бабочки

***

Перестань, досчитай Всего до двух Стоп Почитай мне немного

перед сном, а я проснусь

Послушай, Наше сердце знает схемы Кто же им теперь поверит Я не люблю тебя Я не люблю.

      Когда Гену на паре приходит уведомление с множеством восклицательных знаков и пропущенный звонок от контакта Сенку, он чувствует, что что-то не так. Как минимум потому, что когда ему так писали — он чувствовал неладное. От Сенку всегда любые такие сообщения воспринимались как грандиозный грядущий пиздец. Когда Ген отпрашивается у преподавателя в туалет, он, стоит ему попасть в коридор, вызванивает Сенку. Ему через раз отвечают на вызов и изредка на фоне Ген едва-едва слышит тихий смех вперемешку с тяжёлым дыханием. Ген думает — пиздец, когда, накидывая на себя пальто и буквально перелетая через турникеты на входе в университет, он вертит в руках телефон, чувствуя нарастающую панику вперемешку с безграничным беспокойством.       Когда Ген шатается в метро, единственный на ногах, он постоянно переступает с ноги на ногу, постукивая подошвой массивных ботинок. Когда на него ругается, цокая, старая женщина, с которой, кажется, начинает сыпаться песок, Ген несвойственно себе рыкает, хмуря тёмные брови в сторону женщины. Он продолжает вертеть гаджет в руках, оттягивать края прозрачного чехла и постоянно открывать все мессенджеры, просто надеясь увидеть от Сенку привычное «бля, не туда прислал» и «случайно набрал». И неважно, что после этого Ген начнёт злиться, кричать в голосовые, потому что его выдернули с учёбы, но с каким же облегчением он будет это кричать, матеря Сенку на всю улицу — потому что прогулять учёбу просто так лучше, чем прогулять её потому, что ты откачиваешь своего друга. Делать это вновь он не особо горел желанием.       Когда Ген широким шагом во весь свой рост шагает со станции метро до спального района, наполненного старыми полу-разваливающимися хрущёвками, более новыми, но всё ещё облезающими брежнёвками и недавно покрашенными в светло-жёлтый свечками. Район, где жил Сенку, был максимально комфортным, особенно в осеннее время как сейчас. Он любил приезжать сюда, независимо от того звали его или нет — он любил спасать Сенку от всепоглощающей скуки, когда он начинал жаловаться ему на каждого одноклассника или слишком, слишком увлекаться подготовкой к экзаменам. Ген любил привозить ему его любимое овсяное печенье непопулярного производителя, но иногда Ген пёк сам, когда находил время и кухня в общежитии была свободна. Ещё Ген любил вытягивать Сенку из квартиры, просто чтобы усадить рядом с собой на скамью во дворах между десятками одинаковых старых домов, вручить один наушник и включить британский рок — в этом их любовь совпадала, и, в одно ухо слушая приятную тишину, разбавляемую далёким визгом шин об асфальт и перебором листьев по воздуху, в другом играла песня про старые жёлтые кирпичи.       Он хотел бы прямо сейчас, зайдя в квартиру Сенку на восьмом этаже дома, застать его за очередным проектом. Хотел бы свободно и спокойно выдохнуть, пройдя в квартиру прямо в обуви и пальто, оперевшись плечом о дверной косяк и мягко улыбаясь, выслушивая возмущения относительно того, что он пачкает светлый паркет. Хотел бы заварить им чай, привычно вручить Сенку правый наушник, отвечающий за увеличение звука, и, опустошив кружки, вытащить его в центр города, таская дворами, заводя в каждый книжный и покупая вкуснейший и невероятно сладкий кофе в их любимой кофейне. И плевать, что сейчас девять утра вторника, Сенку должен быть в школе, а Ген на парах.       Хотелки Гена, правда, редко сбывались, а чтобы они сбылись — ему нужно было делать для этого кровь из носа как много всего. Поэтому сейчас он молился всем известным ему богам, будучи атеистом, что он, проходя под окнами Сенку, не увидит его самого, распластанным по асфальту в алую лепёшку из выпирающих костей и внутренностей. Думать об этом было мерзко и до ужаса страшно, что в то воскресенье он в последний раз видел своё собственное солнце. Ген хотел, чтобы в этот раз всё было не так плохо, как в позапрошлом месяце. Он хотел уложить его спать и остаться с ним до выходных, пока Сенку не стабилизируется. Как же много он, блять, хотел.       Когда лифт едет до невероятного долго, Гену кажется, что он к чертям сломает его двери и раскрошит лицо первому, кто выйдет из кабины. Когда лифт останавливается едва не на каждом этаже, Ген до треска сжимает в руках телефон. Мужчина, стоящий рядом с ним, с непониманием оглядывает фигуру в темном пальто, что пулей вылетает из лифта на этаж, путается в номерах дверей квартир и распахивает с грохотом дверь в квартиру Сенку.       Его до безумного пугает тишина, которая встречает Асагири. Он на ходу скидывает с себя обувь и пальто: пара ботинок вразнобой валяются в разных частях коридора, а пальто кучей складывается около дивана в гостиной. Ген заходит на кухню и с одной стороны он рад видеть Сенку живым: он не рад видеть белые осколки предполагаемых по ручкам кружек, не рад видеть пальцы Сенку в крови от осколков и до отвращения и скручивания внутренностей не рад видеть белый пузырёк в виде обычного общего комплекса витаминов. Он не рад видеть рассыпанные по столу около упаковки и по полу около Сенку бледные, бирюзовые маленькие таблетки с едва заметными бабочками, нарисованными на поверхности. Ген широким шагом переступает через осколки, чувствует, как пара самых мелких врезается в ткань носков, но ему плевать. Он распахивает один из кухонных ящиков, достаёт коробку с лекарствами, собранную на все случаи жизни. Неаккуратно роется в ней, разбрасывая по столешнице коробочки и блистеры с успокоительными, таблетками от головы и аллергии, стараясь найти упаковку пластырей. Находит несколько плоских бумажек, бутыль с перекисью и садится на колени перед Сенку.        У Сенку зрачки практически закрывают любимую сердцу Гена рыжую-рыжую радужку, руки в сильном треморе сложены так, словно он что-то держит. Сенку Гена не видит — он упёрся взглядом в стену, выскальзывающую из-под икеевского белого стола, и не реагирует ни на что. Ген старается оценить масштаб проблемы, когда с максимальной осторожностью осматривает руки Ишигами на предмет осколков чашек, и заклеивает пластырями продезинфицированные раны.       Когда обе руки заклеены и больше не кровоточат, Ген чувствует, как успокаивается на самую каплю. Сенку медленно поворачивает голову и смотрит на него так устало-устало и с таким океаном моря в полоске янтаря, окутывающей широкий зрачок, что Ген изгибает виновато брови и сам. Ещё Ген параллельно вспоминает всё, что говорила ему лечащий врач Сенку, его психотерапевт и психиатр. Вспоминает, и понимает, что эта большая памятка — то, что он слово в слово запомнил. Он не запоминал так даже монологи как задания на театральном курсе. Ген с невероятным облегчением понимает, что проблема, хоть и есть, но не так велика, как была несколько месяцев назад.       А Сенку…       Сенку не хотел.       Сенку в этой жизни в принципе больше ничего не хотел. Сенку не хотел вставать по утрам, не хотел поднимать веки и сидеть на учёбе. Сенку видел всё до ужасного серым. Сенку больше не горел экспериментами, ключи от лабораторного класса химии так и лежали, пылясь, на столе в его спальне и не использовались. Сенку стало хуже, и Сенку боялся сам себя. Сенку боялся того, что он не чувствовал больше ничего и ни к чему. А потом Сенку нашёл на полке общий курс витаминов, решая допить. А ещё потом Сенку понял, что это были не витамины.       А потом Сенку в один момент почувствовал так много всего, что так давно не ощущал, что едва не заплакал от переизбытка ощущений.       С дрожащими руками высыпая на руку пару таблеток, он рассыпал всё, что было в бутыльке. В страхе и ужасе, он пальцами раздавил несколько штук, борясь с самим собой. Он проиграл, когда на языке блаженно плавились бабочки, рот наполнялся сладкой слюной, а глаза в удовольствии закатывались за веки. Ещё позже — дезориентация. Сенку был до того счастлив, что стал танцевать. Танцевать под неизвестную мелодию в собственной голове. Некогда любимая весёлая песня мешалась со всем, что ему мерещилось и слышалось — вот он танцевал с яркими силуэтами, вот хлопает дверьми ящиков кухни, напевал что-то бессвязное и непонятное. Вот свет кухни бьет по глазам, что он шипит.              Вот он счастлив и танцует на кухне в восемь утра, а вот он опирается одной рукой о стол, а другой — о столешницу, которая располагалась напротив стола. Вот его мутит так дико, что всё сплывается в единую картинку: окно перекручивается шаром, солнце, слабо пробивающееся сквозь густые облака, рисовало улыбки по деревянному подоконнику, и Сенку хочется так громко закричать, когда яркие капли, до сего бывшие счастливыми людьми, что стали его лучшими друзьями, обратились тенями от кружек, стульев и стола. Сенку не хочется терять то счастье, которое испытал, теряя счёт времени, теряясь в эмоциях и захлёбываясь в ощущениях — он никогда такого не чувствовал.       Никогда — кроме первого и последующих употреблений.       Вот Сенку падает на колени, и из его рта вырывается такой тихий и оттого отчаянный скулёж. Вот он шарит руками по полу, нащупывая заветные бирюзовые круги, жмурится, так яро желая вернуть яркие силуэты хоть так, хоть на секунду вновь увидеть, как стол двигается из стороны в сторону подобно танцу, и как самые яркие капли, бывшие людьми в те отчаянные минуты, вновь появляются. Ишигами складывает заветных бабочек на мокрый язык, и те так быстро тают на вязкой слюне. Он чувствует, как солёный пот течёт по вискам, спадает на ткань широкой футболки, впитываясь.       И капли пота он так отчаянно считает кончиками пальцев, что нежно гладят его лицо. Сенку поднимается на ноги, подаётся в бок, словно его щеки так нежно и невесомо касаются. Невесомо, потому что призрачно — потому что не существует этих прикосновений наяву. Но Сенку верит — верит, что рядом с ним любимый, самый любимый человек, что любовно очерчивает его челюсть и шею. Он громко, до ужасающего громко и отчаянно смеётся и чувствует себя до одури счастливым, когда распахивает все ящики на кухне в поисках двух чашек под чай — для него и дорогого человека. Он даже рассказывает что-то, и со стороны наверняка это кажется невнятным набором букв. Сенку не важно, Сенку чувствует — он чувствует всепоглощающую радость, когда все чашки становятся яркими-яркими, покрываются цветастыми пятнами, а не остаются печально-белыми. Сенку так сильно сжимает в ладонях ручки чашек, что отдалённо чувствует боль.       Сенку настолько счастлив, что смеётся вновь — чисто и громко, кружась в ярких цветах, падая на пол и упираясь руками в пол. Кружки разбиваются прямо о его ладони, оставляя несколько не самых глубоких порезов.       Как вовремя действие наркотиков проходит. Как вовремя сознание на доли фрагментов проясняется и он видит как вещи теряют цвет, как замедляет комната своё движение по кругу, словно радостный детский хоровод вокруг новогодней ели. Сенку чувствует себя невероятно глупым, невероятно грустно и отвратительно-злым на самого себя. На его руках — капли и полосы из алой крови, стекающие с пальцев бледных и ладоней, что складываются по форме так, словно держат целые кружки.       А потом появляется Ген. Ген, как его единственное спасение, Ген, как самый любимый человек, Ген как кто-то, что спас его и кому Сенку обязан собственной жизнью. Ген как тот, кого далеко-далеко Сенку слышит, но так ярко чувствует с какой нежностью Асагири берет его ладони в свои, чтобы закрыть кровотечение. Сенку балансирует между жизнью и смертью от одной любви. Сенку чувствует, как его мутит вновь, чувствует, как трясутся его губы.       Сенку чувствует себя чудовищно слабым, когда начинает плакать. Не важно, что из глаз стекают одинокие крупицы слёз, что тут же прекращаются.       Ген чувствует, как теряется, когда держит Сенку за руки. Ген чувствует как сильно волнуется, когда с дрожью пальцев прижимает Сенку за плечи к своей груди, нашёптывая как волновался и как любит, зная, что Ишигами ничего не понимает, но так прекрасно слышит. Сенку кажется, что весь его мир остановился.       Весь его мир замер.       Ген широким шагом исчезает с кухни и уже через секунды возвращается с ведром, метлой и совком. Он ставит ведро между ног неимоверно вымотанного Сенку, берет со столешницы полный графин с водой и вновь смотрит на Сенку, сглатывая. Тот смотрит на него с безграничной точкой и печалью, и Ген вспоминает такой болезненной мыслью, что ему шестнадцать. Всего шестнадцать. Асагири опускается на колени рядом с Сенку и подносит горло графина к его лицу.       — Давай, Сенку, — Ген шепчет, потому что, если он будет говорить в полный голос, он будет слишком сильно трястись. Он надеется, что его слышно хоть немного, что его понимают хоть на йоту. — тебе нужно выблевать всё это дерьмо, я тебя умоляю, Сенку…       Сенку перебивает его, молчаливо прикладывая ладонь у бледным губам: — ты уйдёшь потом, да? Ты мне поможешь и исчезнешь. — и в его стеклянных глазах столько саморазрушения и тоски, что Ген не может ответить — и дело даже не в приложенной ко рту ладони. Голос Сенку трясётся, невероятно тихий и не все звуки Гену удаётся разобрать, но он всё же всё понимает. Лучше бы, блять. не понимал. — не помогай, пожалуйста, не помогай, я не хочу, чтобы ты уходил, прошу, прошу, прошу, не исчезай…       Голос Сенку до тишины доходит постепенно, но он продолжает шевелить губами в просьбах и мольбах не уходить и не помогать. Ген чувствует, что это не тот Сенку, которого знали все. Это тот Сенку, которого знал Ген. Это был уставший, это был отчаянный Сенку, который остался ребёнком. Который остался ребёнком в страхе, что прямо сейчас его бросят.       Ген берет Сенку за руки осторожно, поглаживает трясущиеся указательные пальцы своими большими, проводя по коже впритык к пластырям, едва слышно шипит, утешая Сенку и заставляя его замолчать. Он приподнимает голову, и Ген замечает едва ли различимое уменьшение зрачков.       — Сенку. — и в голосе Гена так много трепета, в голосе Гена такая безграничная нежность, что сначала Сенку не понимает к кому обращаются, и только через десяток секунд, что Ген терпеливо ждал моргания, поворота, кивка или чего угодно в ответ, как знака продолжения своих слов. — я останусь с тобой. Мне нужно тебе помочь. — и, словно закрепляя свои слова, Асагири чуть приближается к лицу Сенку, оставляя едва ощутимый поцелуй на вспотевшем лбу.       Сенку не верит. Сенку ему не верит, потому что Сенку любит, а Ген врёт. Его покидала логика собственного мышления с появлением в доме весёлых веществ, что подкидывали ему гениальные идеи для новых проектов. Но Сенку всё равно покорно выпивает разом чуть больше половины графина и через две минуты молчания допивает остатки. Сенку чувствует, как ему яро дерёт глотку, когда его начинает тошнить в ведро, Сенку чувствует, как заботливо его волосы держат на затылке и говорят, что он молодец.       Сенку не чувствует ничего, кроме такой яркой любви к Гену, когда через два часа стабилизации его состояния он засыпает, обхватывая его так крепко, словно он — последняя его надежда.       Ген чувствует все эмоции, что под замком для Сенку, кроме взаимной влюблённости.       Ген чувствует, как его убивает то, что молчаливым отказом он ломает Сенку так медленно, подавая случайную надежду.       Ген понимает, что он отвратительный друг, когда прижимает Сенку ближе к себе.