calmness

Капли тоскливого дождя звонко постукивали по крыше каюты деревянного судна, разбавляя своим шумом поток нещадных мыслей. Металлическая ложка била по стенкам стакана с горячим ягодным чаем, а пар плавно витал в помещении, оставляя за собой тихий сладкий аромат. Самурай продолжал сидеть на скрипучем стуле, подперев ладонью подбородок и задумчиво прожигал взглядом одну точку. Кажется, от этих кленовых глаз скоро лопнет стеклянный стакан. — Дождь не прекращается. Боюсь, могут начаться проблемы. Я пойду помогу ребятам, — Бэй Доу говорила неуверенно, что-то её беспокоило, но ей приходилось оставаться сильным капитаном в любой ситуации. Девушка вышла из каюты, а слова её растворились в аромате горячего чая. Кадзуха даже не шелохнулся. Взгляд его был прикован к стакану, в котором он видел отражение собственных глаз. Иногда глаза поднимались выше и смотрели в иллюминатор. По нему стекали холодные капли. Много капель, они катились по всему стеклу, но… Друг друга не трогали. Их много, но они такие одинокие… Стекают и разбиваются о деревянные доски. И на эту смерть они, вероятно, идут сами, никто их не заставляет. Кадзуха отпил немного чая. Вкус такой непринуждённый, отдаёт фиалковой дыней и, возможно, закатником, растворяется во рту и оставляет лишь лёгкий ожог. Самурай уже несколько дней не разговаривал. Говорить просто не хотелось, но причиной служило полное отсутствие голоса. С недавних пор парень сорвал связки и любой звук приносил дикую боль. И не напрасно. Больно должно быть. Эта боль служит доказательством… Что он жив, он чувствует и всё это не сон. А ведь хотелось, чтобы было именно так. В голове мелькали страшные воспоминания, триггером отдавался металлический звон клинков и падающее на землю тело. Раскаты грома, что были слышны за деревянными стенами заставляли невольно дрожать, фиолетовый отблеск в голове сменялся на кроваво-алый и чей-то крик приглушался… — Томо… — прохрипел самурай и опустил голову вниз, сжав стакан с чаем посильнее в забинтованных руках. Паренёк с игольчатым хвостиком, искренней улыбкой и клетчатым шарфом в памяти терялся, цвет глаз его испарялся, да и… Черты лица искажались. Словно ангел, приснившийся во сне, но не существующий в реальности, и если бы было так, но забыть те годы… Было непосильно. Кадзуха встал со стула, схватил шарф с кровати — тот самый… Длинный, клетчатый и пахнет по прежнему Томо… Его Томо. Парень накинул его на голову, завязал и вышел из каюты, сквозь острый дождь пробираясь к носику корабля. На улице ночь, звёзд не видно — они скрылись за грозными тучами, не желающими отступать. Парень стоял у края, пропуская сквозь себя тонкие струйки ледяного дождя, а в руках крепче сжимал кончики шарфа. Он вдыхал запах прохлады и свободы, но был скован невидимыми цепями. Самурай закрыл глаза, начал тихо-тихо напевать какую-то мелодию… Без слов, просто мычание, но даже оно причиняло сильную боль в горле и парень терпел. Витающие в голове фотокарточки сменялись одна другой, плёнка жглась, пахло гарью… Мир в миг замер… Все звуки прекратились, только раздражающий писк в недрах мозга позволял оставаться в сознании… Самурай открыл глаза. Капли дождя летели вниз очень медленно, приостановленные временем и ветер прекратился. Не было слышно ничего, хотя только что шумела дикая буря, но всё это в миг пропало, замерло и останется в этом промежутке времени навсегда. Сзади послышались звонкие шаги. По ступеням кто-то поднимался. Кто-то знакомый, родной и свой… Кадзуха повернулся к нему только тогда, когда парень встал совсем рядом, так же смотря вперёд на замерший в «slow mo» океан. — Ты справился, — голос блондина с хвостиком отдавался эхом и растворялся в пространстве, но так глубоко отпечатывался в голове юного самурая. — С чем? — горло перестало болеть. Совсем, словно зажило. А кленовые глаза смотрели на приятеля с каким-то грустным блеском, они вот-вот заплачут. — Со всем, — парень улыбнулся, — Ты пережил многое, Кадзуха. Посмотрел страху в глаза, похоронил единственную любовь и не опустил руки, — Томо продолжал смотреть вдаль, а руки его были скрещены за спиной, — Я слышал, видел и чувствовал тогда… Как ты пронзительно кричал, что сорвал голос, как плакал столько, что твои прекрасные кленовые глаза побледнели… Как сжимал моё тело покрепче, прижимал к себе сильно-сильно, а сердце твоё билось в бешенном ритме. Кадзуха сглотнул тяжёлый ком. Глаза начали намокать. — Я видел как ты бродил в тишине туда-сюда без толики блеска в стеклянных яблоках. Без колебания убивал других самураев, что даже клинок в руках не дрогнул. Закрывался в комнате и продолжал плакать, кричать, ломаться и лезть на стену и… Ты молодец, — Томо наконец посмотрел на Кадзуху. Вот же его глаза… Сиреневые. Напоминают ту самую грозу, наряд страшной женщины, а ещё Глаз Бога, покоящийся у Кадзухи на спине со дня потери его владельца. Эти глаза… Смотрят так грустно, но улыбаются, блики давно их покинули. Они выражали сочувствие. — Ты со всем справился… — Томо нагнулся, чтобы сравняться ростом с другом, схватил его за плечи и приблизился… Это был первый поцелуй Кадзухи. Такой… Тёплый, влажный и дико-дико приятный. Он отпечатается в памяти навечно, пусть и… Ненастоящий отчасти. Они медленно отстранились друг от друга. — И всё же твои глаза по прежнему напоминают японский клён. Они прекрасны. Кадзуха перевёл заплаканный взгляд на чужие потухшие глаза. Те не загорелись. — Ты… П-почему? — голос дрожал, Каэдэхара не понимал сути происходящего. — Тебе пора отдохнуть. Ты был хорошим мальчиком, — парень грустно улыбнулся и… Вмиг растворился. Словно его и не было вовсе. Кадзуха обернулся назад и резко заслонил лицо руками. Яркий белый свет приближался, исходя от самих небес и когда свет осветил всё пространство вокруг… Самурай тоже растворился… Когда-нибудь в другой жизни он обретёт счастье, в другом мире исполнит свои мечты и в неизвестности обретёт покой… Ему нужно отдохнуть…

***

— Что произошло?! — Нин Гуан прибежала в порт вся запыхавшаяся, со страхом в глазах наблюдая за трупами под покрывалами. — Корабль попал в сильный шторм, — лекарь опустил голову вниз. Он говорил медленно и монотонно, с некой дрожью в голосе, — Молния ударила в палубу… Пожар было невозможно потушить. Все члены экипажа погибли, примите мои соболезнования. Нин Гуан с каким-то бешенством и отчаянием начала осматривать все трупы, подымая покрывала и ища лишь одного человека. Один миг и… Оглушительный крик.