Тепло

— Ну я ему тогда и говорю: Сашенька, ты или на английском, или на японском здесь говори, всё равно твой русский даже русские не всегда… Гоголь был в ударе. Уже полчаса он без остановок делился историями-сплетнями-шутками, прерываясь только на то, чтобы перевести дыхание, или снова щедро плеснуть по стаканам джина. Наверное, в какой-то мере это было хорошо: с ним не приходилось ничего думать самому, можно было отвечать по минимуму, можно было не отвечать вовсе — Коля Гоголь явно не нуждался ни в каких вставках в свой монолог. Наверное, это было хорошо. Можно было пить молча, слушать приятный щебет краем уха, думать о своём. С ним не было ни тяжело, ни неловко. Впрочем, Сигма всегда умел абстрагироваться — ему вообще редко было тяжело с людьми, только… с собой. И тут уж гоголевские плюсы играли против него. Потому что избавляя его от необходимости включаться в диалог, Гоголь невольно толкал его к иной — и не самой лучшей крайности. С разбегу и вниз. Сигма кивает в ответ на очередной какой-то вопрос, на самом деле думая об ином и понятия не имея, как ситуация привела к тому, что они методично напиваются, сидя на полу какого-то дешёвого мотеля. Он никогда не делал подобного раньше. В глубине души всегда опасался неадекватных клиентов, и меньше всего хотел приближаться к странному состоянию расфокусировки и потери контроля. Но… Но когда Коля Гоголь, в своей привычной, полушутливой манере проронил что-то о возможности «напиться и забыться», Сигма не нашёл в голове ни единой причины, чтобы ему отказать. И позже — когда взмах плаща материализовал Гоголя в его номере, перенеся из соседнего, он встретил его — и уже начатую бутылку джина меланхоличным вздохом. Возможно, это была ошибка. Скорее всего так оно и было, сомневаться в этом не приходилось. Но он слишком долго не спал — дольше, чем хотелось бы, ещё до падения с небесного казино, до начала всей этой истории с ищейками это было большой проблемой, и чтобы в самом деле заснуть — заснуть без кошмаров, приходилось выматывать себя днями работы, не спать несколько ночей к ряду, чашками вливать в себя зелёный чай — и тогда появлялась небольшая возможность отдыха. Возможность падения в долгожданную тьму. Просвечивающие контуры реальности, воспоминания, притом самые худшие, которые подсознание выкидывало наружу, если он устал недостаточно и не мог полностью отключиться. То, что происходило за месяцы скитаний и от чего он более всего хотел скрыться, и что хотел забыть. Оно всё равно было с ним. Порой всё шло нормально. Словно он был обычным человеком, словно мог просто работать и быть кем-то, и быть для клиентов. Обычные, спокойные дни, простые, понятные рабочие дела. Всё было так, как должно. Вздох — в голове вспыхивает картинка, внутренности огнём обдаёт, и он не может дышать, и — в ы п а д а е т — совсем. С концами. Это можно было кое-как переживать днём, но когда оно приходило ночью, только и оставалось, что лежать, меланхолично глядеть из-под длинных ресниц в тёмную пустоту и отстранённо наблюдать за саморазрушением собственного сознания. Снова и снова пролистывать в голове события, от которых тянуло блевать, снова оказываться в ситуации без выхода и вариантов — на границе реальности и сна. Он даже не был уверен, что помнил всё, как было. Помнил тянущую боль, помнил, как после резало горло от собственных криков и как приятно ощущалась даже та вода, что ему давали. Лица. Он не помнил людей, но явно помнил выражения. Эмоции — если то, что он видел, можно было так назвать. Помнил, как наблюдал за происходящим — словно со стороны, позволяя реальности разрушать то, что чувствовал, как ощущение собственного «я». И всё это — снова и снова каждую ночь даже после его побега. Это — вместо снов, вместо отдыха. Он достаточно быстро понял, что лучше не спать вовсе. Занимать себя делами, конкретными мыслями и моментами, смотреть только на сейчас и видеть «сейчас». Лучше ночами напролёт занимать мысли документами, лучше выучить имена клиентов, лучше быть — в моменте. Теперь. И если он сможет устать достаточно сильно, может получится… — Сигма. Голос — уже хорошо знакомый, искристый и тёплый, заставляющий ненадолго прервать нить воспоминаний. Сигма делает очередной медленный глоток, прикрывая глаза. Точно, Гоголь. Николай Гоголь здесь, в его номере, и они пьют. Они собираются убить Достоевского, и он по какой-то причине согласился ему помочь, а ещё — разрешил ему остаться с ним в этот вечер. Смешно, он бы не поверил сам себе ещё днём ранее. — Прости, — вежливо произносит он. — Ты что-то говорил? — Да просто, — Гоголь поводит плечами, улыбается буднично. — У тебя было такое лицо, знаешь… Подумал, может ты поговорить хочешь. — Я в порядке, — коротко отзывается он, опрокидывая в себя остатки алкоголя в стакане— абсолютно мерзкое пойло, честно говоря. Пока — в порядке. Даже странно, он всегда думал, это будет как-то иначе, но может быть на него просто не действует? Да и что за глупости, в самом деле. Конечно, он не хотел говорить, да и говорить было не о чем, это всё было не важно. — Не сомневаюсь, — смех Гоголя звенит и искрится, наполняя этот дешёвый номер какой-то особенной, чарующей магией. — Но я не о том. Ты ведь никогда прежде не пил, да? — Да, — легко пожал плечами он. — Но тебе, полагаю, не стоит волноваться. Я видел, как это обычно бывает, и у меня не так. Думаю… Может, алкоголь не действует на меня, потому что я не настоящий человек или вроде того. — Сигма, — Коля Гоголь глядит неожиданно серьёзно, он садится и распрямляется, и Сигма видит зелень глаз слишком, недопустимо близко. А ещё — видит приглашающе открытую ладонь, которую Гоголь, чуть склонив голову выводит вперёд, и которой он, с некоторой опаской, но всё же касается, не понимая поначалу, чего от него хотят. — Ты — самый настоящий человек, из всех, что я видел. Что бы там себе ни думал. Пару секунд они смотрят друг другу в глаза, а потом Сигма наконец находит в себе силы равнодушно дёрнуть плечами, отвернуться и убрать руку. Находит бутылку джина, и, закрыв глаза, вливает в себя ещё несколько глотков под удивлённый смешливый возглас Гоголя. И с ним всё в порядке. С ним всегда всё в порядке, — «видишь, Гоголь, это просто не работает», — и, кажется, он всё же не сможет заснуть, и кажется, нужно искать другие варианты. Но проходит какое-то время — он не может сказать, какое именно: за спокойным, расслабленным монологом Коли Гоголя время видится удивительно незначимым — и что-то происходит, и что-то явно меняется. В какой-то момент Сигма понимает, что мир кружится, и сам он проваливается куда-то В       н             и                   з ?..? По-настоящему. Он не сразу понимает это, а когда понимает — кажется, уже слишком поздно. Какое-то время ещё удаётся сохранять адекватный вид: он сосредоточенно вслушивается в слова Гоголя, кивает — что бы он там ни говорил, сидит неестественно прямо и ровно, и кажется, ничего не заметно, и кажется, всё нормально. Но от «нормально» он быстро устаёт, да и Коле, судя по всему, дела нет. Он поводит головой — и расплывчатое пространство номера заваливается куда-то набок. Кажется, как и он сам, только тела он почти не чувствует. Ему вообще сложно что-либо почувствовать, найти связь — себя с миром и сознания с плотью. Всё это ощущается странно: он всё ещё способен мыслить, только вот координация куда-то пропала. Сигма растерянно хлопает длинными ресницами, поднимает руку, глядит на собственные пальцы — и не может понять, как же так выходит. Так… Забавно.

***

00:37 — Э-эй, ты в порядке? Голос Гоголя — откуда-то сбоку, приглушённо, словно не для него — конечно, не для него, это уж вопросом никогда не было. Но он видит склонившееся над собой удивлённое лицо, зелень глаз и пряди волос, выбивающиеся из косы. Гоголь берёт его за руку и зачем-то тянет на себя, помогая вернуться в вертикальное положение. Сигма моргает часто-часто, опирается лопатками о диван и поворачивает к нему голову. Его он видит абсолютно чётко. — Я просто хотел полежать. Просто хотел смотреть вверх, понимаешь?.. — Да, я понимаю, милашка, но пока ты в таком состоянии лучше не лежать на спине, м?.. — Да всё хорошо, я просто хотел увидеть — «звёзды», — я просто хотел полежать, Гоголь. Тебе совсем не нужно беспокоиться. — Хорошо, не буду, — покладисто соглашается Гоголь, который, судя по всему явно понимает, что происходит. Это странно. Они ведь пили вместе, и эспер выпил никак не меньше, а то и больше него, но почему-то выглядит так… адекватно? — Это так нечестно. Почему я чувствую себя так… А ты, вроде как, нормальный? — От многого зависит, — склоняет голову Гоголь, играясь с картами. — Твой вес. Пил ли ты раньше. Ещё — если ты не ел перед этим… Но тебе вроде не плохо? — Мне не плохо, — подтверждает Сигма, медленно касаясь рукой пылающей щеки. Странно-странно-странно. — Это интересно, но я ожидал другого. — Да. Я вот уже не уверен, что стоило предлагать. — Ты сам говорил, что мне стоит выпить, — смеётся Сигма, хотя ничего смешного здесь нет и в помине. Он удивлённо глядит на свои пальцы в его ладони, склоняет голову снова, но пока не знает, что чувствует по этому поводу. Но это определённо что-то новое. — Да, — признаётся Гоголь, явно считая это не лучшей своей идеей. — Я говорил. Но ты ведь до меня начал. И сколько ты?.. Сигма взмахивает рукой — получается как-то излишне театрально, экспрессивно, по пути он задевает то, на что хотел указать, и красивая голубая бутылка с мягким стуком падает на ковёр. Сигма смеётся снова. — Не знаю, как это поможет мне со снами, но пока это определённо весело, — подмечает он, не замечая на себе внимательный взгляд зелёных глаз: «значит, дело было всё же во снах». — И… Сны были о чём-то, что уже происходило? — осторожно уточняет Гоголь. Сигма отвечает не сразу. Он слишком занят разглядыванием света через призму полупустого стакана. Лучи преломляются в жидкости, кое-какие — долетают до пола, расцветая причудливыми светлыми огоньками. Но суть вопроса всё же доходит до него. Спустя какое-то время доходит: он поворачивает к Гоголю голову — и закрывается. Мгновенно. — У меня всё в порядке, — отрезает он. Чудовищным усилием воли заставляет свою стремительно потяжелевшую тушу подняться и принять ровное положение, приосанивается даже — только вот эффекта это не даёт никакого. Коля лишь качает головой, и эмоция на его лице — слишком сложная, чтобы он понял её в таком состоянии. — Знаю, что в порядке, — примирительно говорит он, — давай мы с тобой… О! Давай-ка отвлечёмся, — карты появляются из ниоткуда, веером раскрываются в ловких пальцах — «как он может так хорошо контролировать руки?» — и Сигма в итоге соглашается. Карты лучше разговоров. Да и не о чем им разговаривать, в самом-то деле. Они — не друзья, не приятели. Напарники в лучшем случае, у них есть цель, но более их ничего не связывает. А карты… Что ж. Возможность отвлечься — и ладно.

***

00:50 Впоследствии он никогда не сможет объяснить происходящее и вспомнить, что происходило до того, как он обнаруживает себя на плече у Гоголя, что-то рассказывает и всхлипывает и — воет, а тёплая ладонь плавно скользит по его позвоночнику. Он не знает, как это произошло и как Гоголю удаётся так легко вызывать в нём то, что он даже от себя самого скрывать пытался. Не знает, с чего решил рассказать об этом и почему сейчас. Он не может найти в голове момент, в который безобидное обсуждение партии переросло во что-то такое, не может найти свой привычный стоп-кран и отгородиться, выстроить стены, успокоиться. Боже, он всегда был таким слабым? Почему при нём?.. Мерзкий, грязный, испорченный— — Сигма, — Коля Гоголь опускает руку на его волосы, и голос звучит как-то иначе. В нём — тихое, летнее тепло, свет, мягкое успокаивающее журчание. — Всё хорошо. Всё хорошо. Сигма и сам не хочет продолжать, но чувствует, как его трясёт, не может остановиться, и плечи снова и снова содрогаются под приятной — освобождающей тяжестью его ладони. Да к чёрту. Ничего не хорошо, ничего уже не будет как раньше. Да и могло ли быть? Его жизнь никогда бы настоящей не стала, боль следовала за ним неотступно всё отведённое ему время — как он ни старался, что бы ни делал, от этого было не уйти. Да, у него было казино, но что останется от него теперь? И чего стоили все его усилия, если жизнь так легко смогла отнять всё, чем он дорожил? — Моё казино… Мой дом, Гоголь. Ты понимаешь? Гоголь не понимал. Да и откуда? Сигма наверняка знал, что среди этого его веселья, бесшабашности и игривого безразличия не нашлось бы ничего, напоминающего его историю, но… Но когда он поднимает взгляд, напарывается в знакомой, такой близкой зелени глаз на то, что заставляет его болезненно отшатнуться. Понимание. Да и взгляд этот — это не равнодушие, как он думал изначально. Что-то куда темнее и… Обречённее? — Федя Достоевский хотел, чтобы я умер по его плану, — мягко произносит Гоголь. — Я не то чтобы что-то против имею, но тебя я… понимаю. И что-то в его взгляде есть такое, что ни на секунду усомниться не заставляет, и Сигма не знает, что сказать в ответ. И потом, когда Коля Гоголь встаёт, и, с задорным запалом упирает руки в бока, не знает тоже. Снова находятся карты. Партия продолжается.

***

1:12 Сигма учится произносить его имя. Если «Гоголь» — вполне прижилось и чувствовалось органичным на губах, «Николай» — звучало долго и странно, то «Коля» привело его в одинаковую степень восторга и ужаса перед произношением. И хоть у него совершенно точно ничего не получается, Гоголь не сильно обижается. Он смеётся сам и почти безостановочно смешит его, Гоголь напевает ему какую-то русскую песню, Гоголь, по мере окончания джина в бутылке, становится всё более сумбурным и взбалмошным, жестикулирует театрально, то и дело переходит на русский, и Сигма совсем-совсем ничего не понимает, но не может перестать улыбаться. В конце концов, ему просто нравится его слушать.

***

1:40 — Я скучаю по небу над пустыней, — открыто признаётся Сигма. Он сидит на полу, плечом опирается о каркас кровати — глядит на Гоголя, зачарованно наблюдая за отблесками лампы в зелёных глазах. Красиво. — Там было столько звёзд… — А с небесного казино? — уточняет Гоголь, — разве не видно? Сигма лишь качает головой. Он не знает, видно или нет. У него никогда не было времени на то, чтобы посмотреть — работа в основном ночная, да и само строение не предполагает чего-то подобного: зачастую даже окон нет. — Не знаю, — честно произносит он, поворачиваясь и заваливаясь на бок, роняя голову на плечо Гоголя и глядя широко открытыми светлыми глазами в потолок. — Но я бы хотел… Я бы хотел увидеть это ещё раз. — Холодно там было? В пустыне? — Ночью да, — шепчет Сигма, пряча фантомно мёрзнущие ладони в рукава. Медленно опускает ресницы. — Мне — да.

***

2:15 После того, как бутылка наконец кончается, они выходят и лежат на крыше. Сигма часто и растерянно хлопает ресницами, стремясь высмотреть в городском, затянутом тучами небе, хоть одну звезду, но видит только тьму — глубокую и бесконечную. Плечом он чувствует, что Гоголь лежит рядом, их руки снова соприкасаются, и теперь в этом не чувствуется ничего плохого. — Ты его любил? — уточняет он, поворачивая голову, видя удивительно ясно перед собой профиль парня. Чёлка отброшена назад, глаза кажутся почти чёрными, приоткрытые яркие губы… Гоголь отвечает не сразу, поворачивает голову и встречается с ним взглядом, в котором, кажется, больше нет ни равнодушной смешливости, ни веселья. — Да, — говорит просто, и у Сигмы сердце разбивается от этой странной эмоции в его взгляде. — Очень давно. Сигма молчит некоторое время. Он чувствует горячее дыхание, он чувствует, что их пальцы соприкасаются, и не может найти в голове ни единого оправдания тому, чего хочет в этот момент. Обратному — с сотню. Что ж, возможно, так и работает опьянение? — А меня бы смог? — уточняет он, неловко сжимая касающиеся его руки пальцы Гоголя, уточняет поспешно: — В смысле, если бы я был обычным человеком. Настоящим. И он, вопреки ожиданиям, не боится услышать ответ, ему кажется, что он вообще ничего не боится на волне этой странной лёгкости, а Коля Гоголь не заставляет его долго ждать: и в усталом тихом журчании его смеха, сквозят невысказанные сложные мысли и простые слова. И после, когда их губы соприкасаются, он наконец видит Звёзды.

***

2:30 Его губы саднит, колотится сердце, его пальцы отказываются подчинятся, а пространство вокруг расплывается окончательно, хотя он не выпил ни капли с тех пор, как джин кончился. Он лежит на спине, на холодном бетоне крыши мотеля, но затылок уютно устроен на ладони Коли Гоголя. Сигма заставляет себя приоткрыть глаза, глянуть на него — и ему кажется, что ничего красивее он не видел и не увидит в своей короткой, пустой жизни. Ничего больше не будет после этих его глаз, горячего дыхания и тёплой ладони на его щеке. Это, может, и начало, но оно же — и конец. Даже в этом своём состоянии он это полностью осознаёт. И подобное, тем более, с ним — не просто шаг к пропасти: прыжок с разбегу. Наверное, нужно было затормозить. Но он уже падал. Сигма медленно моргает. — Ты как, всё хорошо? — шепчет Гоголь, с сумбурным волнением оглядывая его лицо. — Прости. Я думал, ты хотел этого. — Я — да, — сбивчиво соглашается он, чувствуя, как в щёки ударяет неадекватная краска. — Я хочу. В смысле… Мне нравится тебя целовать. — А хочешь… Я думаю, что могу помочь тебе, — выдыхает Гоголь, даже чуть приподнимаясь на руках. Он и сам не особо понимает, что собирается сказать, точно путается и волнуется только больше, но мысль идёт вперёд и ведёт сама. — Избавиться от воспоминаний. Переписать. Если ты мне поверишь. Ты… Сможешь? Сигма снова глядит на него из-под ресниц. После поцелуев, алкоголя, его касаний и близости, он чувствует себя совсем не так, как раньше. — Я постараюсь, — честно говорит он. Взмах плаща — и способность Гоголя возвращает их в номер.

***

2:55 Ещё некоторое время они целуются. Сигма чувствует чужие губы на своих, чувствует приятную тяжесть тела сверху, чувствует щекочущие его лоб светлые пряди, горячий язык, соскальзывающий в его рот, от которого всё тело прошибает неадекватным, вязким жаром — он чувствует так охуенно много всего, что его трясёт, его наизнанку выворачивает от всех этих эмоций, и кажется, что его сердце вот-вот разорвётся, и кажется, что он умирает. Гоголь целует его, вжимается горячим лбом в его лоб, шепчет что-то на русском, но быстро перебивает сам себя, поправляется: — Я хочу продолжить. Ты… хочешь? Его сил хватает только на то, чтобы расфокусированно кивнуть. — Тебе охуенно понравится, — обещает Гоголь, соскальзывая со смазанными поцелуями по его щекам. Сигма не сразу воспринимает смысл его слов, он вообще мало что понимает, подставляясь под горячие губы и его ладони, он с готовностью прогибается, позволяет ловким пальцам расправляться со множеством застёжек и пуговиц, и срывается на гулкий удивлённый вздох, когда Гоголь, легко избавив его от верхней части одежды, медленно, словно вопросительно касается губами оголённой кожи его живота. Перед глазами пляшут яркие пятна. И он действительно не понимает, что заставляет его прогибаться в пояснице, просительно подставляясь под его поцелуи, опустить руку, сжать в пальцах светлые пряди, когда Гоголь, получая негласное разрешение, опускается ниже. Он знает, что должен остановить его. Чувствует где-то на глубине, что-то неправильное во всём этом, что-то развратное, что-то незаслуженное, и… позволяет этому случаться. Не находит в себе сил затормозить и прервать его, забивает рациональную часть так далеко, как может, скрываясь за вспышками яркого, вспыхивающего удовольствия от прикосновения горячего языка к своему члену. Он никогда не думал, что секс может быть таким. Что может чувствовать что-то подобное. Что это может быть так, блять, прекрасно. Гоголь продолжает, он явно экспериментирует и следит за его реакцией. Сигма чувствует, как головка его члена упирается в стенку чужого горла — Гоголь, забирая полностью, позволяет себе несдержанный гортанный стон, и он разводит колени шире, инстинктивно двигаясь эсперу навстречу. И он подчиняется. Стоны Гоголя вибрацией отдаются в его горле, раз за разом увеличивая накал возбуждения, и Сигма вскоре кончает, запрокидывая голову и мягко насаживая его на себя. Вот теперь — точно умирает. Гоголь всё принимает.

***

3:15 Сигма засыпает, и ему снится небо над пустыней. Сказочная звёздная дорога во тьме, и тьма — он это понимает удивительно отчётливо, ясно, — вовсе не одинокая и пустая, она живая и тёплая, и она принимает его, и он чувствует, что существует, и он чувствует себя настоящим, а ещё — чувствует рядом и в себе самом впервые в жизни близкое, живое тепло. По ту сторону сна Коля Гоголь утыкается кончиком носа в его плечо, обнимает поперёк груди, закидывает колено сверху, и уютно сопит. Перехватывает во сне его руку, и переплетаются пальцы, и передаётся тепло, и сердце стучит спокойно и гулко. Ему снится лето и родные места, что-то из прошлой жизни снится, и впервые за долгое-долгое время, ни в один из его снов не приходит Фёдор.