Где все берет начало

      Все идет из детства.       Когда так говорят, я думаю, люди не до конца понимают, насколько глубоко все идет из детства.       Первые люди, которых я встретил в этом мире и которые должны были стать моими проводниками — предали меня, лишили этой возможности.       Я не знал своей матери. Едва знал своего отца, хотя и прожил с ним свои первые семнадцать лет.       Еще в раннем возрасте я усвоил, что я не нормальный.       «Господи, ну почему ты не можешь быть нормальным?» — любил повторять мой отец и при этом от него всегда веяло нотками дешевого виски.       Мысль о моей ненормальности отец посадил мне еще задолго до того, как я начал находить этому подтверждения. Но однажды я стал их замечать.       Я видел жизнь других детей, сравнивал со своей и видел бездонную пропасть между нами. Из самого элементарного: у меня никогда не было дома. Из-за работы отца мы все время переезжали, задерживаясь в небольших городах Луизианы на год, максимум — два.       С возрастом я начал замечать, что моих сверстников пугало то, как быстро я улавливал их скрытые мотивы и желания, а в силу низких социальных навыков, тут же сообщал о своих находках. Я понимал их еще до того, как они понимали сами себя, и это пугало их.       Я понимал их без какого-либо труда, меня не понимал никто.       Я слушал чужие разговоры и осознавал, что мне абсолютно не интересно это, мне интересно другое. Но то, что интересно мне — не интересно никому.       Искать понимания в своем отце я даже не пытался получить, единственное, что я гарантированно получал — побои. В сопровождении аромата дешевого виски, конечно.       И вот будучи преданным в самом начале пути, лишенный любви, тепла и чувства безопасности, уверенный в своей сломанности, я оставил всякие попытки снискать взаимопонимания в других людях.       А потом я встретил его.       И он увидел что-то во мне. То, что побоями забил в самый дальний угол мой отец. То, что я подавил внутри себя сам, в попытках вписаться в нормальную жизнь.       Он это увидел. Вытащил на свет и показал всю эту пугающую красоту. Заставил ее полюбить.       Я не пытаюсь давить на жалость. Я рассказываю историю. И, возможно, кто-то скажет, что такие как я не имеют право и на это, но я считаю, что у всего есть причина. Даже у того, кем я являюсь, тоже есть конкретные причины. И об этом я хочу здесь рассказать.       Найти отца было просто. Он сам нашел меня в каком-то смысле. Я просматривал новостные сводки и наткнулся на имя, которое не встречал уже больше десятка лет.       Джонатан Грэм был признан виновным в жестоком убийстве Люси Кокс, которое он совершил почти пятнадцать лет назад. Суд учел признание вины мистера Грэма, его раскаяние в содеянном, а также преклонный возраст подсудимого, и назначил ему наказание в виде пяти лет условного заключения…       Далее в заметке коротко напоминали о событиях пятнадцатилетней давности и рассказывали о причинах, почему дело так долго оставалось открытым. Но мне это было уже не интересно. Я узнал главное.       Оказалось, что пока я в одной точке страны рассказывал о том, как нужно ловить убийц, мой отец — являлся одним из них.       Узнать местоположение моего отца оказалось еще проще.       Он жил в старой паршивой квартире, которая состояла из одной комнаты и крохотной ванной комнаты. Внутри было не так много пожиток, но очень много грязи.       Видимо, старик настолько был уверен в своей никчемности, что даже входная дверь не закрывалась на замок.       Джонатан не сразу узнал своего кровного сына.       — Кто вы?       — Привет, пап.       В ответ молчание. Его стеклянные глаза бегали по моему лицу, выискивая знакомые черты.       Спустя долгую минуту молчания он хрипло произнес:       — Мой сын мертв.       — Как видишь, не совсем.       Он продолжал разглядывать меня и вдруг я увидел в нем нечто знакомое мне самому.       — Ты думаешь, что я иллюзия.       В его глазах мелькнула искра испуга, как бывает всегда, когда мое обостренное восприятие других людей оказывается верным.       — У тебя бывают галлюцинации? А что на счет кошмаров? Головной боли? Провалов во времени? Это может быть энцефалит. У меня было такое. Думаю, оно может быть наследственным.       Он слушал меня и при этом не выглядел слишком удивленным, словно знал, что я выжил вопреки заголовкам газет. Словно знал, что однажды я окажусь на пороге.       Он немного изменился в лице и, несмотря на то что сидел в истертом до дыр кресле и смотрел на меня снизу вверх, подобрался, стараясь выглядеть не так жалко.       — Что ты здесь делаешь?       — Пришел поговорить.       Он терпеливо ждал продолжения, пока я, не спросив разрешения, попытался разместиться напротив него на самом краю прожжённого дивана.       — Как ты убил ее?       Он удивленно поднял бровь.       — Ты здесь, чтобы осуждать меня? Ты? Мой суд уже прошел и мне вынесли приговор. Если тебе так интересны детали дела, ты можешь…       — Нет, я не о бедной Люси. Я говорю про маму.       Вся его напускная уверенность мгновенно слетела, и он стал выглядеть еще более жалко, чем когда я только увидел его.       — Да, я знаю об этом.       Он продолжал молчать и мой взгляд то и дело падал на пульсирующую артерию на его шее.       — Заметь, я спрашиваю, как ты убил ее. Я не спрашиваю почему. Потому что я знаю ответ. Ты убил ее по той же причине, по которой убил Люси и еще какое-то количество невиновных людей, о которых никто не знает, кроме тебя. И меня, конечно.       В его испуганном молчании я слышал подтверждение всем своим догадкам.       — Ты убил ее, потому что тебе это нравится. Убивать.       — Это неправда.       — Что именно? Что ты ее убил? Или тот факт, что тебе это понравилось?       — И то, и другое.       — Лжец.       Мы долго молчали. Я вглядывался в его пустые глаза, пытаясь заглянуть как можно глубже в него, впервые в жизни используя свой дар на собственном отце без страха.       Он быстро сдался, как и все остальные.       — Ты не сможешь ничего доказать.       — Я здесь не для этого. Я пришел поговорить. Я просто хочу знать, как ты это сделал. Голыми руками? Нож? Думаю, это вряд ли был пистолет. Вряд ли ты ударил ее чем-то. Думаю, это были твои собственные руки. Ты задушил ее. Она боролась, но ты не отпускал ее. А потом смотрел на то, как силы покидают ее, а вместе с этим и сама жизнь.       Когда я договорил, он был застывший, словно испуганная мышь.       — Скажи, что ты почувствовал после?       Что-то сверкнуло в его глазах, а затем немного дрогнула губа. Поэтому, когда он отвел глаза и заговорил, я не был удивлен ответом.       — Я любил ее.       Я был разочарован.       Мой отец оказался самым обычным, самым скучным убийцей.       Он не сказал больше ничего, но я видел, как с опущенного лица ему на колени упало несколько молчаливых слез сожаления.       — Интересно.       Я поднялся и развернулся к выходу.       — Куда ты?       — Я услышал, что хотел. Мне пора.       — Разве ты не убьешь меня?       — А ты хочешь?       Я почти услышал вопрос, который он едва успел остановить: «А ты сможешь?». И не задал он его, потому что знал ответ.       — Я могу позвонить в полицию прямо сейчас.       Не уверен, почему он сказал об этом. Хотел по привычке оказаться в положении, где он сильней? Хотел испугать меня? Или ему было просто интересно, как я отреагирую?       — Да, ты можешь. Пока, пап.       Я ушел, прикрыв за собой дверь со сломанным замком, так и не услышав прощания в ответ.