Crudity

      Мальчишка цепляется за его ногу, мешает идти и называет ласковым и наивным «папа». Ци Жун хочет его оторвать от себя, поднять за шкирку, как кутёнка, и гаркнуть в розовощёкое личико, что нет, не трахал он его мать и даже не видел её никогда! Но большие тёмные глаза смотрят на него с таким доверием, что ему впервые за долгие восемьсот лет жизни стыдно — за это желание, за то, что рука дёрнулась ударить эту мелкую глупую личинку. К его чести, только дёрнулась, не более.       Гу Цзы заглядывает ему в лицо, ища одобрения после того как выполнил какие-то банальные действия, вроде умывания или мытья рук. Ци Жун вдруг вспоминает другого мальчика, который бегал так за матерью. Она была, кажется, по уши влюблена в его ублюдка-отца, считала, что он во всём прав и ни в чём не перечила. Даже когда тот поднимал руку на их сына. Мальчишка вырос и превзошёл отца в худшем. Но, опять же, к его чести, после смерти детей он не бил, только ел. Гу Цзы вообще не задумывается о том, в какой опасности находится рядом со старым демоном. Ползает по его коленям, когда он сидит, путает волосы в попытках заплести косицы, дёргает за мочку уха, спрашивая, что это за шрам. Ци Жун злопамятный, он помнит историю каждой метки на своём теле. Его забили толпой, но он всё ещё может сказать, куда пришёлся первый удар, куда второй и все последующие.       Детские пальцы сжимают его острое ухо, и он раздражённо убирает их.       — Знаешь, что такое серьги? — Гу Цзы кивает, хотя по мордашке видно, что нет, он понятия не имеет. — Расскажу, как узнаешь.       Мальчишка надувается, и Ци Жун, не совсем понимая это своё желание, треплет ему волосы. Они грязные, сальные, все в пыли, совсем не приятные на ощупь — и он убеждает себя, что дело именно в этом, когда тащит его подмышкой — мыть голову.       Уши Ци Жуна почему-то не дают ребёнку покоя. При следующей встрече с собачьим сыном Се Лянем и его одноглазым блохастым ковриком, Гу Цзы снова дёргает его за них.       — Папа, почему у тебя уши такие длинные?       Хуа Чэн, находящийся рядом большую часть времени, не может этого не слышать. Он бессовестно ржёт над всей ситуацией и лицом Ци Жуна и отвечает быстрее, чем из открытого рта вырывается поток ругани:       — У него просто характер плохой, в детстве часто за них тягали. Да и когда вырос тоже.       Ци Жун давится руганью и плюёт в лицо демону ядом:       — А самого-то?       Эти несколько простых слов действуют на Хуа Чэна куда лучше, чем оскорбления: он напрягается, поднимается на ноги, возвышаясь над ним, в глазах появляется что-то тёмное и злое. Ци Жун не слишком задумывается о природе этой злости, он имел в виду лишь то, что у них обоих одинаковые, мать их, уши, просто кое-кто сейчас прячется под поддельной якобы человеческой личиной.       Гу Цзы тут же вырастает между двумя демонами, непревзойдённым и почти-непревзойдённым, широко растопырив руки.       — Гэгэ в красном, не надо! Не бей папу! Это же я спросил.       Нога Хуа Чэна останавливается в воздухе рядом с животом ребёнка, а Ци Жун, самодовольно усмехаясь, всё же выглядывает из-за детской спины — посмотреть, всё ли в порядке.       Судя по тому, что его мелочь ещё стоит и пыхтит, как ёж, всё более, чем хорошо. Ци Жун тщательно себя убеждает, что это всего лишь беспокойство об ужине. Но «ужин» порой ест больше, чем он сам, использует его вместо подушки и катается у него на плечах, отдавливая костлявым задом волосы. Что-то пошло не так, понимает он, но продолжает гонять дурных демонов с зелёными фонариками на бошках за холодной водой, когда у Гу Цзы жар. Он терпеливо сидит с ним всю ночь, вытирает горящее в лихорадке тело оторванным куском своей одежды и в итоге тащится в ближайшую деревню к знахарке. Она старая, слепая, похожа на скелет — потому, пожалуй, и остаётся жива на утро, когда он уходит вместе с дитём на руках. Свою работу она сделала хорошо, и в нём впервые появляется такое чувство, как благодарность. Он призывает перепуганного духа с фонариком и едва ли не торжественно вручает его старухе.       — Он хотя бы зрячий.       Гу Цзы просыпается только через пару часов, сонно хлопает глазами и даже на поток брани с общей мыслью «как мой никчёмный сын посмел заболеть?!» отвечает лишь улыбкой и обнимает слабыми руками за шею. Он удивительно точно угадывает, когда Ци Жун злится по-настоящему — точнее, чем он сам, потому что агрессия всегда была его вторым именем.              Сюань Цзи смотрит на него с удивлением в чёрных глазах, когда он выдёргивает мальчишку из её рук. Гу Цзы потом по секрету сообщает ему, что у неё очень страшные когти. Ци Жун протягивает ему свою ладонь с чёрными ногтями тоже впечатляющей длины и остроты, но мальчишка отмахивается и авторитетно заявляет:       — У тебя другие.       Тут бы оскорбиться, но он соглашается, другие так другие. С Гу Цзы спорить невозможно из-за его простейших аргументов, которые он придумывает находу, и отсутствующей реакции на ругань. Его она никак не оскорбляет, что очень странно. Ци Жун однажды спрашивает, понимая, однако, что ребёнок вряд ли даст вразумительный ответ.       — Понимаешь, пап, ты грубый, но я знаю, что ты меня любишь.       Он давится воздухом.       — Я этого, блять, не говорил и я не твой отец!       — Ты это показал и заботишься обо мне лучше, чем он.       Эти слова почему-то задевают в нём что-то. В них чувствуется такая искренность и простота, с которой с ним никто не говорил, кажется, очень давно, может быть, даже никогда. У него возникает настолько глупая и самоубийственная идея, что снова становится стыдно — на этот раз за свою дурость.       — А ты меня любишь? — на проверку спрашивает он.       Сын отвечает незамедлительно:       — Конечно.       Ци Жун треплет его волосы, сбивая хвост, который сам же делал, поправляет ленту и наклоняется к маленькому уху, хотя их сейчас всё равно никто не может услышать.       — Спроси у Се Ляня где захоронены его убогие родители, но ни при каких блядских обстоятельствах не говори ему то, что я тебе скажу. Под крайней справа гробницей отодвигается плита, под ней есть небольшая ниша. Внутри серьга, — и, видя застывший в глазах вопрос, — нет, не та самая, но очень на неё похожая. Если со мной что-то случится — найди её.       Гу Цзы шевелит губами, беззвучно повторяя, чтобы лучше запомнить и вдруг вскидывается:       — Ты в опасности?!       Он смотрит на него с таким неподдельным ужасом, с каким должен был смотреть, когда впервые увидел, а не сейчас. И ещё страннее Ци Жуну осознавать, что боятся не его, а за него. Какая большая разница, оказывается.       — Ты смеешь недооценивать своего отца? Да никакой хренов демон мне в подмётки не годится!       Гу Цзы как-то сразу успокаивается, задирает кверху голову и тянет за руку.       — А небожители?       — А эти сволочи небесные — тем более!       — А бывают демононебожители? Они, наверное, очень сильные, да?       Ци Жун вздыхает: фантазия у мальчишки — мама не горюй. Хорошо хоть, что сам не боится того, что придумывает.       Шагая по Небесной Столице, в которой он никогда не должен был побывать, он чувствует, как с каждым его шагом пятнается божественная гордость. Демон высокого ранга ходит по их обители, да ещё и с человеческим ребёнком, вот смехота!       Будь он менее самоуверен, он бы понял, что в обычное время у него не было бы и шанса сюда попасть, но всю степень опасности он понимает слишком поздно, когда бежать уже некуда. Он чувствует как каменная дорожка под ногами раскаляется, но продолжает продираться сквозь жар вперёд, пытаясь выиграть хоть немного времени — быть может ещё есть какой-то призрачный шанс спастись. Мысль о вероятной смерти вызывает истерический хохот. Гу Цзы жмётся к нему дрожащим тельцем, но не ревёт — Ци Жун вдруг неуместно вспоминает, что он вообще никогда при нём не плакал. «А будет ли потом, из-за него?» — мелькает эгоистичное, когда он накрывает телом своего сына, неродного, но блять любимого.       Осознание бьёт по голове вместе с нарастающим жаром, утягивающим его в тёмное забвение.