освежительная панацея.

      что-то.. и не вяжется, вовсе. совершенно.       пожалуй, не вяжется очень давно. русский давно живет будто в тумане. будто грудью он насажен на кол, а разумом и вовсе порочно чист, гротескно девственнен, где-то в утробе начала начал; кажется, разумом он не от мира сего вовсе.       достоевского мало волновало его ментальное состояние. не волновало совсем. его вполне устраивало гордое молчание годами с теми, с кем следовало непременно разговаривать, устраивал и развязанный язык перед смертником. будто надменно, будто чуждо и холодно ему трепетное.. переживание. что-то в закромах, закаулках… кажется, зовется сердцем?       кажется. в идеальном мире федора его собственное сердце так и лежит вспоротым и распятым на одре черствого и безнравственного бытия с незапамятных времен, а разум его — мягко обволочен усладой, затмевающей даже туман в голове. да и горечь победы под пиво сойдет.       '' совершенно верно. безнравственностью под оболочкой идеала и стоит называть русского демона, '' — дадзай четко видел его силуэт, — кажется, почти обнаженный? или это просто в аду плохо кормят? в прочем, без разницы, — в своем сознании. да и наяву тоже. бледен, несчастен, встревожен и в ебеня убит, верно. пущай мало кто подметит дьявольску встревоженность, дадзай ощущал ее телом. дост определенно точно бледен, несчастен и встревожен.        совершенно такой же, как и осаму.       в прочем, самому детективу, кажется, не важно, в дурной ли голове сейчас михалыч выходит из-за стены в коридоре босыми ногами, прилипающими к ламинату, или же дадзай, с ныне сомкнутыми очами, успел нахуяриться в такие щи, что уже набрал негласно запретный номер?..       из глубоких философских соображений на счет собственной трезвости его выбивает пронизывающе мягкий, до безумия знакомый тембр голоса, да, именно этот тембр.. сейчас же сопровождаемый еле уловимой, низкой хрипотцой. в прочем, заветный глас как и прежде игривый. шатен готов посвятить все свои мысли одному только этому голосу… хотя, пидорство все это. но ведь-       о, да, чувак. дадзай просто одержим, просто до дрожи в коленях одержим этим дьяволом в обличии человека. нет, в этом больно божественном для дьявола человеческом обличии. о, да, в этом безупречном и умопомрачительном… осаму готов подбирать слова бесконечно, но заместо подобного рода длительных перечислений скорее пересчитает все звезды.       между тем, лад голоса в голове (или наяву, дадзай так и не понял, промаргивая тяжелые веки) сменился на более требовательный. кажется, русский не любит, когда его игнорируют. хмыкнув, тот поднимет взор на предполагаемый источник звука, предварительно пробежавшись глазами по окружающей обстановке; в тиши квартиры дадзая даже неаккуратный взор кажется слишком… громким.       ох, господи. блядь, блядь, блядь. снова этот выедающий будто кислотой душу взгляд напротив. еще немного, и осаму будет готов взвыть и зареветь в свои ладони. но... стоп. что там по поводу босых ног?       ведь только наяву можно услышать топот, не видя шагов?       чтож... вновь пару раз впустую проморгав, детектив успел напоследок услыхать тяжелый федоровский вздох, очевидно, исключая контекстное значение, еще и предполагающийся для опознания того, чем на сей раз накидался безнадежный самоубийца с уже бессознательными, кофейными очами.       а меж тем, нежный русский шепот, как и всегда было в подобных ситуациях, с долей особо глумливого сарказма мурчит у виска: "что, моя дорогая кареглазая принцесса снова поддалась шарму запретного? как же, все таки, жалка по естеству своему подневольность морфию. из раза в раз одно и тоже. негоже так встречать особо званных гостей."       достоевский любит вставлять пару тихих слов на русском назло кареглазому.       в прочем, то уже осаму было непонятно и неважно. всяко русское слово с уст главы крыс звучало усладой. сознание окончательно покинуло мафиози, когда достоевский примкнул лицом ближе, в своей привычной, к слову, довольно грубой собственнической манере оценивая бледность вечно преданного ему лица.

***

      у дадзая с ним никогда не было, не есть и не будет всё в порядке. дадзай не мог прильнуть к чужой груди, сонно щебеча на ухо своей aeternus amor что-то невнятное, но по-родному ценное, а тот не мог в ответ усмехнуться, приподняв уголки губ и мало по малу поглаживая осамовскую макушку.       они могли лишь перебрасываться острыми словами, что проходились по старым, скрупулезно зашитым ранам солеными лезвиями. похоже, что в этой истории им предписан заведомо грустный конец, потому что оба не желают счастливого.       но уже ничто не заменит пресущие только их единству ментальные оргии, экстаз через взгляды и возбуждение от шахматных партий с шифрованием. а чего стоят одни федоровские глаза... ох, детектив готов был продать душу дьяволу, чтобы заново насладиться взором в беспощадно красивые фиалковые очи…

***

      первое, что делает осаму по приходу в сознание — щурится от света. достоевский по обычию в своей выебистой манере включает свет в помещении, и очевидно специально.       второе, что бросается в глаза — русский был необычайно заботлив. он буквально услужливо уложил буйную голову детектива со стула на более мягкий диван, а сам пристроился на излюбленном кресле в другом углу комнаты. шатену показалось, тот даже неотрывно глядел на него. но осаму уверен, ему лишь кажется…       ну и третье.. наличие бутылок в зоне досягаемости не замечено. осаму понял это наощупь, ибо слишком лень было поворачивать и без того тяжелую голову. «не поленился убрать подальше от меня. пф, а ведь знает, что я потянусь выпить ещё…»       достоевский будто и не заметил чужого пробуждения. чуть запрокинув голову, тот смыкает веки, но осаму знает, что федя не спит: коли бы спал, дышал бы ровнее. а сейчас тот уже что то планирует и бурно продумывает. дадзай морщится лишь подумав о мерзких, как он считает, думах эспера. «в тихом омуте…»       наконец, решив чуть сбавить высокомерия, тот щедро и милостиво одаряет дадзая вниманием — на деле одаряет лишь сщуренным, пристальным взором. достоевский как олицетворение суровой реальности. о да, чувак.       и даже такой разочарованно-злой достоевский в алкоголизме (и не только) своего милейшего товарища, кажется последнему обворожительно забвенным. «запретный плод всегда сладок» — усмехается у себя в голове шатен, и, будто в знак своего желания сорвать яблоко из эдемского сада, тянет руку в сторону михайловича. но, к великому разочарованию, в силу своей звенящей в ушах слабости, рука мгновенно падает, и остается свисать с дивана. а ее владелец может лишь прохрипеть зазубренное «привет» на ломанном русском.       дадзай прекрасно знает, что у достоевского по-ебнутому щелкает в голове, когда первый старается что то сказать по-русски. а может, и не из-за этого вовсе: «всякий хороший мальчик улыбает своего господина», как однажды сказал фёдор.       кажется, фёдор и сейчас немо приподнял уголки губ в довольной усмешке, и не торопясь отправился подавать осаму бутылку минералки, ибо у последнего от желания попить уже сводило скулы.