Песни несбывшегося

Печальный клоун смешит кого-то

Ведь быть весёлым — его работа.

             Дима неуклюже пробирается к своему месту в заполненном зале, периодически бурча под нос извинения. Он опоздал. Снова. Из темноты слышится возмущенное ворчание, но быстро затихает. Все внимательно следят за сценой, на которой сейчас происходит какая-то бурная деятельность. Наконец-то усевшись, Дима тоже пытается вникнуть в происходящее. Театрально вскидывая руки к потолку, Антон что-то яростно кричит и падает на колени. По залу прокатывается волна громкого смеха, и Дима тоже одобрительно улыбается. Он не имеет ни малейшего понятия, какой сюжет сейчас импровизируют ребята и вряд ли успеет разобраться — больше половины он уже пропустил, пока добирался по вечерним пробкам. Позже придется придумать какой-то хитрый комплимент, чтобы Антон не спалил его предательское неведенье. С недавних пор, Позов честно старался посещать большую часть выступлений Импровизации, но его собственная занятость в стоматологической клинике редко позволяла выкраивать время. Он знал, что Шастуна это расстраивало, его воронежский мальчик чувствовал себя слишком потеряно в давящей атмосфере Москвы, но не подавал вида и с каждым разом становился все веселее и активнее на сцене, пытаясь затмить собой свет софитов.       

      Хочу бежать, но боюсь споткнуться —

Глаза печальны, слова смеются.

             Устало потирая лицо, Дима надеется, что не уснет прямо сейчас посреди зала, разморенный теплом и мягкостью сиденья. В ушах гудит, моргать получается с трудом, тело придавливает сонной негой. Ни о какой концентрации речи не идёт, все шутки и колкие фразы пролетают мимо сознания, даже звонкий смех остальных зрителей звучит глухо, словно сквозь толщу воды. Видимо в этот раз не выйдет запомнить парочку удачных фраз, чтобы ловко вставить их в разговор с Антоном после выступления. Где-то глубоко внутри шевелится стыд за такое наплевательское отношение, но тут же затихает, придавленный мысленным компромиссом с самим собой. Он не обязан следить за сценой, но будет смотреть за Шастом, раз уж тот является единственной причиной, по которой Позов сидит тут вместо того, чтобы быть дома в мягкости родной кровати. Антон в этот момент повторно падает на колени, явно в полную силу. Маленький засранец видимо мечтает убиться на сцене, постоянно спотыкаясь или врезаясь во что-то, благо стеклянных вещей в шаговой доступности после одного инцидента больше никогда не было, иначе Дима мог поклясться, что Шаст бы постоянно ходил с изрезанными руками, а ему потом носись за ним и следи, чтоб заживало. Он же медик. Раздраженный собственными мыслями, Позов недовольно цыкает. Что же эти ненаглядные импровизаторы никак не заботятся о своем друге? Словно это так сложно вовремя его одернуть или подхватить под руку, уберегая от очевидных глупостей. Антон, улыбаясь, рассказывает что-то нарочито дрожащим голосом, однако в его глазах чудится потерянность. Вязкий поток воспоминаний медленно утаскивает на самое дно памяти. Дима помнит, что никогда не давал ему упасть.              — Какая странная игра… — неуверенно тянет Шаст, слушая гомон заполненного актового зала. Это было первое выступление их школьной команды КВН на городском уровне. Можно сказать, дебют. Антон явно волновался и пытался скрыть это за неловкими полушуточными фразами, но Дима прекрасно его понимал, все-таки и сам относительно недавно был новичком, поэтому решил хоть как-то подбодрить подростка. Ладонь касается спины Шаста и тот вздрагивает, резко оборачиваясь.       — Играй, пока нужно играть, — Позов слегка ухмыляется, его очки бликуют из-за чего невозможно посмотреть ему в глаза, но Антон словно впитывает его уверенность и сам широко улыбается. В тот день он выступил идеально.              — Какая странная игра… – смеется Дима, чувствуя, как снег попадает ему в капюшон и под ворот куртки, растекаясь холодными мокрыми пятнами по вязаному свитеру. Новый год должен был быть уже завтра, и Шасту впервые разрешили праздновать его вне дома, как «солидному взрослому одиннадцатикласснику». Естественно, под ответственность Позова, к которому мама Антона испытывала поразительное доверие. Им предстояло еще много сделать, чтобы успеть подготовиться к завтрашней вечеринке, но сейчас на Шаста напал период ребячества, и обычный поход в магазин превратился в драку в снегу. Раскрасневшийся и крайне довольный собой, он сидел на поверженном Диме, не давая встать, практически повиснув над ним и смотря прямо в глаза.       — Я так боюсь тебя потерять, — получается поразительно серьезно и настолько искренне, что Антон сам теряется от смысла этой фразы. Через секунду Поз с боевым кличем перевернет их и макнет Шаста головой в сугроб.       

      Печальный клоун смеётся снова,

Он понимает всё с полуслова.

             Увлекшись воспоминаниями, Дима выпадает из настоящего и заставляет себя внимательно посмотреть на сцену. История идёт к непредсказуемой развязке, зал напряжённо улавливает каждое движение, каждую фразу актеров, чтобы не упустить атмосферу коллективного веселья. Один из троицы, кажется, Арсений, — Позов так и не запомнил с кем работает его друг — начинает танцевать, изображая павлина и, видимо, делает это настолько неожиданно, что даже остальные участники сценки не могут сдержать смех. Антона пробирает сильнее всего, он хохочет, согнувшись в три погибели, словно хочет заодно сбросить все накопленное напряжение. Дима смотрит на его дрожащие руки, лениво прикидывает каким из стрессов вызван конкретно этот тремор и недовольно отмечает, как это непрофессионально так сильно выходить из образа. Позов всегда выступал с серьезным лицом. Шаст резко собирается и вскидывает голову, будто считав его осуждение и заодно место, откуда он его излучает. Если бы Дима сам не знал, что со сцены ни черта не видно, то охотно бы поверил, что Антон смотрит прямо на него. Впрочем, Шастуну никогда не требовалось видеть, чтобы понимать, что тот думает.       

      Он улыбается незаметно

И кто-то будет смертельно бледным.

             Фееричный танец продолжается, приковывая к себе всеобщее внимание. Позов тоже следит за ним краем глаза. Все-таки талантливым оказался этот актер, может быть, и следовало запомнить его имя. Однако мысли всецело и неизменно оставались прикованными к Антону, который залип в одну точку аккуратно около места Димы. Брови инстинктивно поднимаются вверх, как и много раз до этого, когда Шаст точно также смотрел на него с тысячами невысказанных просьб, которые по славной традиции получалось угадывать без слов. По крайней мере, получалось в те далекие времена, когда между ними не было пропасти зрительского зала. Тоскливая улыбка появляется на лице Антона, когда тот отворачивается и перехватывает инициативу на сцене. Сердце от этого едва заметного жеста начинает ныть, и Позов сокрушенно задумывается о собственной старческой сентиментальности. Если так продолжится, то скоро он в любом случайном событии будет видеть тени прошлого и точно-точно сойдет с ума.

      Я знаю — это всего лишь шутка,

Но почему-то мне снова жутко.

             От собственных мыслей становится немного забавно и еще забавнее от того, что на концерте одних из лучших комиков страны его развлекает только он сам. Ехидный разум подтверждает, что с его-то талантами самое место неловко шутить на сцене, а не прозябать в зале. От такого желчного тона внутреннего голоса становится совсем тошно. Конечно, Дима не сомневался в своем блестящем уме и отточенном юморе, свойственном почти всем медикам, но единственной действительно смешной шуткой была даже небольшая надежда, что он мог бы стоять четвертым на этой сцене на равных со всеми, а не безликим серым пятном. Смириться пора, Дмитрий Темурович, столько лет прошло, а Вы все наивно верите в сказки.       

      Мне этот смех не даёт согреться,

Он раздирает на части сердце.

             Впервые за вечер и, если честно, последние пару недель, Поз смеется. Смеется над собой и сам с собой и выходит это на удивление мягко, даже ласково, будто не он только что разнес сам себя в уничижительном самокопании. Его хриплый смех проносится по залу именно в тот невероятно редкий момент, когда все затихли, умудряясь вызвать даже парочку смешков в ответ. Антон напрягается, начинает бегать взглядом по залу. По смеху мог и узнать с легким азартом думает Дима и слегка наклоняется, чтобы скрыться за сидящим перед ним человеком. Разумеется, Шаст бы его и так никогда не нашел, но перестраховаться хотелось. Усталость давит на плечи с новой силой и будь у Позова выбор, то он предпочел бы сейчас смеяться до посинения, до истерики, чтобы его выгнали из зала и он продолжал хохотать на улице, под недоумевающими взглядами прохожих, чтобы в этом неистовом смехе исчезла вся усталость, все сомнения и неимоверно сильная скука, поглотившая большую часть его жизни и его самого. И чтобы Антон обязательно вышел вслед за ним и разделил с ним весь этот смех, этот кураж, все это посмешище, которым стал Дима. Однако это лишь фантазии, легкое прояснение или помутнение, тут уж как посмотреть, проходит и остается уже знакомый гул беспорядочных мыслей о далеком и несбыточном.              — Какая странная игра… — нараспев произносит Шаст, в предвкушении смотря на Поза. Они не виделись несколько лет, с тех пор как Дима защитил кандидатскую и, благодаря хорошим рекомендациям, получил предложение работать в одной из московских клиник. Антон с тех пор сильно изменился и словно не менялся совсем, оставаясь все таким же позитивным и искренним, только болезненная решимость где-то в глубине глаз выдавала его с головой. Позов действительно ощущал вину, что уехал тогда, оставив всех своих близких в Воронеже на произвол судьбы, но сейчас огромным приветом из прошлого на кухне его квартиры сидел Шастик, как его нежно называла мама, раскачивался на единственном барном стуле и ждал его ответа, от которого зависела судьба их двоих. Подумать только, целое шоу, посвященное импровизации. По телику. С небольшим составом. Юмор, свободный от рамок сценария, в оболочке рамок телевизионных. Чистая яркая сцена вместо пыльных концертных залов. Антон под боком, как в старые добрые. Всего-то нужно руку протянуть да бросить все, чем занимался последние пару лет. Небольшой риск, заоблачные перспективы. В глазах Шаста невысказанные мольбы и обещания. Позов отказывается. Антон с ним яростно спорит.       — Всё это фарс, всё это ложь, — упрямо повторяет Дима много раз, прежде чем Шаст сдается. У него все получится и в одиночку, в этом нет никаких сомнений. После они не разговаривали полгода.       — Какая странная игра, — недовольно качает головой Позов, убирая руки с фортепиано. Он давно не практиковался, сфальшивил несколько нот, так еще и инструмент был расстроен, видимо в этом торговом центре плохо за ним следили. Антон стоит рядом, снимая его на телефон, просит сыграть еще раз и отказать не получается. Их общение все еще было натянутым после появления Импровизации. Дима не следил за проектом, посвятив себя работе, а Шаст не вылезал с площадки. Они могли не видеться месяцами, хотя продолжали жить в одной съемной квартире и не разговаривали даже когда пересекались. Оттепель произошла в феврале, когда у Позова наступил долгожданный отпуск, первые дни которого он проспал, практически не вставая и не выходя за пределы своей комнаты, что знатно перепугало Антона и подтолкнуло позвать Диму в свой первый тур, чтобы вместе побывать хоть где-то. Поэтому они сейчас мучали несчастный инструмент в богом забытом городе, смеясь как школьники с каких-то глупостей. Хотелось хоть немного исправить ужасное звучание инструмента, раз уж прекратить играть не дали и Позов запел, решив, что на контрасте с его пением выиграет что угодно.       — Я так люблю, когда ты поёшь, — Шаст убрал телефон и присел рядом, замерев едва дыша, боясь спугнуть ту близость, которую они один раз уже упустили. Дима тоже сильно скучал по нему и сейчас чувствовал себя как никогда спокойно. Больше Поз никогда не пел.

Глаза печальны, слова смеются,

Но скоро зрители разойдутся.

      Остаток концерта проходит спокойно, Позов даже смог уснуть на пару минут, к счастью, проснувшись раньше, чем его могли бы заметить. Ребята на сцене прощаются со зрителями, выжатые как лимон, но довольные собой. Толпа идет к выходу на прохладный свежий воздух, неприятно бодрящий после душного зала. Дима закуривает и сворачивает к второму выходу из здания, отгоняя малодушную мысль все бросить и уехать на такси домой, оставаясь ждать. Недавно Антон съехал от него поближе к центру, с тех пор они виделись только по редким праздникам да перебрасывались мемами в телеге. Ожидание утомляло, медленно разъедая все внутри, дополнительно давило тоскливое непонимание для чего все это? Чего они так упорно ждут друг от друга? Почему никто из них не прекратит все это недоразумение? Позов думает, что будет лучше, если все закончит он сам. Как взрослый, которого когда-то назначили быть ответственным за команду забавных подростков, мечтающих чего-то добиться в юморе. Как взрослый, умеющий отказываться от рисковых перспектив ради стабильности. Как абсолютно скучный взрослый, балластом тянущийся за молодой звездой. Хреновый такой хэллоу китти, где вместо радуги сзади болтается он сам. Шасту дается фора в три последние сигареты в пачке: закончатся они — закончится Дима. Вот так был и нет. Испарился, только по бычкам и поминайте. Первая уходит быстро, несмотря на попытки смаковать момент. Дарит легкое чувство тепла и слегка кружит голову. Вторая приносит затишье в мысли и покой в груди. Даже воздух от предвкушения скорой свободы становится слаще. Третья невыносимо горчит и дымит, докуривать ее неприятно, но она держится дольше всех. Фильтр догорает и обжигает пальцы. Антон вылетает на улицу тяжело дыша, словно боялся опоздать. Успел.       

Всё станет прежним, не театральным,

И будет время не быть печальным.

             Шаст стоит напротив, хватая ртом воздух. Вопросительно указывает на пачку в руках Поза, на что тот пожимает плечами и улыбается облегченно, настолько широко, что рот тянет с непривычки. Честно говоря, никогда ему взрослым быть не хотелось, да и решения эти дурацкие принимать тоже, а если хотите сиги стрелять у старших товарищей, то бегать быстрее надо. Антон улавливает смену настроения, словно человек напротив только что решил какую-то сложную задачу и неуверенно топчется рядом. Ему хочется разделить с ним этот момент, вообще любимые моменты жизни Позова ему отчаянно хочется делить на них двоих, как это было когда-то, потому что все свои моменты он, и так, безоговорочно с ним уже поделил. Но Дима так давно был потерян, его невозможно было поймать, заметить, уцепить, что было страшно пытаться сделать шаг, отпугнуть от себя. Браслеты на тонких запястьях едва слышно шумят. Позов берет чужие ладони в свои и пристально рассматривает каждое украшение. Когда-то у него тоже было много разных «сокровищ», как они шутили с Антоном, который их ему в основном и дарил, но на работе такое носить нельзя, а почему он не носил их вне работы Дима не помнил. Надо наверстать. Шаст как-то шумно вздыхает сверху и тянется к нему в совсем безобидном жесте. Прижимает к себе так сильно, что почти больно. Раньше он так делал, когда боялся выступать и искал поддержки у своего наставника. Сейчас Дима не уверен, что способен научить его даже правильно чистить зубы, но обнимает со всей теплотой, которая в нем осталась. Сам продрог до костей, а все равно теплее, чем эта бедовая дылда.              — Я так скучал, Поз, — неловко, но так хочется быть услышанным.       «Я знаю это.»       — Ты сегодня чуть не угробил себе колени, а еще от тебя воняет сижками. Вдруг мама узнает, а, Шастик? — привычные фразы из пыльных времен, сегодня день излишней сентиментальности, так что почему бы и нет, да и Антоша смеется раскатисто, искренне. Тоже помнит. Тоже знает.       — Поз, ей богу, последние выступления как из-под палки ходил, меня даже Матвиенко, ну тот, который с пучком, знаешь, как прозвал? Печальный клоун. И не прикопаешься, по факту ведь, а им не объяснишь, как оно все сложно и просто на самом то деле, — они едут в такси, по негласной договорённости, в квартиру Димы. Домой, по версии Антона. Позов не против, если это действительно будет их дом.       — Тох, а у меня ситуация еще забавнее. Встаю я значит по утрам на работу. В зеркало смотрюсь, а там знаешь кто? — недоуменный взгляд в ответ. — Печальный клоун.       Несмешная шутка вызывает приступ смеха, ладони сами находят друг друга, пальцы сплетаются в замок, приходится извиняться перед таксистом. За громкий смех, разумеется.