Племяш, останься со мной, мы умрём в один день

      Лето — прекрасное время… У школьников. До девятого класса. В принципе у детей.       Жаль, но Пауль переходил в девятый. Детство неумолимо заканчивалось. Конечно, тешила мысль, что скоро и кремация, но перед кремацией сколько дерьма придётся вынести?       Если только по школе то…       Сначала ВПР, которые не сдали ещё в восьмом классе, потом проект — допуск к пробникам, собеседование, пробные экзамены, выпускные экзамены, вступительные экзамены, а ещё много самостоятельных и контрольных работ по всему периметру учебного года.       «Ненавижу…»       И ненавидел Пауль абсолютно всё.       Расстраивало ещё и то, что в двадцатых числах августа мать родила дочь. Вместо того, чтобы подождать год, пока Хайко не станет самостоятельным и не съедет нахер из дома, родители решили, что первого сентября вместо подарка привезти домой грëбаного младенца — отличная идея.       Он будет помогать не спать перед экзаменами, будет очень ответственно подходить к сохранению всех важных бумаг и проектов. А главное — теперь родители смогут в полной мере вникнуть в жизнь сына и помочь ему физически, морально и финансово, ведь это было необходимо!       Пауль лежал на кровати, заливаясь слезами и тихо поскуливая. Это был конец.       «Боже, ненавижу, ненавижу…»       От всей жизнерадостности не осталось и следа.       «И надо же было ничего мне не сказать? Никаких вестей, а потом: «сынок, мама родила тебе сестрёнку», спасибо нахуй, спасибо огромное! Мне родила?! Да что вы…»       — Охуеваю охуенно, до охуения хуярю. Хуйнусь хуевыми хуями! Спасибо! DANKESCHÖN!!!       Парень буквально вскочил с кровати, с силой вмазывая кулаком по стене.       — Я ненавижу вас! — взвыл он.       Дяди Тилля не было дома, поэтому он не слышал этой истерики.       — Я! Ненавижу! Вас! Всех! I HATE MY LIFE! AND I HATE YOU! I HATE TO HATE, AND I HATE THAT, I HATE MYSELF, SO VERY BAD!       На обоях стали появляться следы крови, а злость, ярость и отчаяние никуда не делись.       Схватив со стола канцелярский нож, Пауль сильно резанул по руке.       Ничего не изменилось. Через минуту на предплечии красовалось три ряда полосок в разных направлениях. Как будто штриховка на натюрморте.       «Красиво…»       Эмоции отошли на второй план, первый же заняла жгучая и одновременно с этим приятная боль.       «Лучше это, чем думать про мамку, которой, на самом деле, насрать на меня. Небось, в те редкие случаи, когда мы живём втроём, я выхожу куда-нибудь, а она думает: «Вот бы не вернулся. Просто изчез», ты даже не представляешь, как сильно хочу исчезнуть я…»       Решив закрепить эффект, Пауль спустился на первый этаж и пошёл на кухню.       — Прости, дядя, так надо!       Хайко достал из холодильника бутылку водки и, откупорив её, над раковиной щедро полил спиртягой раны.       «Них…» — дыхание оборвалось, лёгкие будто выпустили весь воздух и сжались до размеров кулака.       Руку будто изнутри резать начало…       Набаловавщись с болью, Хайко промыл раны водой и поднялся к себе. Слëзы снова душили его, и против них ничего не помогало.       Пауль пялился в стену и плакал, теряя так последние часы лета…       Вот и вечер настал, Тилль вернулся с работы.       — Хэй, Па-а-а-А-А-А!!!.. — он распахнул дверь комнаты, уставился на племянника и закричал, так и делая переход из имени в крик.       — Что?..       — Полагаю… Ты уже знаешь, да? — спросил он, приближаясь к мальчику.       — Про эту семью?       Линдеманн кивнул.       — Да, знаю. Я ненавижу их. Не знаю, почему лишь порезался, а не вскрылся… Как-то не подумал об избавлении, — монотонно проговорил он, будто рассказывая о лëгком дождике, прошедшем утром.       — Эй! Вот и хорошо, что не скоропостижнулся! У меня для тебя подарок, Солнышко! — Тилль погладил Пауля по плечику и присел рядом на кровать.       — Ну, давай, сукин сын, скажи, что к нам приезжает какая-нибудь ещё твоя племянница или, блядь… Блядь. Насрать! Да кто угодно! — взвился Хирше.       — Нет-нет успокойся, и… Ты назвал меня сукиным сыном? Попутал?! — шутливо нахмурился дядя.       Отвесив племяшу лёгкий подзатыльник, Тилль продолжил:       — Я давно знал, что твоя маман тебе в подоле принесёт, поэтому… — пальцами он отбил по спинке кровати барабанную дробь.       — Ну?..       — Ты остаёшься жить у меня! И будешь ходить в новую школу! И родителей ты не увидишь и их ребёнка тоже!       — Почему никто не спрашивает, чего я хочу?.. — тихо произнёс Пауль, опять глотая слëзы.       — Пауль, Солнце, я же не решил за тебя… Ты можешь остаться и ходить в школу, я подал документы, и ты теперь там числишься, но можешь вернуться к родителям. Они остепенились, нашли постоянное жильё, отец — работу, а мать дома теперь будет.       — Не хочу я к ним. Как я родился, так живи с дядей, как девка — и работу найдём и жильё. И идите нахер, дорогие. Знаешь, что мне отец сказал? — крикнул Пауль и, не ожидая ответа, продолжил. — Родили сестру МНЕ. МНЕ РОДИЛИ СЕСТРУ, ТВОЮ МАТЬ!       — Оу… — протянул Тилль. — Ты, кстати, сказал, что живи с дядей… А тебе тут не нравится? Так сказал, как будто тебя у меня заперли. В карцере.       — Domine, tolle animam meam, et mittere ad requiem, ego potest non pati in uita… Amen… — стал шептать Хайко, складывая руки у губ.       — Ха-ха-ха-ха, ты серьёзно?! Молишься?! — рассмеялся Тилль. Он понял, что Пауль не ответит на вопрос о карцере, надо было это быстро отпустить.       Пауль опешил, ведь читал не молитву от избавления грехов или что-то вроде этого, а просто просьбу убить его. Да и смех дяди слышал он нечасто. Что больше сбило его с толку?       — Да так… «Господи, забери мою душу».       — Ладно, мелкий. Похер на всё, оставайся со мной жить. И! Насчёт школы — забей хер. Если не сдашь экзамены — пойдёшь работать моим секретарём. Найму тебя, и будешь ты жить долго и счастливо!       — Ого… Какая честь!       — Договоримся давай только. Это важно! — Тилль взял Пауля за плечи и заглянул тому в заплаканные глаза. — Никакого суицида. Разбить кулаки о стену, рвать волосы, иглой нацарапать себе что-нибудь на руке — ладно, но без фанатизма. Но! Суицид… Боже, Хайко, меня пожалей. Я ведь без тебя… Кто мне в старости бутылку пива принесёт?! — казалось, что от последней фразы Линдеманн сам готов был плакать.       — Да ладно, дядя, всё будет хорошо… Новая школа, новая жизнь, новые цели, принципы. Я готов жить дальше. И, если ты будешь рядом, то жизнь будет вполне даже счастливой.       Пауль встал с кровати перед дядей и, немного нагнувшись, обнял его, пачкая ещё местами несвернувшейся кровью рубашку.       — И умрём в один день, племяш, — мягко улыбнулся Линдеманн.       — Просто умрём.