендом. Точно. Ведь Ибо заслуживает и доброты, и заботы, и вежливости. Ибо заслуживает того, чтобы его подвозили домой, и кого-то, кто знает, когда у него день рождения, и Чжу Илуна, который не сдрачивает ему на лицо, обзывая грязными словами. Наверное. Он исправляется. Или пытается. Он изо всех сил старается быть с Ибо таким же хорошим, как и со всеми остальными. Он задает ему вопросы, внимательно слушает ответы (и узнает, что Ибо в совершеннейшем ужасе от муравьев, поэтому тихо избавляется от них без комментариев). Он пытается уделять еще больше внимания языку тела Ибо, чтобы знать, где и что ему нравится, когда к нему прикасаются и как. Он настаивает на том, чтобы Ибо ел больше лапши и риса, потому что он слишком худой. Он готовит для него всю неделю, когда у Ибо болит горло и больно глотать; он готовит то, что его мать называет «детским питанием»: пышную яичницу-болтунью со спелыми красными помидорами, пикантную и острую, и чуть ли не кормит его с ложечки. Он перестает так много жаловаться на работу и всегда без напоминаний отдает соус хойсин. И Чжу Илун перестает его бить. Глядя, с трудом скрывая неудовольствие, как все синяки и царапины заживают, и Ибо становится совершенно ничем не запятнан, словно он никому не принадлежит. Чжу Илун привыкает никогда не слышать сдавленные крики Ибо, когда его шлепают. Он смиряется с печальным отсутствием игр с дыханием в своей жизни и не душит своего любовника только ради удовольствия наблюдать, как расширяются его зрачки, потому что он собирается стать хорошим бойфрендом. Это длится почти три недели. Ибо ненавидит это. — Что ты делаешь, — спрашивает он однажды днем, с неподвижным лицом, что, как знает Чжу Илун, означает, что ему очень, очень больно. Чжу Илун сам начал играть с Lego, хотя он не строит зданий; в настоящее время они формируют своего рода абстрактную экспрессионистскую фигуру на ковре, черно-красно-синюю, как Мондриан. Он все еще в спортивных штанах и толстовке с капюшоном, хотя уже далеко за полдень, оттягивает момент, когда придется начать учить реплики к гостевой роли в шоу о врачах. Он смотрит вверх, сбитый с толку. — Что ты имеешь в виду, что я делаю? — Ты ведешь себя хорошо, — произносит Ибо, как будто это ужасная черта характера. — Я умею быть милым. — Нет, не умеешь, — говорит Ибо и падает на пол рядом с ним. — Это выглядит так, будто ты меня ненавидишь. Мне это не нравится. — Я не ненавижу тебя! — Чжу Илун возражает. — Я уважаю тебя. — Ага, ну перестань, гэгэ, — говорит Ибо. — Стань снова плохим. Я скучаю по тебе. — Он целует его и вскоре уходит; у него модельный контракт на новую марку зубной пасты, и он требует какого-то невообразимого количества пересъемок по какой-то причине. Чжу Илун долго сидит на полу, пытаясь вспомнить, когда он в последний раз принимал душ. Он на самом деле в душе, когда эта мысль приходит ему в голову. Прежде чем Ибо возвращается, Чжу Илун снимает ручки с дверей ванной. В тот вечер они сидят на диване, Чжу Илун наконец-то читает сценарий медицинской драмы, Ибо играет в игру на телефоне. Чжу Илун ненавязчиво подливал им чай несколько раз. Он удобно устроился в углу дивана, ноги Ибо упирались ему в бедра до того, как он бормочет: — Я скоро вернусь, — и встает, забирая с собой телефон. Чжу Илун позволяет себе почувствовать раздражение из-за того, что Ибо не спросил его разрешения. Ни по какой причине; он просто хочет, чтобы он спрашивал. Кроме того, в ванной не место телефонам, это негигиенично. — Нет, — спокойно говорит он и переворачивает страницу. Ибо останавливается и смотрит на него. — Что ты имеешь в виду, «нет»? Чжу Илун приподнимает бровь. — Ты не спрашивал. Так что нет, ты не можешь воспользоваться ванной. — С каких это пор я спрашиваю? О чем бы то ни было? Чжу Илун снова смотрит на свой сценарий и больше не поднимает глаз, даже когда Ибо фыркает и уходит в ванную. Он возвращается, выглядя явно панически. — Лонг-гэ, это глупо. — Он называет его так только тогда, когда терпение заканчивается. — Верни их обратно. Я не могу сдерживаться вечно. — Мне все равно, — говорит Чжу Илун, что-то подчеркивая. — Иди, встань на плитку. — Ты с ума сошел. Если бы Ибо только знал, насколько он обезумел. Чжу Илун продолжает игнорировать его. Теперь Ибо злится, и Чжу Илун знает, что его глаза, вероятно, полны слез, что всегда приводит его в еще большую ярость. — Ты не можешь так поступать. Я могу просто уйти, знаешь ли. — Так уходи. Ибо стоит там еще несколько мгновений, но его дискомфорт становится заметен. — К черту, — говорит он, после того как Чжу Илун продолжает его игнорировать. — Мне надо поссать, я ухожу. — Тогда не утруждайся возвращаться. Наступает ошеломленная тишина. Чжу Илун подчеркивает ещё одно предложение. Ибо снова садится, и Чжу Илун задается вопросом, когда же начнется торг. Сразу, видимо. — Гэгэ, это потому, что я сказал, что ты не можешь быть милым? — Возможно, я и не могу, — говорит Чжу Илун. Он откладывает сценарий и идет на кухню за чашкой свежего чая. Не торопясь наливает воду с большой высоты в чайник. Ибо крутится на диване, лицо еще бледнее, чем было. — В последнее время ты был очень… очень милым, — говорит Ибо, выглядя еще более расстроенным. — Я ношу серьги, которые ты мне подарил. — На самом деле он никогда их не снимает, отчего сердце Чжу Илуна сжимается каждый раз, когда он целует его. — Я знаю, — говорит Чжу Илун. — И все же, возможно, это не то, чего ты хотел. — Черт, — жалобно говорит Ибо. Он встает, снова садится. Встает и подходит к Чжу Илуну на кухне, прислонившись к стойке. — Я мог бы пописать в раковину. Чжу Илун не собирается удостоить это ответом. — Гэгэ, пожалуйста. Пожалуйста, не делай этого. Это… это просто странно, мне это не нравится. — Неужели? Ибо касается его руки, судорожно сглатывает. — Нет. — А я думаю, да. Изумленное лицо Ибо — прекрасное зрелище, думает Чжу Илун, недифференцированный клубок эмоций, например, когда он пытается отыграть сложную сцену или ненавидит то, что ест. Чжу Илун помнит битые огурцы с уксусом. Ибо может быть худшим поваром, которого он когда-либо знал. Он задается вопросом, как он притворялся столько недель, сколько у него получилось. — Чжу лаоши, пожалуйста. Я не могу этого сделать. — Тебе не нужно ничего делать. Нечего делать. Иди сюда. Ибо неуверенно приближается к нему, явно не зная, принесет ли приближение Чжу Илуна что-нибудь хорошее или только какую-то новую форму дискомфорта. — Ты хочешь, чтобы я просил? Я умоляю. Пожалуйста. Чжу Илун целует его с открытым ртом, но кратко, а затем отстраняется. — Еще нет. Но, может быть, ты будешь. — Он тянется к абсолютно плоскому животу Ибо, а затем еще ниже, к небольшой выпуклости прямо над его членом, и обводит ее ладонью, сначала слегка, а затем сильнее, нажимая вниз. Ибо прислоняется к нему и издает звук, похожий на всхлип. — Правильно, — говорит Чжу Илун ему на ухо. Его сердце колотится в горле, он не может поверить в свою смелость. — Ты не можешь продолжать терпеть. — Я должен, — говорит Ибо, стоя на одной ноге. — Ты должен делать только то, что я говорю, — говорит Чжу Илун. — Это все, что тебе когда-либо приходилось делать. Разве это не просто? А теперь будь хорошим мальчиком для меня и отпусти. — Он раздвигает ноги Ибо. — О, черт, нет, — шепчет Ибо, глядя на него огромными глазами. — Гэгэ, нет. Это неправильно. — Почему? — Это плохо, — говорит Ибо, и Чжу Илун внимательно наблюдает, наблюдает, как алхимия происходит на его лице, трансформация, когда он перестает думать и становится просто телом, только чистыми ощущениями. — Верно, — говорит он и ободряюще поглаживает ладонью чуть выше лобковой кости Ибо. — Ты плохой. Отпусти для меня. — Гэгэ, нет. Пожалуйста, нет, — снова говорит Ибо, но теперь он открыто плачет. Черт, но Чжу Илун любит его. Эта мысль заставляет замереть его сердце. Он притягивает голову Ибо к себе и целует, пытаясь вложить в это все, что чувствует. И Ибо отвечает на поцелуй, страстно цепляясь за его рубашку спереди. Слезы горячие и соленые во рту, и Чжу Илун продолжает двигать руку маленькими кругами, увеличивая давление. — Да, — говорит Чжу Илун. — Я хочу каждую частичку тебя. Все, что ты дашь мне. — Бля, — говорит Ибо на высокой, почти истерической ноте, и Чжу Илун опускает руку ниже как раз вовремя, чтобы ощутить первое теплое влажное прикосновение к своей ладони. Он вздрагивает, кусает Ибо за шею и держит его. Ибо цепляется за него, дрожа и икая, когда горячие пульсации проходят сквозь него снова и снова, затопляя перед его джинсов, а затем, неизбежно, пол. Чжу Илун никогда в жизни не был так возбужден. Чем это отличается, думает он, от морской воды, от слюны, от слез, от спермы. Он хочет каждую жидкость, которую может создать тело Ибо, он хочет всего его, всю его кожу. Он думает об Ибо в подгузнике, о том, что держит его так целый день, несколько дней, и утыкается лицом в его шею, чтобы скрыть свою похоть и стыд. Он хотел быть хорошим, и вот результат. Он мерзок. — Гэгэ? — голос Ибо дрожит. — Мне очень жаль, мне очень жаль. — Он такой твердый, что должно быть больно упирается в джинсы, промокшие и уже начинающие остывать. Вот он. Тот самый момент, когда Чжу Илун может быть к нему на самом деле добр. Раньше его доброта была неправильной. Теперь же Ибо совершил невероятно смелый поступок и заслуживает награды. — Ты идеален, — говорит Чжу Илун, целуя Ибо в щеку, в подбородок, в горло. — Ты не сделал ничего плохого. Ты идеален, и все в тебе идеально. Ибо указывает на себя, на пол, голос сел и звучит растерянно. — Я устроил беспорядок. — Мы сделали это, — говорит Чжу Илун, чувствуя себя виноватым и воодушевленным, и ужасно, ужасно возбужденным. — Мы сделали это вместе. — Он тянется к пуговице на джинсах Ибо, с трудом стягивает их вниз и помогает ему выйти из них. Только когда они вместе идут в душ, он позволяет себе сделать то, чего почти никогда не делает, а именно встать на колени, взять своего мальчика в рот и тщательно, самоотверженно и сосредоточенно, не прикасаясь к себе, довести его до криков оргазма. Рука Чжу Илуна обвивает его бедра, помогая удержаться. Кулак Ибо упирается в матовое стекло душевой кабинки.

***

Он сталкивается с Бай Юем в приемной продюсера; они не говорят друг другу ни слова, но он все равно нервничает и проваливает прослушивание. Просто даже проебывает. Вечером он напряжен и несчастен; огрызается на Колу за то, что она путается под ногами, чуть не плачет, когда извиняется перед ней. — Гэгэ, что случилось? — спрашивает Ибо после того, как Чжу Илун сидит и не ест больше часа, и почти не моргает. — Я не хочу об этом говорить. — Ибо смотрит на него, не убежденный. — А меня ты заставляешь рассказывать, — говорит Ибо. Он покрасил волосы в бирюзово-синий цвет, и это должно было выглядеть по-идиотски, но только сделало его беспредельно соблазнительным. Он берет посуду и ставит ее в раковину, затем поворачивается к нему. — Если ты скажешь мне, что случилось, я на тебя сяду. Шэнь Вэй смотрит на него сквозь глаза Чжу Илуна, чувствуя себя бесконечно старым и бесконечно грустным. — Все нормально. Я буду в порядке. Позже он держит Ибо в объятиях и гладит его по волосам, пока их дыхание выравнивается до нормального. Простыни валяются на полу, а сами они лежат головами к изножью кровати. — Я не понимаю, — говорит Чжу Илун, когда снова может говорить. — Я не знаю, почему ты позволяешь мне. Ибо прижимается лицом к голой руке Чжу Илуна, а передней частью груди к низу его живота. Он вздыхает, и на коже чувствуется влага. — Ты знаешь, почему. — Нет, — говорит Чжу Илун и поднимает лицо Ибо, чтобы посмотреть на него, сжимая его щеки обеими руками, пощипывая кожу так, что должно быть больно. Ибо немного задыхается, но разрешает себя подтащить. — Нет, почему ты мне позволяешь. Посмотри на меня. Почему? — Потому что мне это нравится, — дерзко говорит Ибо. Он пытается отвернуться. Чжу Илун только крепче удерживает его. — Как тебе это может нравиться? Как это возможно? — Я не знаю, ладно, я просто знаю. Я думаю, что всегда так делал. — Он колеблется, затем продолжает. — С самого детства мне нравилось все, что связано с задержкой дыхания, например, погружение под воду или просто обхватывание руками шеи. И я любил связывать себя. Я не стыжусь этого. Чжу Илун смотрит ему в глаза. Он не лжет. Он обхватывает одной рукой горло Ибо и крепко держит его так, просто чтобы убедиться. — Но почему со мной? Ибо пожимает плечами или пытается. Его глаза скользят по сторонам, взгляд расфокусирован. — Потому что это ты. — И что я? — говорит Чжу Илун. Он не может дышать, и у него снова стоит. — Почему я? — Я уже говорил тебе. Я люблю тебя. — Это все еще не то, — говорит он и сжимает руку. — Гэгэ, — задыхается Ибо. — Ты делаешь мне больно. — Хорошо, — говорит Чжу Илун, понизив голос. Другой рукой он шлепает Ибо по лицу — легко, не болезненно, но унизительно. Один раз. Потом другой. Есть что-то еще, он уверен. — Почему ты позволяешь мне? Сейчас. Почему ты позволяешь мне прямо сейчас? — Потому что, — корчится Ибо. — Потому что, гэгэ, потому что. Потому что тебе это тоже нравится. Я. Я тебе нравлюсь. И это оно. Это правда, может быть, самая страшная правда во всем этом; Чжу Илуну он больше чем нравится. Он любит его до боли. Всего его — нелепую красоту, физическую точность и уверенность, его дурацкий скейтборд и паршивую стряпню, его тексты песен и его хореографию, его ноги и его руки и то, как его бедра трясутся перед тем, как он кончает; улыбку, которую он приберегает для собак, его сосредоточенный хмурый взгляд, когда они разбирают реплики в сценарии. И, может быть, больше всего то, как он выглядит покрасневшим и умоляющим, его перекошенное от рыданий лицо. Он награждает Ибо, целуя его. — Ты прав. Ты мне действительно нравишься. — Нет смысла обременять большим. Это собственная ноша Чжу Илуна. Вместо этого он опускает руку на член Ибо и сжимает его, пока тот не вскрикивает и не начинает извиваться. — Ты принадлежишь мне. — Мы никогда не сможем пожениться, — говорит Ибо болезненным и задыхающимся голосом. — Я знаю это. — Чжу Илун убирает волосы с лица. — Тогда что ты хочешь, чтобы я сделал? Остаться. — Останься тут, со мной. Не уходи. — Я настолько тебе нравлюсь? — говорит Ибо, пытаясь изобразить сарказм, как он иногда делает. Хуже того, думает Чжу Илун. Я должен владеть тобой. И он знает, что никогда не сможет.

***

На этот раз прослушивание Ибо прошло безупречно. И он получает роль. Это BL драма — такая же, как та, что положила начало карьере Чжу Илуна, поэтому Чжу Илун знает, что это, наверняка, будет сериал, который сделает имя Ван Ибо. Он называется «The Untamed», основан на данмей, и график съемок довольно жесткий: половина в Хэндянь, половина в глуши, в Гуйчжоу, большую часть следующего лета. Чжу Илун не удивлен. Ибо такой красивый, такой сдержанный и такой ослепляюще свирепый. Его взяли на роль возлюбленного главного героя, и одно только его участие сделает сериал достойным просмотра, если еще режиссер и оператор знают, что делают. Чжу Илун усердно работал с ним над ролью: заставлял Ибо говорить с зажатой в губах палочкой, чтобы он как следует произносил слова даже так. Потому что выражения его лица потрясающие, но он все еще иногда невнятно говорит, и Чжу Илун отказывается допустить, чтобы это было тем, что его остановит. Теперь этой проблемы нет. И вообще мало что могло бы ему помешать. Теперь его звезда, наконец, засияет. Итак, теперь, когда лето сменяет осень, а у собак линька, почему же Чжу Илун чувствует себя таким несчастным? Он сам получает большую роль — ее он не хотел, но, черт возьми, согласится, — роль У Се в (еще одной) перезагрузке печально известной «Затерянной гробницы». Но это хорошо, это нормально; там есть что играть, и вдобавок есть броманс. Во всяком случае, его наставник называл это хорошим набором: много трюков, много отвлекающих факторов. Они тоже будут снимать в Хэндяне, но все семь съемочных месяцев. Поэтому он готовится к тому, что все это закончится. Сперва одно долгое отсутствие, потом еще одно вслед за ним, — как начисто отрезанная омертвелая конечность. Он будет снимать с октября по апрель, Ибо — с апреля по октябрь. Год. Он знает, что такое график съемок. Он уже проходил через это. Он не может себе позволить думать о том, что это сделает с каждым из них. Но все должно закончиться. Он ничего не говорит Ибо; подразумевается, что это будет похоже на их последнюю разлуку. Он ведет его снова проколоть уши, покупает ему жакет Шанель, длинное жемчужное ожерелье. Когда он душит Ибо той ночью, он как будто умоляет себя перестать дышать. Он раздевает его, пока Ибо не остается только в ожерелье и серьгах, а Чжу Илун, ослепленный, грязный, облизывает ладонь и дрочит ему, пока трахает, быстро и отчаянно. Они лежат в постели, все еще переводя дыхание, когда Ибо переворачивается на живот, тянется к карману брошенной куртки Чжу Илуна, достает пачку сигарет и зажигает одну. Изгиб его плеч освещен нежно-голубым светом с улицы. — Что ты делаешь? — спрашивает Чжу Илун. — Здесь нельзя курить, сработают детекторы дыма. — Я не буду курить, — говорит Ибо и протягивает ему сигарету. — Ты должен прижечь меня. — Он опускает подбородок на грудь Чжу Илуна, пристально глядя на него поверх скрещенных рук. Чжу Илун чуть не роняет сигарету. — Что? Конечно нет! — Пожалуйста, — говорит Ибо, а затем судорожно сглатывает, его адамово яблоко двигается по животу Чжу Илуна. — Я хочу помнить о тебе. Чжу Илун почти беспомощен против его «пожалуйста», но он много работал, чтобы Ибо не понял этого. Сейчас он тоже попытается. — Ты будешь помнить меня, — говорит он и собирается потушить сигарету в чашке. Ибо хватает его за запястье, его глаза блестят. — Гэгэ, пожалуйста. Может быть, он все-таки понял это. — Я сказал нет. Сделай татуировку. — У него все сжимается при мысли о том, что кто-то причиняет боль Ибо. Даже когда ему прокалывали уши, Чжу Илун был рядом и держал его за руку. — Я не собираюсь прижигать тебя, Ибо. Ибо протягивает руку. — Изнутри. Никто не увидит. — Ты с ума сошел? Твои стилисты увидят! И твоя команда, и другие актеры. И, наконец, твоя аудитория. Это будет повсюду на Weibo… — Тогда где-нибудь еще, — говорит Ибо, и теперь он шепчет. — В любом месте. Тебе решать. Выбери где, но я хочу этого. — Нет, — жестко говорит Чжу Илун, но не тушит сигарету. — Что, если у тебя когда-нибудь будет сцена купания? — Зачем ему этот спор. Ему следует бросить курить. — Затрут на постпродакшене. Вот, — говорит Ибо и кладет свободную правую руку Чжу Илуна на свое голое бедро. Пальцы Чжу Илуна инстинктивно сжимаются. Он видел шрамы от ожогов от сигарет; они выпуклые и вогнутые, белые и уродливые. Он не хочет оставлять на безупречной коже Ибо ничего подобного. Но они также явно причиняют такую боль, как ничто другое, и он соврет себе, если скажет, что не хочет заставлять Ибо чувствовать что-то такое острое, такое острое. Он пронзил бы его, если бы мог. — Сначала он должен немного остыть, — говорит он, слабея. — Я не хочу, чтобы… — Он не может закончить предложение и в этот момент ненавидит себя больше, чем когда-либо думал. — Хорошо, — говорит Ибо, жадно глядя на него, зная, что добьется своего, и готов сделать любые необходимые отступления. Он перекатывается на бок; у него снова стоит. Чжу Илун на мгновение закрывает глаза, затем встает и слегка гасит сигарету о край чашки. — Это будет больно, — бессмысленно говорит он, а затем то, чего никогда раньше не говорил: — Я люблю тебя. — Гэгэ, — говорит Ибо. — Давай. Осторожнее, чем когда-либо в своей жизни, Чжу Илун прикасается окурком к фарфоровой коже своего парня, к самой плоской части его бедра. Ибо шипит, его спина выгибается, глаза закрываются, его лицо на мгновение выражает чистую мученическую боль, а затем, когда Чжу Илун убирает пепел, чтобы осмотреть след от ожога, уже покрытый волдырями, густой румянец заливает его от груди до шеи и Ибо задыхается: — Гэгэ? Можешь — дотронься до меня, пожалуйста, блять, я сейчас кончу, — и Чжу Илун бросает сигарету на пол, бог знает куда, и обхватывает Ибо рукой, и он и в самом деле кончает. Чжу Илун заключает его в объятия и целует, не обращая внимания на сперму, помогает ему пройти через это, трется бедрами об изгиб спины Ибо и повторяет про себя: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, Я тебя люблю». Утром он уходит. Остальное будет принадлежать тишине.

***

Чжу Илун уже давно не посещал боксерский зал. Парни там не поднимают глаз, когда видят его; он никого не узнает. Он работает с тяжелым мешком, в основном, чтобы попытаться что-то почувствовать, пока костяшки его пальцев не обдираются под лентой. Он впервые за много лет берет в руки гитару; разучивает новую песню из американского ремейка «A Star Is Born». Он снова начинает спать с гитарой в постели, как делал это в колледже, хватаясь за нее первым делом по утрам. Ее изгибы занимают половину кровати, так что ночью ему не так одиноко. Он бросает курить, просто чтобы чем-нибудь заняться, чтобы была цель; затем снова начинает, и снова бросает, на этот раз навсегда. Его утренний кашель исчезает. Дела с Ибо закончились плохо. Как еще они могли. Чжу Илун делает это быстро (это как сорвать пластырь, говорит он себе), во время двухдневного перерыва в съемках, когда ему нужно участвовать в запуске продукта, от которого он не может отказаться. Когда он возвращается в Пекин, они с Ибо занимаются безумным сексом, и Ибо слишком молод, чтобы понять, что это секс перед расставанием. Чжу Илун тихо встает с постели и плачет в одиночестве в ванной, потому что не может вынести того, что собирается сделать. После этого у него много времени. Оглушительное, ошеломляющее количество. Он снова в Пекине. Рекламная кампания «Reunion» еще не началось. Он подолгу гуляет с собаками, пишет в дневник. У него есть много времени, чтобы подумать обо всем, что он сделал не так, а именно обо всем. Как ужаснулись бы его друзья, его коллеги, если бы узнали; как он отвратителен. Этот тихий, милый Чжу Илун с глазами лани, который продает улун в нежно-голубом свитере, выглядя как мальчик, которого можно привести познакомить со своей бабушкой, порет задницу своего бойфренда так, что он неделю это ощущает, и все равно заставляет его убираться в собственной кухне за деньги. А потом разбивает ему сердце и бросает его тогда, когда он больше всего нуждается в поддержке. Чжу Илуну больно думать об этом, но он все еще хочет его. Пока он хочет, чтобы Ибо был таким, это доказывает, что он не может иметь его, не заслуживает его. Он возвращается к ночным видеоиграм и бессоннице. Однажды ночью звонит Бай Юй. Чжу Илун, глядя в игру и не обращая внимания на номер, берет трубку. — Пожалуйста, не вешай трубку, — торопливо говорит Бай Юй. Чжу Илун замирает. Он не знал, что что-то до сих пор может заставить его замереть. — Ты можешь, конечно. Но, пожалуйста, не надо. Проходит некоторое время, прежде чем Чжу Илун может ответить. — Хорошо. — Они парят там долгое мгновение в тишине. Чжу Илун слышит в трубке звук собственного дыхания. — Я облажался, — говорит Бай Юй надтреснутым голосом. — Это была моя вина, и я был неправ, и я… я сожалею об этом. Мне жаль. Прости, Лонг-гэ. Чжу Илун закрывает глаза, и все как прежде: бесконечная череда гостиничных номеров, пропущенных свиданий, телефонных звонков с извинениями. Не могу, Лонг-гэ; Я занят. Нет, я не могу. Не в этот раз. Может в следующий раз. Прости, ты знаешь, как это бывает. В следующий раз. Я не могу. И ослепительная, нераскаявшаяся улыбка Бай Юя, только на этот раз она направлена на Мэнмэна, триумфально висящего на его руке, сначала на одной красной ковровой дорожке, затем на другой, и им в лица сияют фотовспышки. Чжу Илун снова чувствует себя преданным. — Ты за этим позвонил? — спрашивает он. Он хотел бы, чтобы это звучало едко, но звучит так, будто он вот-вот расплачется. Хотя это и не правда. На этот раз Бай Юй молчит. Затем: — Я подумал, может быть, мы могли бы снова стать друзьями. Чжу Илун чувствует, как на его лице мелькает тень улыбки: старая реакция Шэнь Вэя. Он не удивлен. — Мы друзья. — Я не имею в виду Weibo или Douyin. Я имею в виду друзей по-настоящему. Не так, как прежде, я знаю, что мы не можем, ты не захочешь — я знаю, что все испортил. Но что-то. Только не это, Лонг-гэ. Не так, — он звучит жалко, и Чжу Илун хочет ему верить. Вместо этого он вешает трубку. Долго сидит, сгорбившись, на полу, прежде чем понимает, что игра кончилась. Он умоляет своего агента о дополнительной работе. Найти ее сейчас легко. Он продает кондиционер для волос, жареную курицу, массажеры для шеи. Снимает еще два сериала подряд. У него роман с актрисой, взрослой женщиной, которая еще более востребована и занята, чем он, поэтому ни один из них никогда не остается на ночь, что его устраивает. Ничто не проникает внутрь, чтобы дергать его нервы, царапать его кости. Так будет лучше, говорит он себе. Он пишет половину грустной песни на гитаре, затем комкает бумагу и выбрасывает ее. Однако он получает некоторое удовольствие от того, что все это время был прав; рецензии на «The Untamed» хвалебные, восторженные, критики чуть не сходят с ума по актерской работе, особенно Ван Ибо. Он не планирует это читать, но, конечно же, читает все подряд, не ложась спать всю ночь. Ему интересно, читал ли Ибо данмей; концовка мучительна, даже подвергнутая цензуре. Он дочитывает сквозь слезы, буквы расплываются. То, что Ибо делает со своим лицом, совершенно революционно, он не уверен, что сам Ибо понимает, насколько. Каждый его жест передает властность, спокойную грацию, чистую верность. Чжу Илун гордился бы им, если бы позволил себе хоть что-нибудь почувствовать. Как бы то ни было, он почти уверен, что Ибо влюблен в его коллегу по фильму, и, черт возьми, кто бы не был влюблен. Ибо хорош, но Сяо Чжань электризует; от него невозможно оторвать глаз, когда он на экране. У него есть нервная кинетическая энергия, которая заставляет других актеров лучше играть, вытряхивает из них их персонажей и настраивает на то, о чем, по его мнению, идет речь в этой сцене. Чжу Илун не может даже ревновать — он бы тоже влюбился. Он долго сидит после финальных титров, засыпает с пультом на животе и храпящим Оскаром на одной ноге, голова Колы зажата между ними. Когда он просыпается в темноте, дезориентированный, он думает: он был любовью всей моей жизни. Но я обращался с ним как с собственностью, а он ничей; он должен быть свободен, он должен быть самим собой, и ему всегда, всегда должно быть предоставлено место, чтобы создавать сверкающие великолепные вещи, подобные этой. Он знает, что отпустить его было к лучшему, но это выше его воображения, и это облегчение, он благодарен — он переполнен благодарностью, и в то же время обида бурлит, как лава, жгучая, как блевотина, в его груди. Он воображает сцены, целые акты драмы, которых у них никогда не было. 

— Он знает, для чего ты создан? — кричит Чжу Илун, который так долго не повышал голос, что он скрипит. — Знает? Кто-нибудь может использовать тебя так, как я? — Может быть, я не та вещь, которую можно использовать! — Ибо кричит в ответ. — Ты когда-нибудь думал об этом? Я не принадлежу тебе! И никогда не принадлежал! — Да, — говорит Чжу Илун, — ты знаешь, — он поворачивается и уходит из квартиры. Продвижение «The Untamed» дается ему даже труднее, чем сам сериал. Это повсюду. Они переборщили с CP, и хотя его менеджер пытается помешать ему увидеть это, он все равно смотрит видео со съемок для Harper's Bazaar. Он делал там одну из своих; он точно знает, что это значит. Взгляд, который Ибо бросает на Сяо Чжаня, не притворный. Он не играет. Чжу Илун знал, что потерял его, но наблюдая, как Ван Ибо влюбляется в Сяо Чжаня в глянцевой полноцветной замедленной съемке, в тонком ханьфу с наращенными волосами, он действительно теряет его. Это действительно закончилось. Менеджер только кивает, когда он говорит отменить все планы на выходные; он ложится спать и проводит так два дня. Лань Ванцзи вездесущ: бесстрастно глядит на него с бортов автобусов, торгует лапшой на рекламных щитах пятидесяти метровой высоты. Почти невозможно больше видеть Ибо; даже в костюмированных закулисных интервью с Сяо Чжанем он представляет собой инсценированную версию самого себя, игриво дразнящего и демонстрирующего свой образ до конца. Иногда Чжу Илун думает о том, что скрывается под всеми этими слоями одежды. О темно-красном ожоге на левом бедре Ибо, возможно, он все еще там. Об ожоге, к которому, возможно, прикасался Сяо Чжань, о котором, возможно, спрашивал. Ему интересно, сказал ли ему Ибо. Ему интересно, помнит ли Ибо вообще.

***

Каким-то чудом и с небольшой помощью команды, ему удается не бывать ни на одном из тех мероприятий, где есть Ибо. Но сейчас конец года, и они оба должны выступить в Guduo в Пекине, и на этот раз он действительно не может отказаться. Ибо был номинирован на звание «Актер года» по необъяснимым причинам за дерьмовый сериал, в котором он снялся еще до выхода «The Untamed»; Чжу Илун был номинирован на «Reunion». Чжу Илун долго смотрит на бюллетень, когда его приносят. Он тщательно помечает в списке «Ван Ибо» и возвращает его в офис своего агентства в конверте. Предстоит целая неделя примерок, утомительных и незапоминающихся, а затем, в ночь вручения наград, его стилист и команда приходят с целой вешалкой вечерних нарядов. Они уговаривают его надеть костюм от Ив Сен-Лорана, они делают ему макияж и прическу и делают искусно небрежные фотографии, затем он убеждает их, что поедет за ними на лимузине, и вместо этого, стараясь не испортить их работу, переодевается в свой любимый Том Форд. Пиджак и черная футболка с длинными рукавами. Он не собирается отодвигать на задний план Ибо, который, вероятно, будет в своем первом-плохо-сидящем смокинге и определенно претендует на награду. На прощание он гладит собак (новый помощник, агрессивно сложенная пожилая дама, уже сегодня их измотала), выключает свет и идет вниз, чтобы сесть в машину. Когда он приходит в театр, он с легкостью принимает свою приветливую, слегка ошеломленную личность, потому что именно так он себя чувствует сегодня вечером: не в своей тарелке, жалея, что он не может быть дома с книгой и чашкой чая. Вместо этого он улыбается, тепло и немного рассеянно. Он проходит по красной дорожке, принимает протянутую для помощи руку, входит внутрь. Чжу Илун знал, что увидеть его будет неприятно, но все оказывается хуже, чем он себе представлял. Стилист Ибо сделал все возможное; он одет в Armani, слава богу, и выглядит чертовски невероятно, высокий, элегантный и уравновешенный не по годам, чего можно достичь только в действительно хорошо скроенном вечернем наряде. Чжу Илун рад, что он переоделся; рад, что они стоят достаточно далеко друг от друга и что Ибо не смотрит на него, чтобы дать ему время прийти в себя. Глаза щиплет, он вежливо улыбается каждому, с кем разговаривает, и ищет предлог, чтобы уйти и сесть. В пиджаке и футболке его мутит, он вспотевший и потрепанный, что вполне справедливо по отношению к тому, кто относился к Ибо так, как он. Он хотел бы быть дома с собаками, играть на гитаре и жалеть себя в одиночестве. Но все не так, он на церемонии награждения. Только однажды он чувствует на себе взгляд и поднимает голову, чтобы увидеть Ибо, смотрящего прямо на него, с бесстрастным лицом, с самым непроницаемым выражением, что может означать, что он расстроен, но так же часто означает, что он думает о чем-то другом, а не о текущем разговоре. Чжу Илун успевает только моргнуть, а Ибо уже отвернулся и кланяется тем, кому его представляют, возможно, это продюсеры, возможно, люди, которые предложат ему следующую роль. Сам он разговаривает с парой сценаристов, которые очень взволнованы встречей с ним, что-то о новом проекте, который они готовят, поэтому он выдавливает улыбку и принуждает себя принять участие в беседе. Ни один из них не получает награду за лучшую мужскую роль в драме, и это хорошо, потому что это означает, что никто не должен смотреть на другого на сцене с камерой, направленной прямо в лицо. Каким-то образом они не сталкиваются друг с другом за кулисами, за что, Чжу Илун полагает, он должен поблагодарить свою ассистентку. Это долгий вечер. Он остается до победного конца, не уходит домой пораньше, хотя и хочет. Однако после, кажется, вечности, он, наконец, надевает пальто и возвращается в машину. Он стирает макияж с глаз ладонями, что запрещено, но это так приятно, пока они не начинают гореть и слезиться. Ему холодно, и он слишком быстро выпивает целую бутылку зеленого чая из центральной консоли, отчего ему становится еще холоднее. Его водитель знает его достаточно хорошо, чтобы не заводить светских бесед, так что они быстро приезжают домой, и это хорошо. Тем более, что Ван Ибо стоит у его входной двери, одетый в длинное шерстяное пальто, с шелковым кашне, и выглядит бледным и усталым, но блестяще совершенным. — Могу ли я войти? — это все, что он говорит. Рядом стоят несколько напряженных свиду охранников; Ибо кивком отпускает их, и они направляются к лифту. Не говоря ни слова, Чжу Илун открывает дверь. Он слишком потрясен для чего-то еще. Прошло почти два года. Внутри они оба снимают пальто и туфли; Ибо носит лабутены, и что-то в груди Чжу Илуна дергается при виде пары простых белых кроссовок с красной подошвой, небрежно брошенных на пол. Он поворачивается, чтобы предложить Ибо немного чая или воды, или спросить, поел ли тот, и совершенно не готов к паре холодных рук, обхватывающих его лицо, и паре губ, впивающихся в его собственные. Ибо пахнет свежим снегом, металлическим пекинским воздухом, хрустящей бумагой и чернилами — на нем исландский одеколон, от которого колени Чжу Илуна так подгибаются, что ему приходится сжимать предплечья Ибо, чтобы не упасть, из-за этого он не сразу осознает, что отвечает на поцелуй — он отвечает на поцелуй. А потом Ибо скользит рукой ему за шею, чтобы удержать, потому что они действительно целуются, и это словно возвращение домой. Оскар и Кола вне себя, танцуют и лают, а Кола методично бьет их обоих по ногам своим чучелом коалы. — Ладно, ладно, — говорит Ибо, быстро целует уголок рта ошеломленного Чжу Илуна и становится на колени, чтобы посмотреть на собак. Он фыркает, когда они карабкаются на него, Оскар кладет ему на плечи лапы, обе собаки сопят в его волосах и скулят от радости. Чжу Илуну приходится прислониться к стене, чтобы не сделать то же самое. Все его тело, кажется, ожило, булавки и иглы в каждой конечности. Это правда? Ибо действительно здесь? Зачем ему возвращаться после того, как Чжу Илун был таким идиотом? — Твой шарф, — говорит он, вернув дар речи, и наклоняется, чтобы осторожно отнять его у Оскара, который решил потянуть за него, довольно эффектно обмазав слюной. Ибо смотрит на него, и в его глазах стоят слезы. — Мне плевать, — говорит он и одной рукой обхватывает руку Чжу Илуна. — Могу я остаться? Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова уходил, думает Чжу Илун. Он говорит осторожно: — Если хочешь, мне больше нечего желать. — Я хочу, — говорит Ибо, и слезы вот-вот прольются. — Я так скучал по тебе, гэгэ, я пытался думать, что это к лучшему, и так оно и было, какое-то время, но потом, но потом… Чжу Илун следил за новостями. Он думает, что знает что-то об этом «но потом». — Ш-ш-ш, все в порядке, — говорит он и поднимает Ибо на ноги. — Тебе не нужно ничего говорить. Он вытирает скулу Ибо большим пальцем, и на его руке остается пятно тонального крема. — Я не хочу плакать, я ненавижу плакать, — говорит Ибо и кладет голову Чжу Илуну на плечо. Чжу Илун любит его до боли. — Слезы полезны, — говорит Чжу Илун. Он не понимает, что говорит, его руки в волосах Ибо, от него невероятно пахнет, и он чувствует его теплым, невозможным подарком в своих объятиях. — Ты поцелуешь меня снова? — Он никогда в жизни не просил поцелуя, но теперь просит. — Гэгэ, — выдыхает Ибо и ловит рот Чжу Илуна своим. Этот Ибо выше и шире, и Чжу Илуну приходится наклонять голову, чтобы углубить поцелуй. Руки этого Ибо теперь обвивают его, а не наоборот, и Чжу Илуну все равно. Он обвивает руками шею Ибо и позволяет обнимать и ласкать себя, позволяет Ибо трахать его в рот своим языком. Он пятится вслепую, там стена, Ибо держит его голову, чтобы он не ударился, откуда он научился, что, неважно, они целуются, пока губы Чжу Илуна не немеют, и все, что он может чувствовать, это бедро Ибо между своих ног, его член твердо и настойчиво прижимается к нему сквозь два слоя ткани, они и близко, и не достаточно близко. Не говоря ни слова, они идут в спальню, взявшись за руки, все еще настороженные. Ибо распутывает галстук-бабочку и вынимает запонки, и его взгляд мягкий и довольный. Чжу Илун помогает ему снять рубашку; а он стягивает майку через голову за воротник, этот старый знакомый жест доверия и близости оставляет его волосы взлохмаченными, а гладкую кожу груди обнаженной, и Чжу Илун тянется, чтобы прикоснуться, когда внезапно все вспыхивает, и они кидаются друг на друга. Ибо толкает его спиной к кровати, и они целуются, словно сливаются тлеющие свечи, пальцы Ибо на нем — цветочные лепестки, капающие капли дождя, его руки пишут четверостишия и целые баллады на его коже, оставляя ожоги на своем пути. Ибо кусает его соски, облизывает, а Чжу Илун запрокидывает голову и отдается ему. Его пальцы блуждают по затылку Ибо, ведь ему всегда нравилось тянуть его за волосы. — Можешь ли ты… можем ли мы… — начинает он спрашивать, но останавливается, сбитый с толку разнообразием своих желаний. — Все что угодно, — говорит Ибо. — Только не останавливайся… — Я скучал по тебе, я люблю тебя, — говорит Чжу Илун, и они возятся со своими штанами, Ибо смеется ему в рот, никогда раньше такого не было, никогда так близко, ярко и жарко, всегда был неуклюжим, и Чжу Илун был непреклонен в мнении на этот счет, так крепко держась за веру в собственное превосходство, свою собственную важность, не понимая, что это то, что разделяло их. Вот он обнажен. Вот Ибо толкает его вниз, наклоняется над ним и берет его в свою глотку, как будто это ему ничего не стоит, ощущение знакомое и приятное, но в то же время ясное и новое. Раньше Ибо нельзя было дотрагиваться; теперь он хватает Чжу Илуна за бедра и прижимает его так, что тот не может двигаться, и это так хорошо, что Чжу Илун уже на грани, борется за то, чтобы остаться в настоящем, не потерять себя из-за этого. У Ибо засос на плече и новая татуировка на гребне бедра, о которой Чжу Илун знает, что лучше не спрашивать. Он пропускает волосы Ибо, через пальцы. Чжу Илун усаживается между ног Ибо и целует внутреннюю часть сначала одного бедра, затем другого, в то время как кончики пальцев Ибо с удивлением проходят по его переносице, скулам, губам, и эти пальцы он тоже целует. Чжу Илун поднимает брови; вопрос. Ибо кивает, слегка покраснев, а затем Чжу Илун вылизывает его, пока оба они не теряют способность дышать. — Гэгэ, пожалуйста, ты можешь просто… — Да, — говорит Чжу Илун. Его голос дрожит, он так сильно хочет быть внутри Ибо, что это исходит через его руки и ноги, как боль. В любом случае, Ибо всегда был гибким; Чжу Илун может сложить его пополам и делает это, так что им не нужно прекращать целоваться. — Прикоснись к себе, — говорит он между поцелуями, которые больше похожи на обмен воздухом. Ибо прерывисто дышит, дрожит, взгляд сладкий и расфокусированный. — Ты близко? Чжу Илун больше не может говорить. Он кивает, ошеломленный, и прижимается лицом к шее Ибо. Руки Ибо обвиваются вокруг него и крепко сжимают его, сильнее, чем он того заслуживает, и он чувствует изгиб нижней части спины так, как не чувствовал, черт возьми, давно, таз Ибо прижимается к нему, и он борется, держится, кусает губу, выдыхает стоны в волосы Ибо, и у него получается не кончать, пока он не слышит шепот Ибо: «бля, бля, бля, бля…», — и тогда он теряет контроль, теряет себя и все свои внутренности, края и стыд. Они лежат на спине, с прилипшими к лицам волосами, все еще задыхаясь. Через некоторое время Ибо говорит в потолок: — Ты действительно плохо поступил со мной, гэгэ. — Я знаю, — говорит Чжу Илун. — Мне нет прощения. — Почему ты такой дурак, — говорит Ибо. — Я имел в виду, когда ты бросил меня. — Я знаю, что ты имел в виду. — Он приподнимается на локте, чертит пальцем узор на груди Ибо. — Прости, Ибо, прости. — Просто не делай так больше. И поцелуй меня. Чжу Илун повинуется. Поцелуй мягкий, язык и обещание, и он так легко попадает в рот Ибо, что их ресницы почти переплетаются. — Ты расскажешь мне об этом? — спрашивает Чжу Илун, когда они наконец расцепляются. Он имеет в виду Сяо Чжаня, но еще он имеет в виду все остальное. То, как он причинил боль Ибо. Их игры и те моменты, когда они были серьезными. Что он может делать с ним, а что не может больше никогда. Тишина. Ибо играется рукой Чжу Илуна, не глядя на него. Он переплетает их пальцы, и Чжу Илун подносит их ко рту, чтобы поцеловать. — В конце концов, я думаю, — наконец говорит Ибо. — Когда я буду готов. От мысли, что в конце концов это произойдет, кровь приливает к щекам, и слезы щиплют глаза. Он зарывается лицом в шею Ибо, целует потную кожу за ухом. У Ибо перехватывает дыхание. 

— Ты можешь просто позаботиться обо мне, гэгэ? Мне этого не хватает. — Всегда, — говорит он с неожиданной страстью. — Пока ты мне позволишь. Он знает, что Ибо все еще переживает из-за Сяо Чжаня; меньшего он и не ожидал. Чего Ибо не знает, так это, что Чжу Илуну все равно. Он не должен быть первым выбором; он просто должен быть выбором. Для него достаточно. Это уже больше, чем он заслуживает. Над остальным он поработает.