all I know

Did it take long to find me? I ask the faithful light. Did it take long to find me, And are you gonna stay the night? Когда он впервые встречает Квакити… Этот человек амбициозен, наивен и враждебен, и это всё, что Уилбуру нужно в сопернике. Он весёлый, забавный и несносный, настолько, что его можно почти списать со счетов и обозначать как «не представляющего угрозы». Почти. Потому что за этими глазами кроется намерение, и за каждым движением стоит расчёт, и он чертовски хорош в выведении Уилбура из себя. Глубоко внутри Квакити есть потенциал, о котором он, вероятно, даже может не подозревать. Потенциал не только быть враждебным или соперничающим, но и откровенно жестоким. Это бесконечно интригует Уилбура, и он считает его чем-то вроде стороннего проекта. Всё обрывается слишком быстро: в один момент они вместе по-дружески прогуливаются в сумерках и обсуждают всё и вся, а позже Квакити поддерживает ёбаного Шлатта на выборах, и Уилбур вынужденно покидает Л'Манбург. И, может быть, это должно было быть концом, может быть, это должно было быть непростительно, но когда Квакити появляется в Погтопии, весь в синяках, и тускнеющим светом в глазах, Уилбур приветствует его с распростёртыми объятиями. Обидно наблюдать за тем, как столько потенциала тратится впустую, но он знает: истинная природа Квакити всё ещё где-то внутри него. И если бы он не был так поглощен собственным маниакальным скручиванием, возможно, он мог бы что-то сделать. Но он сходит с ума, Квакити далеко, и ни один из них не может починить, а затем снова сломать друг друга. Но он цепляется за Квакити и позволяет Квакити цепляться за него, он с близкого расстояния наблюдает за тем, как Квакити каждый день достигает всё новых низов. И, в свою очередь, Квакити наблюдает, как Уилбур каждый день достигает новых высот. И Квакити в трёх секундах от того, чтобы перерезать себе вены, а Уилбур — всего в двух секундах от того, чтобы взорвать страну, и только один из них должен действовать. Уилбур знает, что действовать должен именно он. Он о многом сожалеет, когда нажимает на эту кнопку. Он сожалеет о том, что был отвратительным старшим братом для Томми, сожалеет о своей наивности при создании Л’манбурга, сожалеет о том, что покинул Квакити, прежде чем его потенциал полностью раскрылся. Но он не жалеет, что нажал на эту кнопку, и не жалеет о том, что на него нахлынуло чувство неотвратимой смерти, когда Филза убивает его. Он в относительном в мире с тем, где он закончил. Но оказывается, это не конец, и он возвращается, и, может быть, перманентная смерть является более хорошим исходом событий, чем возвращение к тому моменту, когда все о нём уже забыли. Он был так рад тому, что он выбрался из лимбо, но все ушли. Нашли новых друзей и врагов, и теперь все смотрят на него так, будто он их давно потерянный кузен, который провел лето в психбольнице, и все это знают, но предпочитают опускать этот момент вежливости ради. На него смотрят так, будто он собирается совершить массовое убийство, а впоследствии и самоубийство (опять-таки). И вот вдруг он становится аутсайдером, и ему не место среди своих старых друзей. И вот письмо Квакити. А вот Лас Невадас, и блять. Уилбур не уверен, что означает это письмо. Но, похоже, у Квакити дела обстоят лучше. А может быть, может быть, это письмо - приглашение. Не приглашение присоединиться к его стране, а приглашение в его персональный ад. Может быть, Квакити его понимает. Может быть, он скучает по их соперничеству так же сильно, как и Уилбур. И вот он посещает Лас-Невадас. И Квакити был взволнован, когда увидел его живым, но в одно и то же время он просто презирал мысль о том, что Уилбур имеет хоть какое-то отношение к его стране. И вот Уилбур давит и давит, а Квакити снова и снова повторяет ему, чтобы он шёл нахер, и ведёт он себя при этом как сука, и за его словами скрывается настоящий злой умысел, но он улыбается. Он все время ухмыляется и смеется, и Уилбур знает. Квакити понимает. Квакити хочет этого. И блять, это ли не прекрасно? Квакити изменился. По своей сути он — всё тот же человек, которым он был всегда, но эта мерзкая, отвратительная, жестокая его сторона больше не скрыта в его душе. Теперь он осознаёт свой потенциал. И это замечательно, и он так чертовски красив в своей жестокости, но Уилбур не может не чувствовать сожаления из-за того, что он пропустил путь, который привёл Квакити к тому, кем он является сегодня. Ситуация обостряется, как всегда, когда дело касается их двоих, и в конце концов Уилбуру приходится управлять грёбаным фургоном с гамбургерами вместе с чёртовым Ранбу. А потом Ранбу умирает. И может быть, только может быть, на этот раз Уилбур зашёл слишком далеко. Но он жив, и он дышит, и это то, за чем он гнался всё последнее время, не так ли? Он просто хочет чувствовать себя живым. Находясь рядом с Квакити, он чувствовал себя как бы живым, но, очевидно, этого было недостаточно. Он Уилбур, сука, Сут, конечно он продолжал настаивать. Но на этот раз он зашёл слишком далеко. Он знает это. Но он не чувствует никакой вины или сожаления по отношению к смерти Ранбу, но он знает, что он должен всё это ощущать. И Томми будет в ярости, Квакити в бешенстве, а у Туббо разбито ёбаное сердце, но он не уверен, что его это вообще волнует. Может быть, это пиздец. Он не может двигаться. Не из-за оцепенения, раскаяния или опустошения, он просто не может. Его руки так сильно трясутся даже когда просто лежат у него на коленях, он в ужасе и восторге, а Квакити уходит. Он забирает ребёнка с собой, и блять, разумеется Туббо уже не маленький, но в тот момент он определенно выглядел как ребёнок. Его лицо болит. Его кусали, били и царапали, и он чувствует себя живым. Он не может перестать улыбаться. Он даже не может представлять себе последствия, поэтому не думает. Он просто сидит там, на ёбаной смотровой площадке, совершенно один. Он один, но почему-то чувствует себя живым. Это всё благодаря Квакити и, возможно, Ранбу. Он должен быть в отчаянии. Он только что убил своего друга. Или, может быть, его друг покончил с собой на его глазах. Или, может быть, немного того и другого. Он рискнул. Он проиграл. Может быть. О боже, он жив. И тут Квакити возвращается. Он возвращается. Как замечательно. Он просто продолжает удивлять Уилбура снова и снова. — “Квакити,” — выдыхает он в изумлении. Прошли часы. Снаружи темно. Но Квакити всё равно вернулся. — “Ты — ёбаный мудак. Знал об этом? Это было ужасно и отвратительно, Уилбур. Ты чуть не убил моего сотрудника и убил своего. Туббо сломлен из-за этой хуйни, Сут. Я не могу в это поверить.” Но Уилбур просто не может перестать улыбаться. Квакити пришел сюда не для того, чтобы кричать на него за то, что он сделал. Он сделал это ранее. А сейчас это просто оправдание. Он хотел бы просто отбросить всё лишнее и сказать то, что он действительно имеет в виду. — “Большой Кью, здесь только ты и я. Ты можешь перестать играть роль фальшиво-эмпатичной личности. Это всего лишь я,” — ласково говорит он. Это неправильно. Квакити смотрит на него с отвращением. — “Это, блять, не фальшивая эмпатия,” — шипит Квакити, присаживаясь рядом с Уилбуром и вынуждая его смотреть ему в глаза. — “Некоторые просто на самом деле способны сочувствовать людям” — практически выплёвывает он. — “Ты врешь. Ты такой же, как и я, Квакити. Ты не жалеешь Туббо, и не жалеешь Ранбу. Ты просто раздражён, потому что это причиняет тебе неудобства. Я тебя знаю.” — “Ты нихуя обо мне не знаешь. Отъебись. Я не такой, как ты, и никогда таким не буду. Я презираю тебя и всё, что ты сделал. Я бы очень хотел никогда в своей жизни тебя не встретить, Уилбур. Я серьёзно.” Он говорит это так просто и бесстрастно, что это звучит почти как факт. Почти. Уилбур знает, что Квакити не составляет труда лгать также легко, как дышать, особенно когда это нужно для сокрытия мотивов или поддержания имиджа. Улыбка Уилбура смягчается. — “Тогда зачем ты вернулся?” Квакити замолкает. Уилбур готов продолжить, готов спросить: “почему ты пришёл сюда, вместо того, чтобы присматривать за своим бедным сотрудником? Вместо того, чтобы возмещать ущерб, связанный с убийством, которое я совершил?”. Он ждет реакции. Тишина становится практически оглушительной. В конце концов, Квакити лишь вздыхает. — “Давай вернемся к твоему фургону, Уилбур.” Он стоит.. Его поражение слегка шокирует. Обычно Квакити противостоял его точке зрения. Он бы умер на месте, но продолжил отстаивать своё мнение, даже если бы они оба знали, что он несет херню. Он протягивает руку. Уилбур принимает протянутую руку, делая вид, что две его собственные не трясутся, как осенние листы. Квакити помогает ему подняться на ноги. — “Я не могу вернуться туда, Квакити. Не сегодня. Это был общий фургон. Принадлежавший и ему, и мне.” Он говорит правду. Он не уверен, способен ли он чувствовать вину за его смерть, но он чувствует некоторое уважение к тому парню. Он думает, что ему поплохеет, если он снова окажется в фургоне. Квакити вздыхает, так, будто Уилбур — самый раздражающий человек на свете. Последний, в свою очередь, задается вопросом: зол ли он в этот момент хоть на грамм. Он сомневается. — “Тебе нужно промыть раны, Уил. Если ты не вернешься к себе, то мы можем дойти хотя бы до Спейс Нидл, чтобы я мог их прочистить.” Уилбур усмехается: — “Ты приглашаешь меня к себе?” Он многозначительно поднимает бровь. — “Ты и так знаешь, что это не так,” — ворчит Квакити. — “Но если тебе больше нравится ходить с непромытыми ранами, а потом подхватывать заразу и умирать — ради Бога.” Это не так. Но не так ли? Не так? — “Приношу свои глубочайшие извинения, доктор Квакити. Прошу, ведите меня.” — говорит он с притворным раздражением. Квакити молча приобнимает его одной рукой за талию, предлагая поддержку. Уилбур наклоняется в контакте, и они медленно начинают хромать назад. И вот сейчас они были только вдвоём. И, может быть, они были наедине с тех пор, как Квакити вернулся на ту смотровую площадку, но между ними был эмоциональный барьер. Но похоже, что Квакити перестал злиться, по крайней мере, почти. Уилбур чувствует себя грубым, открытым и честным. Он думает, что позволил бы Квакити убить себя, если бы захотел. Он также испытывает любопытство, в контексте болезненно-саморазрушающего чувства. Что-то из сказанного Квакити ранее беспокоит его. «Ты меня не знаешь» — сплюнул он, злобно и горько. Но он же недостаточно злобен для того, чтобы действительно утверждать, что они не знают друг друга. Не так ли? — “Я знаю тебя.” — говорит он тихо и решительно, как только они оказываются под открытым ночным небом. — “Ага,” — говорит Квакити. Это звучит как признание, — “однозначно.” Голова Уилбура раскалывается, всё тело болит. Это удивительно головокружительное чувство. — “Ты тоже меня знаешь.” — “А я бы очень хотел отродясь не знать тебя. Я именно это имел в виду, когда сказал, что хотел бы никогда не встретить тебя. Ты уничтожил меня.” Эти слова должны вызывать боль. Но они этого не делают. Это подтверждение. Это взаимность. — “А ты меня.” — отвечает Уилбур — “Я не знаю, кто я без тебя.” — “Всё, что ты сделал, всё, что ты чувствовал. Я понял,” — хрипло говорит Квакити, прислоняясь головой к плечу Уилбура. — “Мне кажется, я тоже всё это делал.” — “Было приятно убить Ранбу,” — признается Уилбур, кладя подбородок на волосы Квакити, — “я чувствовал себя живым.” — “Я знаю.” — “Ты заставляешь меня чувствовать себя таким, блять, живым, Квакити.” — “Я знаю.” Они спотыкаются в прохладной ночи пустыни, цепляясь друг за друга. Это кажется таким чуждым. Это кажется самым естественным из того, что он когда-либо делал. Ему кажется, что он был создан именно для этого. Он даже не уверен, что «это» означает. Он чувствует себя живым. В Лас Невадас как всегда кипит жизнь, но вся оживленность сосредоточена внутри зданий, и никто не обращает внимания на двух мужчин, ковыляющих домой. Вся жизненная сила города искусственна, это захватывающий гедонистический кошмар. Уилбур не уверен, любит он этот город, или ненавидит. Городские огни великолепны, а фонтаны — идеальный белый шум, чтобы отвлечься от голосов, доносимых ветром из казино, стриптиз-клубов и ресторанов. Он хочет всё это. Он хочет уничтожить всё это. Он не уверен, какой вариант является наиболее привлекательным. Он просто хочет довести Квакити до белого каления. Он просто хочет чувствовать себя живым. Его разум мчится, а тело не успевает за ним, ковыляя по песку, обняв Квакити за плечи, и ощущая жжение его руки на своей талии, которая поддерживает его. Это не удобный способ передвижения и не самый удачный (внимание Уилбура очень рассеянно. Это нечестно). Едва им удаётся зайти в пентхаус, как они уже падают на пол от истощения. — “Боже, ты пиздецки тяжелый,” — говорит Квакити, неподвижно лежа на деревянном полу и пытаясь отдышаться. — “Я не тяжелый, это просто ты охуеть, какой слабый” — возражает Уилбур, приподнимаясь на локтях и ухмыляясь ему. Квакити смотрит на него, и Уилбура поражает, насколько же он великолепен. Его соперник, его Ян, смотрящий на него с такой нежностью, почти невыносим. Он улыбается так сильно, что это причиняет боль. — “ Ты сегодня много улыбаешься, Уилбур. Это странно.” — “Ты не надел шапку.” — заявляет Уилбур — “У тебя красивые волосы.” — Он не привык к честности, он не привык высказывать каждую свою мысль, но в этот момент ему было нечего терять. Никаких рисков. Не удастся получить ничего ощутимого. Но, тем не менее, он всё ещё чувствует себя таким живым. — “Они все в крови.” — смеется Квакити, как будто это каким-то образом делало его менее ошеломляющим. — “Да, — говорит Уилбур.” — “Твоя кровь. И моя. Ты прекрасен.” Квакити отказывается смотреть ему в глаза, будучи явно непривыкшим к такому уровню честной лести. (Неужели его возлюбленные бывшие женихи действительно так критичны и не принимают его истинную натуру? Конечно, гребаный Карл Джейкобс не способен на какую-либо философскую и моральную глубину. Никто настолько добрый или прямолинейный не мог по-настоящему правильно относиться к Квакити, так, как он того заслуживает. Квакити прекрасен своей жестокой и бессердечной стороной). — “И твои раны истекают кровью.” — констатирует он (очевидный уклон, отмечает Уилбур), — “Вставай. Я почищу их.” И это не извинения. Это не способ Квакити сказать «я извиняюсь за то, что выбил из тебя всё последнее дерьмо». Потому что ему не жаль. Он слишком горд, чтобы сожалеть. Он слишком жаждет насилия, чтобы сожалеть об этом. Уилбур и не хотел бы, чтобы он был каким-то другим. Он просто предлагает промыть его раны. Это акт привязанности, а не раскаяния. И это делает подобный жест в сто раз лучше, не так ли? Он ведет Уилбура в ванную и приказывает ему сесть рядом со стойкой, пока он берет необходимые ему медикаменты. Квартира Квакити хороша. Она немного вычурная, безличная и в некотором роде беспорядочная, но это хорошее место. Это именно место, а не дом, в этом есть смысл. Такие люди, как он и Квакити, не из тех, у кого есть «дома». — “Пей.” — приказывает он, пихая зелье исцеления в руки Уилбура. Затем он кладет бинты и антисептик на стойку, закатывает рукава и ох… Квакити быстро работает над подготавливанием бинтов, руки и запястья ловкие, кости видные, а сила хватки достаточная, чтобы быть смертельно опасной. «Я хочу, чтобы эти руки обхватили мою шею», — думает Уилбур, бесстыдно глядя. Он потягивает своё зелье исцеления, просто наблюдая. — “Я вижу, что ты смотришь на меня, знаешь ли.” — говорит Квакити, не поднимая глаз. — “Я знаю.” Он начинает с лица. Вытирает всю кровь медицинским спиртом, оставляя лицо Уилбура чистым, за исключением развивающегося синяка под глазом, синяка на носу и трёх длинных царапин, простирающихся от верхней части его скулы до шеи. Его движения настолько нежные, что язык и не поворачивается сказать, что это он нанес все эти раны. Но за всем этим стоит гордость. Его прикосновения легки и нежны, они будто говорят «я сделал это, ты позволил мне сделать это, это моя работа.» Почти невероятно интимные ощущения вызывает то, как Квакити держит его лицо в своих ладонях. То, как Квакити проводит по линии подбородка, очищая нанесенные им раны. Процесс дезинфекции болезненный, но это не настолько болезненно, чтобы отвлечь Уилбура от ощущения, что его соперник излишне мягок с ним. Он перевязывает царапины с такой же осторожностью, с гордой и собственнической нежностью. Уилбур мог бы осудить его за это. Он мог бы посмеяться над Квакити за то, что он так гордится такой простой вещью, как физическое насилие. Но я позволил ему сделать это со мной. Я хотел, чтобы он сделал это со мной. Я обожал каждую секунду этого насилия. Было бы лицемерно смеяться. Он молчит. Квакити какое-то время неловко смотрит на него, прежде чем сказать: — “Мне нужно, чтобы ты снял пальто. Мне нужно посмотреть твою руку, за которую я тебя укусил.” Уилбур пугает и Квакити, и себя самого в момент, когда он расхохотался. — “Я уже и забыл о том, что ты это сделал,” — говорит он, снимая куртку и закатывая рукав рубашки, — “серьезно, ты смешной.” Его рука вся в крови, а на месте зубов Квакити есть очевидные проколы. Кожа под ним стала пурпурно-желтой из-за синяков. — “Я это сделал?” — спрашивает Квакити, звуча сбитым с толку, но впечатлённым. — “Хотя я навряд-ли смог бы сделать это через твоё пальто…” — размышляет он. — “Мои рукава были закатаны,” — сообщает ему Уилбур, давая понять Квакити, что да, он был тем, кто стал причиной этого. Ему интересно, чувствует ли Квакити себя виноватым. Квакити лишь усмехается. — “Круто.” — он останавливается, чтобы дотянуться до спирта. Уилбур с нескрываемой интригой следит за движением его рук. — “Чистить укус будет больнее всего,” — предупреждает он Уилбура, — “я должен крайне тщательно всё промыть, потому что человеческие укусы имеют высокую вероятность заражения.” Уилбур закатывает глаза. — “Я не маленькая сучка, Квакити. Я прекрасно всё это перетерплю.” Квакити прижимает мочалку, смоченную спиртом, к руке Уилбура, и он чуть не вскрикивает. Квакити торжествующе улыбается ему, и Уилбур смотрит в ответ. Ты заставляешь меня чувствовать себя пиздецки живым. — “Да кто, блять, царапает и кусает людей во время драки,” — жалуется Уилбур, — “ты дерёшься, как животное.” Квакити смотрит на него, невозмутимо. — “Ты ударил меня ёбаным камнем. Заткнись, Сут.” Как только Квакити тщательно продезинфицировал кожу, он поднял глаза на Уилбура. — “Есть большая вероятность того, что этот укус и царапины могут оставить шрамы,” — говорит он, — “просто предупреждаю тебя.” Уилбур смотрит на асимметричные следы от зубов на его руке. Вечное напоминание о том, что Квакити был здесь, что Квакити был настоящим, что Уилбур был жив. — “Надеюсь, что так и будет.” — мягко говорит он. Ты уничтожил меня. И он задаётся вопросом: не зашёл ли он слишком далеко? Может быть, он может опустить лишние детали и сказать что-то вроде ну знаете, потому что шрам от укуса довольно забавный, или я скажу всем, что меня укусило дикое животное. Он смотрит на Квакити. Квакити смотрит на него. А потом он улыбается. — “Я тоже.” — шепчет он. Конечно. Глупо было сомневаться в реакции Квакити. Он знает Квакити. Он знает его. Они понимают друг друга. Я не знаю, кто я без тебя. Они практически чересчур близко, лица всего в нескольких дюймах друг от друга, и у Уилбура немного болит голова. Квакити прижимается лбом ко лбу Уилбура и дышит. Уилбур всё ещё улыбается, у него кружится голова, у него перехватывает дыхание, он теряет контроль над собой и- Я бы очень хотел никогда в своей жизни тебя не встретить. — “Когда ты сказал, что хотел бы, чтобы мы никогда не встретились,” — спрашивает Уилбур, — “ты правда имел это в виду?” Похоже, Квакити правда обдумывает его слова, прежде чем ответить — “Я не знаю. Я думаю да. Моя жизнь без тебя была бы намного проще. Думаю, я бы гораздо меньше понимал о себе. Если бы я никогда не знал тебя, я бы никогда не участвовал в этих выборах. Это бы всё изменило.” Фигня. Это пиздёж, и он это знает. Он не способен находить удовлетворения в «простой» жизни. Он знает это. Не так ли? — “Я был катализатором. Но не я сделал тебя тем, кем ты сегодня являешься, как и никто другой, с кем ты сталкивался на своём пути. И опыт, который у тебя был, также не помогал тебе при становлении. Я лишь принёс тебе перемены. Я заставил тебя осознать себя. Я не создавал тебя.” — “Нет,” — возражает Квакити, — “но всё было бы проще, если бы я до сих пор не знал всей той херни, которую я знаю сейчас. Я был бы счастливее, если бы был нормальным.” — “Но ты бы не был нормальным” — Уилбур проводит рукой по скуле Квакити, — “ты бы просто притворялся. Ты был бы несчастен.” Ты был несчастен до того, как мы встретились. Как и я. Так же, как я все еще и ты все еще. Но, по крайней мере, мы понимаем друг друга. По крайней мере, ты меня знаешь. — “Может быть, я был бы. Мне трудно представить свою жизнь без тебя. Было время, когда я был точно уверен в том, кто я. А потом в моей жизни появился ты. Трудно не желать того, чтобы ты этого не делал.” — “Я полностью испортил тебе жизнь.” — говорит Уилбур, наконец осознавая. — “Ага.” — “А ты испортил мою.” и в его словах нет враждебности, совсем нет злости. Просто переполняющая привязанность и обожание. Как же это красиво, думает Уилбур, как, блять, красиво. — “Шлатт и я выиграли эти выборы, и это решило наши судьбы, не так ли? Но ты был причиной, по которой я решил бежать. Это немного забавно. Как ужасно ты погубил меня, и как ужасно я погубил тебя, и как мы стали зависимы друг от друга. Как ты пробудил во мне самое худшее и то, что я никогда не хочу думать о своем будущем, если оно не связано с тобой.” Он понял. Он знает меня. Он тоже это чувствует. — “Если бы ты мог вернуться в то время,” — спрашивает Уилбур, — “изменил бы ты абсолютно всё?” — “Я не знаю” — говорит Квакити. — “Возможно не абсолютно всё, а лишь малую часть из этого «всего». Но я найду тебя снова. Я найду. Уже слишком поздно, мы слишком тесно переплетены. Я не думаю, что мы могли бы существовать друг без друга слишком долго. Я найду тебя снова.” И это правда, не так ли? Независимо от места или времени, Квакити всегда возвращался в жизнь Уилбура, и наоборот. Они не способны существовать отдельно друг от друга. — “Я не думаю, что когда-нибудь смогу полностью освободиться от тебя и твоего влияния. И я не думаю, что ты сможешь освободиться от меня или моего влияния. Это ли не невероятно?” Квакити на мгновение замолкает, оценивая слова Уилбура, будучи в то же время погруженным в свои мысли. В конце концов, он говорит, и Уилбур снова ошеломлён тем, насколько он совершенен. — “Знаешь, мне кажется, что кровь Ранбу и на моих руках тоже. В некотором смысле это так. Я думаю, я мог бы предотвратить всё это. Если бы я имел чуть больший контроль над ситуацией и своими мыслями. Но также, я думаю, что вроде бы как позволил тебе совершить это. Я был настроен больше на то, чтобы разозлиться на тебя, чем на других. Я хотел ударить тебя сильнее, чем спасти Туббо. Думаю, меня должно преследовать чувство вины из-за этого. Но я ничего подобного не ощущаю.” — Квакити заявляет прямо. — “Я знаю,” — улыбается Уилбур, — “я знаю.” Ты удивительный. Я не думал, что ты сможешь удивить меня еще больше, но ты это сделал. С каких это пор ты стал так самоуверен? С каких это пор ты стал таким честным? В его голове проносится миллион мыслей, а он озвучивает только две из них. — “Когда мы стали такими? Как получилось, что наши души оказались такими запутанными?” Квакити пожимает плечами. — “Я считаю, что мы всегда отчасти были такими. Я просто думаю, что вся эта ситуация в последнее время стала значительно хуже.” — “Вчера бы ты никогда ни в чём подобном не признался. Что изменилось?” — спрашивает Уилбур. Квакити наклоняет голову. «Сегодня мы убили кое-кого вместе. Простите меня, если я чувствую себя чуть более честным, чем обычно». немного его обычного насмешливого укуса возвращается во втором предложении, и Уилбур только усмехается. Квакити продолжает: «Но вчера ты бы тоже ни в чем не признался. Что изменилось?” Голос Уилбура полон обожания, когда он говорит — “Ты вернулся. Ты оставил меня на этой жалкой смотровой площадке, но вернулся за мной. Это требовало честности. Я чувствовал себя живым.” — “Ты боишься чувствовать себя мёртвым или умирать?” — спрашивает Квакити, и Уилбур невольно закатывает глаза. — “Конечно да. Я ненавижу одиночество и ненавижу чувство почти полного оцепенения, когда остальной мир продолжает существовать без меня. Это слишком напоминает мне то отвратительное место. Ты понятия не имеешь, насколько ужасны последствия смерти, Квакити. Я страдал долго, удушающе скучно. Конечно, я боюсь этого чувства.” — “Ты мог бы остаться здесь на ночь,” — неуверенно предлагает Квакити — “Если ты не хочешь быть один.” В любой другой вечер Уилбур поднял бы бровь и отпустил смутно снисходительный, но кокетливый комментарий. Но он слишком устал, чтобы придумывать миллион полуправдивых слоёв обмана только для того, чтобы подразнить Квакити, поэтому воздерживается. — “Хорошо,” — тихо говорит он, — “если ты настаиваешь.” — “Нам следует поспать. Завтра будет сложный день. Мы кого-то убили. Нам придется разгребать всё это дерьмо” — устало говорит Квакити, наконец отступая и резко прекращая физическую близость, к которой Уилбур начал привыкать. Он старается не заострять на этом внимания. Мы кого-то убили. Мы кого-то убили. Он и я, местоимение единственного числа. Ранбу мёртв. Уилбур не спрашивает, где он будет спать этой ночью, и Квакити не говорит ему. Он просто стаскивает Уилбура с места и тащит его в постель, выключая свет, прежде чем рухнуть рядом с ним. Они лежали там, в почти полной темноте, единственный свет исходил из города снизу. Снаружи люди смеются. Снаружи люди выигрывают и проигрывают. Снаружи всё неважно. И всё же для всех снаружи всё, что находится внутри этого пентхауса, столь же незначительно. А Уилбур всего лишь мужчина в постели с другим мужчиной. Но всё не так просто, и никогда так не будет. Квакити тянется через пространство простыней и находит его руку. Он нежно переплетает их пальцы. — “Это ничего не меняет. Это меняет всё, но ничего не меняет. Тебе всё еще не разрешено находиться в моей стране. Ты ещё раз попробуешь. Мы лучше понимаем друг друга. Мы понимаем это лучше. Но это ничего не меняет.” — “Я знаю.” — говорит Уилбур, — “Я бы и не хотел, чтобы что-либо менялось.” — он даже не может сказать, проскользает ли ложь в его собственном соглашении. Он решает, что он абсолютно честен. Так проще. — “Спокойной ночи, Уилбур.” Завтра я проснусь и уйду. Завтра я уйду, и мы больше никогда не будем это обсуждать. Завтра мне предстоит встретиться с Томми после убийства его друга. Свободной рукой он проводит по отпечаткам зубов на предплечье. — “Доброй ночи.”