Твои глаза и запах сигарет..

Джисон выстукивает себе понятную, только придуманную мелодию пальцами по поверхности стола. Звук начинает всё больше раздражать, хотя, какое-то время назад он помогал собрать мысли в кучку и удержать. Сейчас всё опять рассыпалось по стенкам мозга, совершенно не собираясь возвращаться на прежние места. Ли-чёртов-Минхо, почему ты сидишь там, где тебе неположено. Голова Хана должна быть занята не лежащей напротив пачкой сигарет, рядом с ключами от крыши многоэтажки, в которой, как раз и живёт парень, а учебниками, тоже находящимися неподалёку. Но первый вариант значительно выйгрывает, ведь, наверное, поэтому сейчас Джи срывается с места, хватая ключи и сигареты, и несётся ко входной двери, поднимаясь на двадцатый этаж многоквартирного дома. Идя сквозь лестничные пролёты, Хан думает лишь о тех кошачьих глазах и милой улыбке, которая скрывается за вечной серьёзностью и холодом к человеческому миру. Минхо рассказывает о себе мало, но не заметить ту боль и разочарование во взгляде, когда на секунду старший погружается в свои мысли, просто невозможно. Особенно, если вы, как русоволосый, вглядываетесь в эти большие два кошачьих, пытаясь отыскать в них истину. Последние бетонные ступеньки, обделанные кое-где потрескавшейся плиткой, заканчиваются. В виде продолжения следует обычная железная лестница, покрашенная в тёмно-серый цвет, а дальше массивная дверь с замком, ключи от которого есть только у главного по подъезду — Минхо, у Джисона,  потому что он их украл месяц назад у того же Минхо, и у ещё какого-то богатенького дружка Ли, который обожает водить девушек, «посмотреть на звёзды». Дверь оказывается открыта. Громкий скрип раздаётся на весь подъезд. Кажется, что голова по швам трещит от этого противного звука, но стоило только ступить одной ногой на горизонтальную твёрдую поверхность в виде крыши, как прохладный поток апрельского воздуха касается пухлых щёк и аккуратного носика,  затмевая ранее сложно проделанный путь. Хан вдыхает примись кислорода и чувствует небольшое жжение в груди. Глаза начинают непроизвольно слезиться от пыли, летящей из-за сильного ветра со старых труб, а руки зарываются в карманы чёрной толстовки глубже, переплетая пальцы друг с другом, дабы согреться. Хан направляется в сторону, где постоянно находится Минхо, но останавливает себя на пол пути, как только замечает всё там происходящее. Он видит старшего, его привычную спортивную одежду, самокрутку, тлеюющую в его длинных изящных пальцах, потому что обычные сигареты Минхо на дух не переносил. Вдумчивый, рассудительный взгляд, вглядывающийся в беспросветную тьму. Он больше не смотрит на играющий яркими огнями Сеул, его взгляд направлен на холмистую местность неподалеку с красивыми, тихими местами. Глаза поблескивают в темноте, словно у кошки. Выражение лица непоколебимо, а губы, вбирающие в себя дорожки лунного света, впервые за долгое время не улыбаются суете ночного города. Уголки растянулись в улыбке для тишины и спокойствия, для умиротворенности лесов и гор, скрывающих, в действительности, намного больше, чем те самые огни и привлекающие внимание вывески. Хан делает пару осторожных шагов, до сих пор наблюдая за таким старшим, и присаживается на притащенный откуда-то лежак. Музыкальные пальцы Джисона достают тонкую сигарету из недавно купленной пачки, зажигалку из кармана, и парень с характерным звуком закуривает, выпуская едкий дым через нос и слегка приоткрытую ротовую полость. Никотин пробивается в легкие, обжигая своим теплом, растекается лёгкой слабостью по телу, подкатывает со второй втяжкой тошнотой к горлу, но Джисон продолжает. Оба молчат, хоть и каждому есть что спросить и сказать... Но это молчание говорит и спрашивает больше, чем слова. Оно излучает искренность и прощение всему, что когда-то было на этой крыше. Минхо затягивается, вспоминая, как не нашёл месяц назад запасные ключи от этой двери. Хан тогда думал, что на эту крышу никто не ходит, поэтому пробирался туда ближе к ночи, закуривая дешёвую сигарету и всматривался вдаль, в непроглядную тьму вершин деревьев и холмов, разглядывая каждую деталь, размышляя о чём-то, что никому и никогда не понять. Минхо тоже думал, что такого интересного смотрит парнишка в этой темноте? Почему поворачивается спиной к веселью, ярким проблескам вечерних тусовок, решительным выкрикам, которые слышны даже на расстоянии стольких километров? К машинам, которые то и дело дают то по тормазам, то разгоняются с характерными звуками? И почему стоит лицом к мрачности, холоду, отрешённости. К этим одиноким верхушкам деревьев и пустым холмикам. К этой тишине, которая разбавляется лишь стрекотанием сверчков? А сейчас Минхо понимает, что эта тишина и есть то, что нас окружает всю жизнь, а веселье и яркие огни лишь иногда входят в неё, бесстыдно нарушая покой. Ли выдыхает. Дым расплывается в своеобразных узорах, в итоге смешиваясь с воздухом, становясь с ним единым целым. Джисон затягивается, вспоминая, как столкнулся впервые со старшим на этой крыше. Джинсовая куртка на два размера больше до сих пор лежит в кровати Хана, только вот запах Минхо она давно утеряла, но парня это не волнует, ему важно знать, что эта та самая куртка, которую Ли отдал Джисону в первую встречу лицом к лицу. Тогда было начало марта и холодно. Джисону было откровенно плевать на здоровье, ему нравилось ощущение, когда зубы стучат, руки от холода сводит и щёки покалывает от ледяного потока воздуха, вот и не одевался, как следует. А Минхо в один из таких дней не выдержал, подошёл и накинул на парня свою утеплённую джинсовку и сказал, что если снимет, Ли расскажет о сигаретах его родителям и о спиженном ключе от крыши. Джисону всего семнадцать, хоть он и живёт один, но только благодаря благополучной и обеспеченной семье, которая на семнадцатилетие и подарила эту квартирку. Хан тогда вымолвил только краткое «спасибо», и то неловко заикнувшись, не собираясь спорить со старшем по подъезду, как минимум. И больше Минхо свою джинсовку не видел. Хан выпускает остатки никотина вместе с запахом того вечера, и улыбается нагрянувшей меланхолии. Она появляется так внезапно и быстро, что Джисону не удаётся ее контролировать полностью, поэтому и сейчас глаза застилает пеленой солёных слёз, но ни одна не решается скатиться по пухлым щёчкам. Минхо затягивается, вспоминая, как застал Хана плачущим во всё горло на этой крыше. Тогда старший не на шутку перепугался, не вытворит ли что парнишка по глупости, но тот, слава богу, в уме и здравии. Тогда Джисона бросила лучшая подруга Суён, которая была с ним рядом на протяжение двенадцати лет, но отвергла за такую глупость. Хан оказался геем, за что она и бросила его, кинув на прощание, чтобы варился в этом дерьме сам и ещё кучу гадостей. Каждый имеет право любить того, кого он хочет, не так ли? К сожелению, в современном мире, пока что, не так. Минхо отпускает дым из плена своего организма, с тяжестью заглядывая в наполненые слезами глаза младшего, тот в ответ не спешит повернуть голову, хотя знает, что Ли пристально смотрит в его душу, по особенному тихо спрашивая, почему Хан плачет. А Хан просто вспоминает всё, что здесь было и думает над тем, что ещё будет, давая себе хоть малейший шанс, наверное, не зря. Джисон делает втяжку, моменты всплывают один за другим и не находит нужного, хотя их так много. А может... Это самый нужный  момент здесь и сейчас, в  настоящем? Тогда почему же Минхо так ожидает, когда Хан выльет всю тяжесть в груди наружу, поделившись со старшим хоть немного? Тогда почему Хан молчит, думая над бардаком в своей голове? И почему, так желает высказать то, что на самом деле тревожит его и беспокоит каждую ночь и день? Потому что Ли Минхо. Вот и ответ. — Почему ты плачешь? — Не дождавшись, когда Хан начнёт говорить, нарушил тишину старший, оставляя фильтр в пепельнице, перед этим потушив одним движением руки его о край бетонного ограждения крыши, откуда срывается немного оставшегося на ней пепла. — Хм... — думает Джисон, как бы правильно всё это преподнести. — Наверное я скучаю по кое-чему, хён. Решает зашифровать свой ответ младший, все же обращая своё внимание на Минхо, который уже как минуты три смотрит только на миловидное личико Хана. — Хорошо, — отвечает Ли, не намереваясь продолжать задавать вопросы. Вновь наступает тишина, смешивающаяся лишь с тихим посвистыванием ветра, шумом города и сигнальными огнями скорой помощи. Хан хочет спросить много чего: о хёне, о себе, о их отношениях. Но не решается, забывая, как говорить в общем. Тело покрывается мурашками от легкого дуновения ветра. Хан тушит скуренную сигарету в пепельнице, подходя ближе и присаживается на ограждение, рядом со своим хёном. Запах сладких духов, которым раньше была пропитана джинсовка в спальне Хана, вновь дал о себе знать вблизи его владельца. Приятные нотки жасмина и голубики. Ли любит ягодные ароматы, но этот, видимо, больше всего. Конечности в очередной раз обдаёт порывом ветра, постепенно охлаждая тело. Даже горячая кровь в венах уже не помогает согреться. Но парни продолжают сидеть, всматриваясь то друг в друга, то в темноту огромных земных простор. — Хочешь спросить что-то? —Задает вопрос старший и попадает в самое яблочко. Джисон переводит на парня осторожный взгляд, смотрит на глаза, аккуратно выщепанные брови, на щёки, покрасневшие от прохлады, на пухлые губы, возвращается к глазам и улыбается, так нежно и мягко, будто родному человеку. — Ты постоянно спрашивал, что такого я высматриваю в этой темноте, — младший указывает рукой в сторону пейзажа, на который парни сегодня смотрели уже вдвоём. — Ты меня не понимал тогда, я говорил, что вижу там намного больше, чем в огнях и суматохе ночного Сеула, —продолжает Хан, облокачиваясь на ограждение поясницей и достаёт ещё одну сигарету. — Так, почему же сегодня ты смотришь туда, где не видишь ничего, кроме темноты? Минхо молчит, не потому, что не знает ответ, он его очень даже знает. Это затянувшееся молчание показывает то, что Джисон давно всё понял, просто решает спросить напрямую. Вчера он смотрел в этот непроглядный мрак один, пытался найти в нём ответ, частичку самого себя. Почувствовать и понять жизнь, её мотивы. Пытался узнать что такое настоящее чувство любви, счастье. Делился своей болью не с огромным городом, а справлялся наедине с высокими деревьями и гладкими, пустынными холмами, с резкими обрывами и бесконечным ночным небом. Сегодня Джисон делит всё это с теми же верхушками деревьев, с этими распростертыми объятиями ветра, бескрайним ночным небом и так далее, всё выше перечисленное. Но к этому списку добавился ещё и Минхо, который наконец-то понял, что искал в этом мраке Хан. Он искал того, кто сможет увидеть в этом мраке самого себя. Минхо, наконец-то, увидел. — Помнишь, Ханн-и? Ты читал мне стихи в ту ночь, когда напился, — спросил Ли, а русоволосый краской залился. И правда, Джисон очень любит литературу, хотя по первому взгляду на него, так не скажешь. — Помню, — Минхо потянулся за сигаретой в руке младшего, смотря с немым вопросом «можно?». Джисон спокойно отдал начатую Mackintosh, глядя, как старший прислоняется губами там, где только что были губы Хана и неловко отводит взгляд. Минхо же не курил обычные сигареты... — Я тогда сказал, что слова эти бессмысленны, и ты лишь плечами пожал, — Хан закатил глаза, точно вспоминая, как не согласился со словами о своих стихах со старшим тогда. — Всё верно, потому что я красавчик в написании стихов, — посмеялся Джисон, а старший лишь усмехнулся, возвращая сигарету. — Умеешь же ты, Ханн-и, всю серьёзную обстановку сломать, — подкалывает он, подходя к русоволосому и разворачивает к себе спиной. Минхо прижимает парнишку ближе, обхватывая руками его талию, не оставляя пространства между двумя телами. У Джисона весь воздух исчезает из легких за раз, и сигарета из рук выпадает, ударяясь об поверхность крыши. Старший, быстро среагировав, наступает на неё и вновь возвращает внимание Хану, который словно в прострации находится и, если бы не Минхо, который держит его, то русоволосый уже на полу бы лежал. Горячее дыхание разбивается о гладкую кожу шеи Хана, рассыпаясь мурашками по спине и рукам. Широкие ладони накрывают бока, придерживая за тазобедренные косточки. У Джи перед глазами всё плывет, растекается. Уже никакой пейзаж не даёт столько красок, сколько прикосновения старшего. Они словно впускают в эту мрачность ярких моментов и огней, которых так много на другой стороне крыши, где видно часть Сеула. Слишком близко, слишком чувственно, слишком нежно и ещё очень много разных "слишком", которые преодолевают все границы и препятствия, обращая Хана в лужицу. Минхо же не понимает, как раньше сдерживался, чтобы не прикоснуться к младшему. Его тонкая талия, пухлые щёчки, как у белки, гладкая фарфоровая кожа. Руки сами тянуться, чтобы потрогать его тёмно-русые волосы, зачесать их назад. Потискать за щечки, поцеловать губы, прикусить юркий язычок. У Минхо это с первого момента, когда только застал этого мальчишку на крыше. Смотрел, как он курит, как его тонкие музыкальные пальцы обхватывают дешёвую сигарету из круглосуточного киоска недалеко от этого дома. Смотрел на его вечно подрагивающие реснички и то, как дым обволакивает его лицо, если он курил против ветра, чем вызывал мимолетный смех у старшего. — Мы говорим о душах лишь тогда, когда слова о действиях кончаются,— начинает Минхо, чем и вырубает Хана окончательно. Он запомнил и выучил одно из стихотворений, которые Джисон рассказывал две недели назад, будучи в приступе мимолетной грусти. Тогда хотелось лишь сочинять на ходу, чем парень собственно и занялся, прямо перед Ли, прямо на этой крыше. Просто говорил всё, что видел, думал, чувствовал. — Мы вспоминаем и привычки и слова, любимы нам, они не забываются, — продолжает старший, прижимая хрупкое тельце к себе, которое сбилось в комочек и приросло к земле, слушая, что говорит Минхо, каждое слово из его уст бархатным с хрипотцой из-за сигарет голосом, отдается в голове. Джисон стоял с открытым ртом, в полном недоумении того, как старший смог это запомнить, когда сам Хан забыл на следующий день, ведь это было просто порывистым вдохновением, которое содержало только боль и слёзы, ранее выплаканные за столом кухни. — Мы все в погоне, за чувствами другого, — Джисон хотел бы продолжить, но не помнил слов, поэтому продолжал слушать. — Он был любим, но был любим ли ты? — Минхо делает паузу, разворачивая Джисона к себе лицом. Тот смотрит замерев в его глаза, такие большие, горящие неизвестностью, но такие родные, поддерживающие в нужный момент одним своим лишь взглядом, помогающие забыть всё, что когда-то было плохим и ужасным. Они проводники в мир иной. Они проводники и в рай, и в ад. И, смотря в них, можно утонуть в печали, окунуться в боль с головой, а вынырнуть в счастье и любви. В них и забыться можно, и запомнить, разузнать, узнать и даже вспомнить и Хан, он вспоминает... — Но я хотел... Мне большего не нужно, — говорит Джисон, укладывая свои руки на груди старшего и продолжает смотреть в омут этого мутного взгляда, ожидая словно разрешения продолжить. И он получает, видя, как брови приподнялись в ожидании. — Не выдержу я больше той страшной духоты. Джисон вспомнил, что говорил тогда. Осознание пришло, как никогда быстро, ведь строчки дальше были такие бессмысленные, но в каждой из них было столько боли и сострадания к себе, что утаить порыв дурацкого вдохновения невозможно было. — Внутри меня бушует буря, толкает камнем в воду и я ведь упаду... — продолжает Минхо, словно ничего и никого вокруг больше нет, кроме его слов и Хан Джисона перед лицом, так близко, безнадежно близко, что сердце пускается в тяжелый бег, останавливается, отдыхает и вновь срывается. — Мне долго не стерпеть, поддамся моря волнам. Я снова проиграл, в очередном бою, — продолжает Джисон за Минхо, а старший разрешает, улыбается только и ждет, чтобы Хан помнил, что говорил в день, когда Ли беспощадно влюбился в этого парнишку. — Жалеть себя я продолжаю долго. И умирать под тем тяжёлым взглядом, — Минхо продолжает несмотря ни на что, а у Джисона скатывается долгожданняя слеза по щеке, оставляя кристальную дорожку, отражающую свет вышедшей из-за туч луны. — Я дошёл до истины страшной. Отравлен был, оказывается, твоим я ядом. — продолжил Хан и уткнулся старшему в плечо, вдыхая запах голубики и жасмина, вперемешку с табаком. — Испил я с рук твоих, доверившись. Заполнил голову мою ты мягкой улыбкой, — Минхо отстраняет младшего от себя, заглядывая в его мокрые от слёз глаза. — Ты попал мне осколком в сердце нечаянно. И слышал тебя я своей первою скрипкой. — Мягкие губы касаются таких же не менее пухленьких. Сливаются между собой, обволакивают друг друга. Минхо обхватывает своими нижнюю губу Джисона, заставляя того немного приоткрыть от наслаждения рот и после старший целует верхнюю, проталкивая свой язык в приоткрытую горячую ротовую полость. Хан позволяет, тает, не понимает, что происходит здесь и сейчас, но всё равно отвечает, прикусывая слегка язык старшего, сплетается с ним своим и просто чувствует. Знаете, вот когда ты в поезде и состав в окне, стоящий совсем близко, трогается. Ты не понимаешь, ваш ли поезд начал движение или напротив, а потом, когда чувствуешь, что характерных ощущений, как при езде нет, продолжаешь смотреть на состав, который поехал, потому что ощущение от расстерянности завораживает. Вот и у Джисона сейчас так же. Он не понимал в какой момент и кем это началось, но понимал, что ему чертовски нравится, поэтому он отвечает. И нравится ему не сам поцелуй, а Ли Минхо, который его дарит...