Рождество на Втором

Даже на глубине двух километров под землей кафе остались кафе – под Рождество забито людьми, музыка в уши, свет в глаза, запахи в нос, кофе, корица, имбирное печенье, очередь напирает в спину. Во всяком случае так на Втором. Кто знает, что будет на Третьем. Никто не хочет думать про Третий. Может, поэтому вечером накануне Рождества в кафе, где варят лучший кофе Второго уровня, я поступил как идиот.    Вот что называется, набрался смелости. Но Рождество ведь. И мне было чертовски одиноко. Да еще стук под ногами. Этот стук меня доконает. Я надеялся, хоть в Рождество будет тихо, но указ есть указ – выкопать Третий к концу января. И спустить туда, собственно, кого?    Словом, черт знает, что в меня вселилось, но по дороге с обязательного еженедельного собрания инженеров я завернул на ярмарку, прошел пару рядов и купил в палатке безделушку. Я сказал себе, что это я для себя, что мне она напоминает дом, у меня была похожая до Спуска. И вместе с тем я знал, что это не для меня вовсе.    Перед кафе я спрятал свою инженерскую папку в глубокий карман внутри куртки, снял с шеи и туда же отправил инженерский бейджик, застегнулся под горло и потянул на себя дверь.    После полутьмы на улице меня встретил мягкий желтый свет, праздничная болтовня и очередная рождественская композиция, которая обещала, что в этом-то году все будет хорошо. Они, наверное, там, на Первом, не знают, что с каждым месяцем больше обвалов, подтопит то тут, то там. Словом, все хуже и хуже, а обещаний все больше. Впрочем, пока еще пахнет кофе и теплом кофейни, которое теперь самое близкое, что у меня есть к воспоминаниям о доме.    Я руки скрестил на груди, чтобы прикрыть выпирающую папку. Никто не любит инженеров.    Поверх голов очереди я стал искать его взглядом. Я хоть и выучил его график наизусть, но все равно сомневался – вдруг прогадал? Вдруг у него планы на Рождество? Столько разных вдруг.    Передо мной очередь такая длинная, что я упирался спиной в самую входную дверь. Каждый столик занят. Я надеялся, конечно, что зрителей будет меньше, но в душе знал, что раз уж я решился, то народу будет битком.    Сквозь пар от кофе-машины я различил красный рождественский колпак и знакомое лицо. Сердце застучало быстрее от предвкушения и немного, справедливости ради, от тревоги. Не то, чтобы это запрещено, быть таким как я, как он, но после Спуска жизнь со всеми ее нормами откатилась назад лет на сто, и снова стало опасно быть собой. Даже в этой части земного шара.    Он заметил меня. Улыбнулся и кивнул. Я кивнул в ответ. Очередь продвинулась на шаг, и я послушно продвинулся с ней.    Звякнул колокольчик над дверью. Я-то думал, что более неловкой ситуации быть уже не может, но в кафе ввалилась компания парней со стройки. Просто отлично.    Я поплотней сложил руки на груди. Чертова папка натягивала куртку четким прямоугольником, сигналила на весь белый свет кто я. Не то, чтобы свет все еще можно было назвать белым.    Очередь продвинулась еще, неминуемо приближая меня к тому, что я задумал.    Вот тогда-то, в тот момент, я еще мог передумать. Я мог заказать кофе как обычно, и никто даже не догадался бы. Ну безделушка блестящая в руке и ладно, мало ли кому и для чего. Компания рабочих галдела над ухом. Я мог обойтись без неудобной ситуации. Я мог сам себя спасти от того, чтобы краснеть. Я мог зайти в другой раз или вообще бросить эту бестолковую опасную даже затею.    Моя очередь.    Он улыбается мне приветливей, чем другим. Или это мне так кажется? Хочется? В его улыбке есть понимание, узнавание. Я вкладывают то же в свою в ответ. Я знаю о нем всего ничего, но зайти в это кафе как будто зайти к хорошему знакомому после тяжелого дня. Разве что мы не знакомы. - Как всегда? – Спрашивает. - Как всегда, - говорю.    И это его голос, его приветливая улыбка и ощущение, что я дома, хотя дома у меня давно нет… то есть крыша-то над головой есть, но всех, кого я знал, нет. Среди них не было инженеров, а нужны были только инженеры. И вот я здесь. Один. Я и этот парень в рождественском колпаке, который напоминает мне каждый день, что есть еще что-то ради чего пожить.    Я решаюсь.    Рождество, в конце концов. Под ногами стучит. И так приперло, что нет сил.    Он пробивает чек, а я ему протягиваю свою безделушку, золотой блестящий елочный шарик: - Счастливого Рождества.    Он не слышит меня, и я стою с протянутой рукой. Шумит кафе, а рабочие за спиной притихли. Я шкурой чую их любопытство.    Он поднимает глаза от кассы. - Мне? - Ты, можно сказать, мой единственный друг, - говорю. - Вот прям так?    Пожимаю плечами, говорю: - Ну, ты знаешь, какой кофе я люблю. - Ха, - он усмехается по-доброму, берет шарик. Спасибо – говорит. Он подбрасывает шарик, ловит и убирает куда-то под кассу. И тебе, говорит, Счастливого Рождества.    Я уже открыл рот, чтобы сказать еще, как на плечо мне шлепнулась тяжелая ладонь.    Я ведь знал. Знал же, что этим кончится.    Время встретиться с последствиями.    Я обернулся и наткнулся на ухмылку рабочего. Зубов у него половины не было. Из-за плеч у него еще четверо таких же ухмылок на меня. - А для меня у тебя шарика не найдется? – Он выше меня. Крупнее. Куда шире в плечах. Вся его компания рассмеялась.    Кафе притихло и уставилось на нас. На меня. А у меня загорелись щеки. Ответы принялись роиться в голове. Боги, я, наверное, покраснел как рак.    Рука рабочего так и давит на мое плечо. Сколько же в нем весу. Он прищурился, изучая, спросил: - Ты с какой бригады будешь?    Вот и все.    Не в бровь, а в глаз. Если совру и мне будет не сладко, и моему бариста тоже. Этим парням только повод дай. А если правду скажу, то сюда можно больше не возвращаться вовсе. Мне тут рады не будут. Как там говорилось раньше? Все тайное становится явным?    Я посмотрел на громилу снизу вверх так холодно, как нас учили, я сказал спокойным негромким голосом: - Я инженер.    В глазах у рабочего дрогнуло что-то. Испугался? Что же, эффекта я достиг. И во мне еще теплилась надежда, что мой бариста, занятый кофе за кофемашиной, не слышал.    Рабочий воздел палец: - Он инженер! Инженеры, как известно, неприкосновенны.    Сказал это так громко, что по кафе пробежало ох. И уж мой бариста первый из первых услышал. На меня обернулась пожилая дама за столиком рядом. Никто не любит инженеров. Мы хуже полиции, хуже ревизоров, хуже даже, чем… это мы строим этот ад. Так, во всяком случае, считают все до одного.    Мой бариста за спиной сказал: - Что для вас, господа? – Голосом работника кафе, которого не отличишь от другого работника кафе, вежливо-пустым, никаким. Резануло. Этот голос, он был не им, он был мне.   Громила переключил свой интерес на него, навалился на кассу и принялся заказывать, загибая пальцы.    Я отошел в сторонку ждать свой кофе, краем глаза я следил, как рабочие заказывают и заказывают, как мой бариста в рождественском колпаке пробивает чек. Я должен быть уверен, что их интерес не распространится и на него. Инженеры, конечно, неприкосновенны, нас боятся, нас презирают, но это не значит, что ни один инженер еще никогда не пропадал. Как-нибудь прямо на проекте, как-нибудь случайно свалившись в шахту лифта. И уж тем более это запросто может случиться с обычным работником, скажем, из кафе.    Под ногами громыхнуло. Взрывают, видно, где-то. Кафе притихло. Все обернулись на меня. Прямо звезда экрана. Мне за это влетит. А они пригвоздили взглядами. Ждут. Мне хочется крикнуть им – да не я это придумал! Я этого не хотел, я не просил. Да знаете ли вы какими правдами и неправдами… да можете ли вы себе вообразить!    Но я молчу. Я отворачиваюсь от них и жду, пока они снова займутся своими булками и кофе. А под ногами стучат.    Все знают, что значит Третий. Особенно для вот таких простых людей, как в этом кафе, для таких парней как мой бариста. Я попытался поймать его взгляд, но он настойчиво смотрел на следующего клиента. Мне понадобилось время, чтобы сообразить, что он чувствует, что я смотрю на него. Чувствует и нарочно не смотрит в ответ. А ребята со стройки зыркают с меня на него.    Второй бариста глянул на меня с иронией в глазах, покачал головой.    Боги, почему я просто не оставил побольше чаевых?    Застучало снизу. Кафе зашумело с новой силой, как будто могло перекрыть стук.    Я уставился в окно, старательно изучая мостовую и прохожих, делая вид, что жду кого-то. Стало еще жарче, я размотал шарф, рискнул пробежаться взглядом по головам за столиками, наткнулся на компанию рабочих. Снова. Рабочий ткнул языком себе в щеку, что было… в общем, было вполне однозначно.    Чаевые, нужно было просто оставить чаевые.    Смотреть мне было уже попросту не куда. На потолок что ли?    За мой кофе второй бариста еще даже не взялся. На первого я не мог заставить себя посмотреть. Теперь я лишился единственного места с хорошим кофе. Ну и не только этого.    Парочка забрала свои напитки и протиснулась мимо меня. Заглянули оба мне в глаза с любопытством. И осуждением. Кт-то за моей спиной громко прошептал - здесь инженер.    А, к черту. Я бросил еще один взгляд на второго парня за кофемашиной, до моего кофе так долго, что к черту. Больше ни минуты. Я вылетел из кафе прочь, хлопнула дверь. Мне кажется, или кто-то крикнул мне вслед – господин инженер? И точно не кажется, что кто-то позвал – ваш кофе, ваш кофе. Да подавлюсь я теперь этим вашим кофе.    Я свернул в первый же переулок и быстрым шагом пошел прочь. Переулки, улицы, светофоры, ворота. Парк.    Только накрутив третий круг по парку я понял, что ваш кофе вслед мне кричал мой бариста.    Бреду по парку. У каждого искусственного солнца еще горит по одному лучу. Лучше бы было темно. До Спуска в Рождество всегда рано темнело, но не теперь. Теперь говорят, это полезно человеку, что светло и темно в одно и то же время суток весь год. Так что по указу Солнцевода солнца включают в семь, выключают в девять тридцать. Каждый день. Третий год подряд. Даже потратились, сделали так, чтобы лампы вроде как походили на солнца.    Говорят, на Первом есть люки, через которые иногда видно настоящее солнце.    Я поднял голову и пожалел. Бетонное небо висело надо мной, готовое раздавить.    Снизу стучало. Прохожие, конечно, делали вид, что все как обычно. Так принято. К тому же музыка играет так громко, что стука почти и не слышно. Разве что чувствуешь, как под ногами содрогается асфальт.    В других городах, говорят, на третьих часто обвалы. Может, поэтому я решился. А, может, это праздничная атмосфера с ее мигающими огнями, с ее запахами имбирных пряников и горячего глинтвейна с гвоздикой.    Или это одиночество. Поди разбери.    Да и какая теперь разница.    Только на пятом кругу по парку мне перестало казаться, что каждый встречный косо смотрит на меня.    И почему я просто не оставил побольше чаевых? Куда больше пользы от чаевых.    Возвращаться в общежитие инженеров и оставаться с собой один-на-один в темноте выше моих сил.    А завтра Рождество, вовсе весь день одному. Семейного праздника как-то не предвидится, а все кафе закрыты. Ну уж это кафе для меня теперь точно закрыто. А это жаль. Хороший был кофе. И парень тоже. Не то, чтобы я на что-то рассчитывал, но немного, наверное, да. В самые смелые дни. Вроде как сегодня.    Я усмехнулся сам себе. Проходящая мимо женщина посмотрела на меня вопросительно. Да не над вами я, мадам, я над собой. Вслух я сказал – счастливого Рождества. Лицо ее осталось без улыбки, но она сказала – и вам.    Щелкнул последний луч искусственного солнца. Именно этот последний всегда отключался слишком резко, внезапно становилось темно. Нет больше долгих красочных закатов. Много чего другого тоже больше нет.    Фонари разгорелись ярче, с ними вместе рождественские огни. Прохожие ободрились. Так всегда, когда уходит напоминание в виде искусственных солнц о том, где мы, что с нами стало, и что станет совсем скоро, когда докопают Третий.    На больших общественных часах стрелка неминуемо ползла к десяти. Скоро последний поезд в наш закрытый район. Пора.    А остановка точно напротив кофейни. Я потому когда-то и зашел в нее впервые. Мне было по пути.    Теперь-то я мог бы до другой остановки пройтись, но потом… чего мне терять? К тому же я знаю их расписание как свое – там уже полчаса как закрыто.    Над входом в кофейню мигали огоньки, отражались в стекле и терялись в темноте за закрытой дверью. Внутри стулья вверх ножками на столах.    А мимо прохожие, с ярмарки доносится музыка и запахи специй для вина. Я сунул руки в карманы и пошел к остановке. Я подумал тогда – а следующего-то Рождества и не будет.    И тогда краем глаза увидел его. А он увидел меня.    Он поднял руку и окликнул меня – эй. Но имени-то он не назвал, и я только прибавил шагу. Прочь. Я лавировал меж прохожих, обошел двух дам с пакетами, увернулся от ребенка на самокате, протиснулся через шумную компанию. Он окликнул меня снова. А, может и не меня. Может, друга какого, может, его кто-то ждал, а я принял на свой счет. Я рискнул повернуть голову и увидел в отражении в витрине магазина, как он спешит следом, в руках два бумажных стакана на подставке. Это тогда он позвал меня по имени.    Разумеется, он знал мое имя. Запомнил еще с полгода назад, когда я зачастил за кофе.    Я остановился. Это не дело так с человеком поступать. Хочет что-то сказать – пусть скажет. Я и его, и себя выставляю дураком. Мне не хотелось, совсем не хотелось слышать, что он думает про инженеров. Но все почему-то считали своим долгом высказать нам за всю свою боль. Что же, это я могу для него сделать. Выслушать я могу.    Он догнал меня, а прохожие текли мимо. Смеются, болтают. Блестит подарочная бумага, бантики переливаются в огнях, набитые пакеты толкаются, люди извиняются с улыбками, с поздравлениями, а он стоит напротив меня. Дурацкий рождественский колпак он снял, но на волосах у него остались блестки. Совсем как снежинки очень, очень давно. - Привет, - говорит. - Привет. - Так и знал, что ты вернешься на место преступления. - Преступления? - Ну, убегал ты так быстро, как будто это и в самом деле преступление. - Ладно, - сказал я, - говори как есть.    И собрал все свои внутренние силы, чтобы выслушать.    А он сказал: - Спасибо за игрушку. - Чего? - За игрушку. За шарик. - Я не о том. - Я давно догадался, - он ткнул меня в прямоугольник папки под курткой, - ты не очень-то хорошо ее прячешь.    Его пальцы задержались на моей куртке, он прибавил: - Что ты сказал, про друзей, это правда? - Ты единственный на всем Втором знаешь, какой кофе я пью, и единственный желаешь мне доброго дня, так что… Может, не только на Втором. Может, во всем мире. - Никого не осталось?    Я покачал головой. Инженерам этого не разрешали тогда, при Спуске. И не спрашивали. Выбора не давали. - У тебя? – Спросил я, чтобы не вспоминать. - Я надеюсь кого-то найти. То есть не из прошлого, а для будущего. Ну, знаешь, если оно будет, будущее.    Внизу громыхнуло. Он опустил глаза на асфальт, но я увидел, как в них мелькнул страх. И осознание. Я тоже боюсь. Он догадывается, что будет дальше, и знает, что догадываюсь я. Именно поэтому, из-за этой честности, и из-за того, что он улыбался мне каждый день всему вопреки, именно поэтому он понравился мне.    Он тряхнул головой, сбрасывая неизбежное, спросил: - Значит, у тебя нет особенных планов на Рождество?    Я покачал головой. - Тогда как насчет отметить его в большой веселой компании? Мои знакомые собираются сегодня в десять. Идем? - Я инженер. Ты разве не… - А я варю кофе и пробиваю чеки. Еще могу спалить партию булок с корицей, - он снова коснулся этой моей папки, сказал, - мне без разницы, инженер ты, полиция или ревизор. Это сумасшедший мир. Я не хочу, не буду жить по его правилам, - и прибавил уже веселее, - так как насчет компании?    Я бы хотел, наверное. Или нет, обманываю сам себя. Я посмотрел на два стакана на подставке у него в руке, сказал: - Я не хочу быть третьим лишним. - С чего ты решил, что будешь третьим? И уж тем более лишним?    Я выразительно посмотрел на крышку одного стакана, на которой было написано – свидание? И сердечко ниже. Он перевел взгляд на стакан: - Оу, да, ты меня раскусил. Я надеялся, мне сегодня повезет. Знаешь, вроде как Рождество.    И смотрит на меня. А я на него. А прохожие текут и текут. Играет музыка, все обещает перемены, а снизу стучат. Стучат. Стучат.    Раздается хлопок и с импровизированного неба начинает сыпаться с нег. У нас теперь каждое Рождество снег. С десяти до полуночи.    Он ловит первые фальшивые снежинки на ладонь и говорит: - Я рассчитывал на свидание.    Он разворачивает стакан с сердечком, там на боку маркером мое имя. - Есть один парень, о котором я хотел бы узнать больше, чем как его зовут, и желать ему, кто знает, может, не только доброго дня, но и вечера, и утра, и каждый день, столько дней, сколько у нас еще осталось.