Лакомство

Свою первую встречу с рыжим Сяо запомнил. Тарталья, завидя приближающегося к Ван Шу Адепта, лихо опрокинул в себя стопку огненной воды, апогея прогресса Снежной, чуть не грохнулся со стула и, выругавшись коротко и жарко на своем родном забавно клокочущем языке, взял уверенный курс на Сяо. Словом, повел себя, что говорится, сполна ожидаемо от среднестатистического снежнайца. Сам Адепт, вскинув брови, деловито оглядел надвигающуюся угрозу. Судя по тому, с какой ватой в ногах та ступала, угрозой она, на первый взгляд, не являлась. И Сяо был знаком с Фатуи. Печально известными Фатуи, если быть точным. Но Сяо тогда оказался… настолько сильно истощенным по человеческому, непростительно для Адепта простому, что рыжему мальчишке из Снежной не пришлось пускаться в затяжную пляску с бубном вокруг да около. Вернее, поплясать-то пришлось вдоволь, но уже потом, ибо верный защитник Ли Юэ поначалу наотрез отказывался воспринимать ухаживания с его стороны. Но это было потом. А в тот день копье, рассекая со свистом воздух, прокручивается в ладони и между пальцев безупречным отточенным движением. На правах во век преданного и единственного спутника занимает положение «покоя» за спиной Якши. От внимательного взгляда Сяо не скрывается то, как Чайльд на короткое мгновение теряется, очарованный искусным слиянием орудия и хозяина, коротко облизывая пересохшую верхнюю губу. — Отпечаток Бездны… — золотые глаза недоверчиво суживаются, — Губительная сила, подобная скверне?… Как только Тарталья решает подойти еще ближе, изнутри дает о себе знать приваренный намертво к сознанию Якши порыв в таких случаях отступить шагов шесть назад. А лучше больше. В идеале — бежать, пока еще не слишком поздно; пока прожорливая плотоядная скверна не просочилась сквозь кожу смертного и не стало слишком поздно. Покарать врага и потенциального убийцу своего Архонта — дело чести. Но погубить его вот так, не в бою, а позволив скверне изъять очередную жизнь, параллельно обрекая ее, затухающую, невыносимые муки — ни капли. — Почти, — уклончиво кивает Тарталья, почесывая рыжий затылок, и, слегка зардевшись, принимается спешно объяснять, догадываясь, что Сяо подумывает уйти раньше, — Дело в том, что я, вроде как, не буду заражен твоей скверной при… При тесном контакте. Ну и… Соответственно при любом, да? Поэтому я подумал, что ты был бы не против как-нибудь, может, прошвырнуться туда-сюда со мной… — Прошвырнуться туда-сюда с тобой… — тихо вторит ему с насмешкой Адепт, но не издёвки ради, а в качестве мимолётного оглаживания языком этого, бесспорно, лишенного здравого смысла предложения. Затем сразу же, сложив руки на груди, безапелляционно отрезает, — Ты сказал «вроде как». То есть нет гаранта твоей безопасности как смертного. Это очередной эксперимент над пределами твоих возможностей, а значит мой ответ нет. — Пусть даже так, — неумолимо продолжает Тарталья, активно жестикулируя, — Если есть шанс, то нельзя просто даже не попробовать воспользоваться! — Шанс чего, Фатуи? — Сяо скептически выгибает бровь, а после смаргивает, — О, Рекс Ляпис, как же… — Волнуешься за меня? — тонкие губы собеседника дрогают в мягкой улыбке, плавно растягиваются. Солнце, пробивающееся сквозь ветки, густые тени; причудливый этот орнамент пляшет по лицу Тартальи. Сяо, вздыхая, невольно ловит себя на мысли, что этот возмутительно наглый, обманчиво спокойный сейчас юноша на редкость красив, о чем явно догадывается и сам. Красота Тартальи сложная и неизмеримая в реалиях родного края. Эта красота — дикая, далекая и завораживающая, как глаза древнего хищника. И жар, и мороз в одном единственном теле. Соблазн прочувствовать, как это уживается в нем, велик. Но был бы последний Якша тем, кем является, если бы поддавался таким соблазнам? — Ты посланник из Снежной. Фатуи. Мы — враги, — разжёвывает как маленькому очевидное адепт, отмерев. Он старается придать своей интонации непоколебимость, намекая, что споры неуместны и невозможны в таком случае. Озирается вокруг, — Нам не о чем с тобой говорить, Чайльд Тарталья. — Но сейчас же мы говорим!.. — Тарталья почти капризно фыркает, вертит головой, прослеживая линию взгляда адепта. Не обнаруживая ничего такого, на что бы было позволительно уделять внимания больше, чем на него, тот внезапно делает широкий шаг к Сяо и кладет ему руки на плечи, доверительно склоняясь и настойчиво притягивая. Лицо Сяо тут же меняется, искажается неподдельным ужасом. Он рьяно отшатывается и принимаясь лихорадочно оглядывать повисшие в воздухе руки юноши, боясь разглядеть оставшуюся после прикосновения едкую порчу. Она, сволочь, уже без сомнений успела впиться в его плоть, но если ее пропорция невелика, можно будет успеть отсечь ему кисти до распространения заразы по всему телу. Тарталья разворачивает свои руки ладонями к адепту, машет в коротком шутливом приветствии и загадочно улыбается, выжидая. — Видишь что-нибудь?.. — тихо спрашивает он, переводя взгляд от остекленевших в напряжении мускулах лица Сяо на свои пальцы так, вглядывается в них с искренним любопытством. Будто если сильно постарается, то сумеет разглядеть на них что-то, что человеческому зрению не дано. Копейщик, не веря глазам, зажмуривается. Потом еще и еще. Ничего не отвечая вслух, протягивает пальцы к гладким поверхностям ладоней, боязно чуть касается кожи, истертой рукояткой неподдающегося в освоении лука. И еле как сдерживается, чтобы не отдернуть их как от огня. Чайльд смеется. — Щекотно. Сяо медленно поднимает на того взгляд, заставляя на мгновение перестать улыбаться. — Быть не может. — Да что там такое? Пальцы красивые? Вместо прямого ответа Сяо соединяет обе свои ладони с чужими, кажущимися на контрасте такими огромными, белыми-белыми. Они были словно из того оставшегося где-то в тяжелых воспоминаниях снега, некогда бывшей единственной пищей Сяо. Они были такими горячими. Чайльд, недолго думая, капканом сцепляет свои пальцы с пространством между чужих и крепко сжимает его руки в своих в замок. — Не отпущу, — коротко оповещает тот и его улыбка вновь приобретает эту странную ничем не объяснимую мягкость, — Если не согласишься погулять, будем так стоять до скончания веков. — Человеческий век слишком короткий, — Сяо смаргивает, отводя усталый взгляд, — Для меня это ничто… — Вот и мне не лень, — подытоживает Чайльд и пожимает плечами, принимаясь заливисто хохотать, глядя как пуще прежнего теряется Сяо. Тот непонимающе смотрит снизу вверх на рыжую катастрофу, бегает глазами от смеющегося лица до переплетения их рук, от которого не идет тяжелая аура его скверны. Он чувствует, как она поглощается этим человеком. Но не чувствует, как та поглощает его. Сяо не знает, что печать бездны во лбу — проклятье похлеще любого земного. Но догадывается, что для чего-то, сидящего внутри юноши с пустыми глазами, хворь, положившая целые страны и крадущая жизни и рассудок даже у архонтов, его скверна — как миндальный тофу для него. Лакомство. Когда через месяц они занимаются любовью на последнем этаже Ван Шу, в комнате, забронированной на ближайшую вечность, он вспоминает об этом. И ему скорее всего кажется, но когда Аякс, — любовь моя, пожа-ах… пожалуйста, Аякс, — целует его, голова изнутри раскалывается на какую-то ничтожную долю меньше, чем обычно. А через три месяца Аякс прыгает с корабля из Снежной за борт, чтобы уже по мели пешком быстрее добраться до берега, и ловит прилетевшего к нему с пирса на ветре Сяо, и они оба, не удержавшись, падают назад. Тарталья выныривает, держа его на руках над поверхностью моря, и они так долго не могут насмотреться друг на друга. Наконец Чайльд произносит. — Ты пришел в город в людный час, чтобы встретить меня. Не боишься? Сяо обвивает его шею руками, прижимаясь губами к чужой щеке, позволяя нести себя по воде человеку, что ее подчиняет. — Нет.