Лестница мира

— Ответь мне, сын мой, чем мы отличаемся от черни, что, надеюсь, будет вечно копаться в ногах патрициев в пыли и грязи, существуя лишь для того, чтобы нашу жизнь сделать яркой и беззаботной, такой как сейчас. Между тем на усыпанной трупами людей и животных арене Колизея завершалась последняя схватка, а когда закованный в броню мощный чернобородый воин ударом ноги в грудь повалил бездоспешного соперника на песок и, подняв над ним меч, устало и почти равнодушно взглянул на трибуны, ожидая жеста. — Я думаю, отец, что вот этим, — мальчик резко опустил вместе с большинством сидящих большой палец вниз, и победитель без колебаний насквозь пронзил неподвижное тело. — Что ж, надеюсь наши потомки согласятся с мнением будущего императора мира. — Никаких сомнений в этом нет, — весело улыбнулся подросток, и следуя за отцом, медленно вышел из ложи… «Что вырастет из этого самолюбивого юноши? И не пора ли возродить уже дважды похороненную республику? — в объятой лихорадкой седой голове императора судорожно метались мысли. — Mag­num pau­pe­ries opprob­rium iubet Quid­vis et fa­ce­re et pa­ti, Vir­tu­tis­que viam de­se­rit ar­duae. (Бед­ный чело­век вслед­ст­вие сво­ей бед­но­сти всё дол­жен без­ро­пот­но сно­сить и тер­петь). Множество народу я замучил и истребил только ради власти и денег. Сколько из них могло бы безбедно прожить, не выбрасывай я на бессмысленные игрища и попойки тысячи денариев. Наверное это боги в последние минуты внушают мне раскаяние. Жизнь пролетела, как и не было её вовсе. А что хорошего я совершил, кроме военных побед, где, признаться, тоже гибли люди. Как свои — римляне, так и чужие — варвары. Семьдесят семь лет прожил. Богатства полны сундуки, да что толку. Август, оставивший ему по наследству свою шлюху Юлию, только подлил масла в огонь, пришлось срочно избавиться от этого довеска и вся надежда только на сына. Калигула, «Башмачок», как ласково называет его любовница — сестра. Да тот только топнет, что надо, а уж о его любви к лошадям давно ходят легенды. Не удивлюсь, если своего Инцитата назначит римским сенатором». — Здравствуй, отец, — около изголовья раздался мягкий баритон. — Надеюсь, тебе получше? — Да, сын мой. Конечно, для недоброжелателей это недобрая весть, как и для тебя, наследник, — в это время старика забил кашель, грудь ходила ходуном, а простынь и подушку испачкали красным сгустки крови, — а потому, — отдышавшись, молвил правитель, — я составил указ о возвращении власти сенату. Республика вновь будет править миром. Такова воля Цезаря, а значит и богов. — Мы завоевали всю Европу, отец, и воевать больше не с кем. Так зачем же рушить систему, приносящую столько плодов? Я буду хорошим правителем, поверь. — Я знаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь, мой мальчик. Все твои выходки и пристрастия мне известны. А потому ты кончишь гораздо хуже, чем я. Один человек не может знать всё. Оставь меня, мне плохо, — вновь закашлялся старик и на какое-то мгновение потерял сознание. Юноша приложил палец к руке. Пульс не прощупывался. Затем с трудом стянул с руки богатый перстень с кроваво-красным рубином, надел его на свой палец, и кивнув головой стоявшему в проёме слуге, вышел вон. Старый Макрон, следуя приказу нового императора, немедленно подошёл к открывшему глаза Тиберию, и, набросив ему на лицо валявшуюся рядом одежду, быстро и хладнокровно удушил. Начиналась новая эпоха. Во главе Рима вставала зловещая фигура императора Гая Юлия Августа Германика Цезаря, по кличке Калигула, а призрак республики надолго затерялся во мраке веков.