не без греха

       Чимин либо добивался своего, либо мучал всех, заставляя подносить это свое к ногам, и лупил по склонившимся подбородкам с омерзением на натянутых губах. Это входило в список его удовольствий: быть чистосердечной дрянью, пить на ночь клубничное молоко, бить своих, чтобы чужие боялись. Ему нравилось подчинять и уничтожать изнутри посредством страха. Он сладко вливался в красное горло через воронку, смешивался с кровью, а затем сводил тело судорогами. Чимин порабощал каждого, а те, кто говорили, что не порабощены, — лгали. Его увлечение Тэхеном обрушилось на него самого с высоты сотого этажа и пробило голову бетонной плитой, пустив Chanel из дыры в хрустящем черепе вместо крови. Новенький будоражил не хуже призраков его сплетен, кричащих из трещин в стенах школы. — Тэ! Не хочешь прогуляться после школы? — Пак сладко улыбается, возникнув перед читающим книгу Тэхеном, и смотрит ангелом из-под длинных ресниц. Его он просит, не приказывает, пряча окровавленные ногти за спиной. — Чимин? — Ким широко улыбается в ответ, поднимая взгляд и скользя тонкими пальцами по развороту книги. — Ты прости, сегодня я уже иду с Чонгуком, — он виновато жмет плечами, — но мы можем погулять завтра! — Ну вот, опоздал. — он сжимает губы в притворном разочаровании, укромно пряча нарастающую злость. — Тогда завтра ты принадлежишь мне весь день! — звучит с гротескным предвкушением.       Пака с Чоном связывают жгучие пощечины и публичные скандалы. Теперь он желает наступить ему на горло и испачкать белые капроновые гольфы в его крови. Чимин переводит холодный взгляд на разговаривающего с Намджуном Чонгука и искрит упованием. Он заставит его опуститься на колени из принципа, потому что никто не смеет зариться на то, на что позарился он сам. Чонгука рвано передергивает, и он трогает покрывшуюся фантомными мурашками шею, обернувшись.       Тэхен привлек Чона дерзостью и отсутствием страха. С такими принято водить дружбу, перед такими принято выкобениваться, у таких принято просить списать домашку, таких принято брать на забивы просто ради их присутствия там. Таких принято брать. Чонгук перешел в наступление, пока Чимин только занял позицию. Теперь Паку придется держать Чонгука на прицеле и выжидать самого приятного момента для выстрела.       За время недолгой прогулки Чон понял, что зубы Тэхена заточены не хуже его собственных. Блондинистые волосы и мягкая улыбка забирают все внимание, прекрасно путают в лабиринте двусмысленности и подначивают оставить клубок Ариадны рогатому. За голубые глаза Тэхену можно по ошибке отдать вселенную. Он говорит непринужденно, но лезет в душу. Не за чем-то. Просто так. И Чон ведется так слепо, привыкший действовать напрямую и сразу.       Чонгуку нравятся хруст костей, а ещё — ножи, блестящие от крови. Он смотрит с безразличием на задыхающихся, пережав пальцами их шеи и расположившись ровно на грудной клетке. Ему не требуется что-то в принципе: Чонгук просто любит бить за каждое неправильное слово и слушать хрипы неугодных, пока ему не надоест. Он трахает Тэхена, держа за волосы, пока тот закатывает свои чудесные глаза от недостатка воздуха и сминает пальцами простынь. А потом отдает информацию о нужных Киму по своей воле. Тэхен смотрит так невинно, что его желание сосать за отличную оценку льется мимо сознания и ошибочно принимается за желание погладить щенка. Он умело пользуется своим телом и удовлетворяет хотелки по щелчку пальцев. Ему не требуется пугать или выбивать. Люди приносят принадлежащее ему по собственному желанию за красивые глазки и приторный язык.       На следующий день школа трещит по швам от обсуждений переспавших. Чимин просто предположил, и его шепот был подхвачен чумой. Он выстреливает в голову одному и тратит секунду, чтобы ловко вытащить из-за пояса юбки второй глок, все это время прижатый к животу, и выстрелить в висок второму. Его зрачки сужаются, а губы далеко плывут по щекам, обнажая белые зубы. Чимин становится своеобразной Терезой для уничтоженных им самим. Чонгук впервые нарушает собственное правило, отданное в долг давно угасшей дружбе, и бьет его лицом о кирпичную стену, вырывая из легких лающий смех. Пак впивается в его щеки ледяными пальцами в ответ и сжимает челюсть с бешенством, резко подаваясь вперед и ядовито целуя, уничтожив окончательно: Чонгук поднял руку на невинного парнишку, принудил, а он, пытаясь вырваться из лап, плакал чистыми безвкусными слезами. Стокгольмский синдром в обе стороны. Тэхен сосет Паку в мужском туалете в тот же день на уроке истории, задрав его юбку, пока Чимин зажимает переносицу все такими же ледяными пальцами, едва сумев остановить кровотечение; белое кружево свисает с тонкой лодыжки уперевшейся в кафельную стену ноги. Слух о переспавших не исчезает, но меняет одно действующее лицо.       Чимину стреляют в голову с двух сторон в ответ, вжав стволы в лоб, когда находят место на его идеальном теле с оторванной чешуйкой. Ему приходится замарать руки, чтобы остаться нетронутым в собственном доме и не лишиться репутации. Пак приходит к выводу, что Чонгук в союзниках нужнее, а Тэхена можно поделить. Ему не нравится делиться, но у тех, кто смог размазать его, появляется немой шанс.       Чимин сдавливает коленями бёдра Тэхена со спины, вынуждая свести их, вжавшись грудью в напряженные лопатки. Воздух шкварчит от тройного дыхания, сотрясаясь, испаряясь с принуждением. Ладонь Чонгука скользит по внутренней стороне, ближе к паху, застревая, когда Ким крепко зажимает ее бёдрами, не позволяя двинуться ни на миллиметр. Чимин тянет руки Тэхена за запястья, прогибая его в тонкой пояснице. Ким сыто улыбается и дышит через рот, откидывая голову на его плечо. У Чимина вертикальные зрачки и красная помада. Чонгук касается краем губ Тэхеновых ключиц с натянутой на них полупрозрачной кожей, пока Чимин лезет под линию челюсти, оставляя за собой яркие прерывистые следы. Они втроем стоят друг друга. Так красиво складывают вырванные своими личными способами сердца и мастерят себе трон. Они боготворят друг друга и сцеловывают с губ крупицы дозволения к чувствам. Это превращается в созависимый, но равносторонний треугольник, порождающий разрушение планетарного масштаба без возможности реконструирования.