В коконе покоя

      Бывает так, что с потерей можно смириться, но тяжело к ней привыкнуть. Такое состояние настигает тебя тогда, когда ноющая и одновременно режущая боль в грудной клетке постепенно отпускает, но идя по квартире человек невольно хочет окликнуть того, кого уже с ним нет, хочет приоткрыть дверь комнаты, в которой тот жил…       И это может продлиться мучительно долго. Продолжиться даже тогда, когда плакать от горя уже не будет сил. А всё потому что сильная боль потери накатывает лишающей самообладания волной — душит, терзает, но потом схлынивает. Оттого, что сильные эмоции недолговечны.       И человек смиряется с тем, что его сердце разбито на осколки, учится с этим жить.       А вот с привыканием всё сложнее: они не умирают и никуда не исчезают. Остаются с нами отработанными рефлексами, въедаются в мозг базовыми действиями, без которых уже нельзя.       Порой проще выплакать все глаза, утратить веру в лучшее, разрушиться изнутри, растворившись в собственной боли, чем постепенно подстроить свой привычный жизненный уклад под трагичные обстоятельства…

***

      Ночь опутывала город мраком быстро, и тогда она ненавидела его. Потому что становилось как будто трудно дышать, а стены и потолок комнаты словно смыкались по бокам от неё, позади, впереди и над ней. Это было ужасно неприятно, тем более, что нервозность после этого уходила слишком медленно. По этим причинам любимыми у неё были лишь летние вечера, да и то не всегда.       Сегодня же Эрика петляла по полутёмным улочкам, держась преимущественно освещённой стороны, имея конкретную цель, а кроме того, особенно пригибающую к земле тяжесть. Незримую, но не несуществующую.       Сегодняшний день в личном календаре совсем ещё молоденькой девушки, не окончившей даже школу, был отмечен особо. Как самый ненавистный. Именно при его наступлении ей начинало казаться, что минул лишь двенадцатый её день рождения, и что горе душит её, а сама она не живёт, а только существует…       После прошедшего ещё пасмурным днём дождя везде виднелись большие лужи, и в отражении водной глади, молодая особа, на какие-то пару секунд остановившись, узрела свою высокую и очень худую фигуру, одетую в длинное пальто поверх лёгкого свитера и обутую в слегка великоватые очень замызганные грязью кроссовки. Всё вроде как и у подавляющего большинства подростков — небрежно, на скорую руку, без сияния до блеска.       Выделялись только большие карие глаза. Посверкивающие янтарными огоньками в самой своей глубине, но отчего-то кажущиеся при этом потухшими. То был не янтарь, а просто блёклый жёлтый цвет…       Встряхнув головой, Эрика решительно сделала шаг вперёд, пуская тем самым рябь по поверхности воды, вызывая брызги. И двинулась вперёд, уже ни разу не остановившись. Время немножко поджимало: хоть родители и были в отъезде всего на пару дней, но вернуться домой хотелось всё-таки до полной темноты. Передряги лишние ей были не нужны — переживаний хватало с головой.       Часто подростки, уже начав выбираться из родительского гнёздышка и ускальзывать от неусыпного всевидящего ока мамы с папой, ищут себе особое место для игр и времяпрепровождения. Такое, чтоб никто больше не нашёл. А лучше чтобы и не догадался. Чтобы оно было только их.       Чердаки загородных домов, пустые гаражи и пустыри после снесённых домов — идеальные места для юных бунтовщиков против несправедливости жизни. Там они сильны. Воздух и стены помогают им. Там они настоящие.       Проблема жестокого мира в том, что особые места помогают не от всех несправедливостей жизни. От некоторых просто нельзя убежать как бы ни хотелось.       Тёмные чуть сыроватые и несомненно угрюмые и неопрятные канализационные туннели встретили Эрику тишиной, перемешанной с отдалённым капаньем невидимой взглядом воды. По телу пробежали неприятные мурашки, а волосы казалось, невидимо, но зашевелились на голове: она не любила это место. Страх был единственной ярко выраженной её эмоцией, которую она испытывала, когда находилась в этих «подземных лабиринтах». И это не поменялось даже со временем, да и не изменится, наверное, уже никогда — впиталось мурашками в кожу.       Девушка до сих пор не знает точно, куда ей идти, но это более чем простительно: здесь и знатокам запутаться очень даже легко. Она нервничает, вздрагивая от любого шороха под подошвами своих ботинок и вокруг себя, но пытается не терять хладнокровия, закусывая только и без того искусанную нижнюю губу.       Но вот впереди слышится характерный приближающийся шум, дающий понять, что можно расслабиться. Время ожидания позади. И это значит, что можно вложить свою маленькую ручку в большую зелёную трёхпалую ладонь, позволить заключить себя в возможно слишком уж крепкие, но не противные объятья, держащие в то же время, прижаться макушкой к сильной груди провожатого и потерпеть несколько секунд головокружительной езды — всё-таки скейт быстрая штука… И впервые слабо улыбнуться, когда тебя опять поставят на ноги, да ещё и потреплют за плечо.       Уже же говорилось, что тут легко заблудиться, да? Но эта проблема явно не для тех, кто здесь вырос, проживая года своей несмышлёности, и дорастая до вполне взрослых лет.       Впрочем… это уже совсем другая история.       В логове совсем ничего не изменилось, хотя от внимательного взгляда Эрики чаще всего не укрываются и малейшие перемены в обстановке, так что незамеченным не осталось бы даже перемещение, на несколько сантиметров, кухонного стола к стене.       Девушка дивится в очередной раз стабильности, которой в своём жилище окружили себя её знакомые. Особое удивление казалось бы простым этим фактом, вызвано её знанием о том, что вообще-то, правду говоря, стабильность в их жизни не так уж и замечена. Но в повседневности словно в насмешку ощущается. Словно им нравится создавать иллюзию размеренного, похожего на человеческое, существования.       Подобного рода мысли проявляют на губах Эрики короткую-короткую улыбку, больше похожую на усмешку, которая тотчас стирается, когда из глубины слышатся шаги. Ну или, прыжки. Она слушает как грохающий звук отражается от стен, громким эхом, — прежде чем узреть массивную фигуру одного из тех, к кому пришла. Правда, она появляется неожиданно, спрыгнув на пол со второго яруса чуть ли не прямо перед ней, заставив по привычке вздрогнуть. Но всё-таки испуг проходит максимально быстро, тем паче что явившийся таким эффектным, по его мнению, образом субъект, не испытывает за это ни грамма раскаяния — только нагловато ухмыляется, успев разглядеть как расширились её зрачки. Впрочем, Эрика знает, что надувать недовольно губки, выражая своё опасение получить незапланированный инфаркт, бесполезно, поэтому даже не пытается.       Вместо этого она подходит к высокой приземистой фигуре очень близко, коротко подаваясь вперёд и на краткое мгновения ощущая крепкие объятья, вышибающие немножко весь кислород из лёгких.       А ведь это он приобнял совсем ещё легонько!.. — Однажды ты меня так точно переломаешь, — шепчет девушка, тотчас в ответ слыша громкий и выразительный смешок над своей головой.       Лёгкая угроза на великана ничуть не действует, но он всё же отпускает её, чтобы она могла пойти поздороваться с новым действующим лицом. Теперь их тут четверо, считая саму Эрику. Большое, но не совсем достаточное количество. Неполноценное, скажем так.       В другие объятья юная особа ныряет с гораздо большей охотой, зная, возможно, что этот не обнимет даже в шутку крепче положенного. И даже, крутанувшись вполоборота на своём стуле, отвлечётся от своей работающей техники, и погладит очень мягко трёхпалой лапищей по спине, вызывая почти кошачье мурлыканье, совершенно нехарактерное для представителя человеческой расы. А сама она, прижимаясь подбородком к крепкому плечу, ощутит витавший в воздухе запах газировки, по которому сразу догадается, что кто-то опять засиделся за своим навороченным компьютером с кучей разных систем и опять не спал. И ей останется лишь осуждающе покачать головой, потому что… потому что черепашку, как ей самой уже давно известно, исправит только очередное прожитое столетие. И то не факт.       Когда Эрика всё же поднимает голову, то из-под толстых стёкол очков, делающих чужой взгляд несколько расплывчатым, на неё смотрят довольно-таки уставшие глаза, наполненные сейчас особой печалью, в чём-то идентичной с её, но не до конца. И она как никто другой понимает причину этого. И снова закусывает потрескавшуюся свою губу, ощущая невыносимое желание заплакать, которое и осуществляет спустя несколько мгновений. И едва первые слёзы капают на пол, вызывая жжение на коже щёк, девушка чувствует, что не может понять, как вообще добралась сюда, как моральных сил хватило. А трясясь в нешуточном таком плаче осознаёт, что данное обстоятельство вообще становится загадкой.       Но зато совершенно обычным кажется ей то, что в одном с ней помещении находятся сейчас три здоровенные говорящие черепахи-мутанта, в разного цвета масках, (которые не снимают даже здесь) что их учитель и приёмный отец является самой настоящей говорящей крысой, что здесь в канализации существует их целый отдельный уникальный мир.       И самое главное: Эрике совсем не кажется загадочным то, что в самый тяжёлый для себя момент она приходит именно к ним. Это для неё уже привычка, а собственные привычки почти никогда не кажутся человеку странными, скорее — дарящими стабильность и комфорт. А этого ей перестало хватать ровно семь лет назад, и тогда она, пережив смерть своей горячо любимой бабушки, впервые осознала, что её горе настолько обширно, что разделить его только с мамой и папой не получится — слишком остро, раняще. Хорошо, что на тот момент в жизни девушки появились её новые довольно необычные друзья. Они избавили её от нестерпимой боли, как бы поделив это убивающее холодное ощущение между своим участием и поддержкой её родителей. И исполненная чистой искренней благодарностью, и могущая через какое-то время дышать легче она даже как-то не обратила внимание, на их внешность — на то, что были не такими. А потом стало уже поздно, и эта четвёрка братьев-черепах прочно поселилась в её жизни, каждый год в один и тот же день всё так же разделяя с ней её боль. Да, такое оказывается, тоже бывает… Эрика всхлипывает, смахивая перекрывающие обзор пряди своих каштановых волос с лица, и шмыгает носом: — До сих пор это так больно. Хотя прошло столько лет… И в ответ слышится сказанное немного снисходительным тоном: — Вы люди вообще очень эмоциональны, — девушка на это только опять всхлипывает, досадуя внутренне, что такая слабая, но будучи не в силах что-нибудь с этим сделать. — И не стрессоустойчивы, — следует важное дополнение. — Вот это сто раз верно, Донни, сто раз верно… — хриплым от слёз голосом говорит молодая особа, отстранившись, и кивая в ответ на слова. — И я, наверное, самый ярчайший пример.       Черепаха чуть заметно улыбается и эта улыбка совсем не кажется Эрике некрасивой, хотя обычного прохожего на улице от неё возможно бросило бы в дрожь, просто потому, быть может, что к этому проявлению мимики прилагается ещё зелёная шершавая кожа, огромная голова, полная внутри извилин (во всяком случае, у этого представителя их компании), большие и широкие трёхпалые лапы, мощный панцирь на спине… И за всем этим вряд ли многим будет заметно главное.       Люди, как вы поверхностны!.. — Не стоит перегибать. Есть и более нестабильные эмоционально представители человечества, — говорит Донателло. И девушка всего лишь второй раз за последние сутки чуть-чуть улыбается: — Иногда я сомневаюсь, что ты компьютерных дел мастер.

***

      Эрика осталась в логове до утра. Во всяком случае, решила поступить именно так. Хотя на поверхности уже вовсю процветало царство ночи и уже давно перестали ездить последние автобусы, а в окнах домов мерк свет. Да, первоначальный план неожиданно изменился, но на то была своя причина, сила которой поражала иногда даже саму девушку.       Микеланджело, хоть и вёл себя в этот вечер понятливо и совсем нешумно, но всё же не давал подруге совсем погрузиться в свои мысли, практически заставив съесть кусок своей любимой пиццы, чем ещё раз доказал, что не меняется и что поддержку каждый выражает по-разному. Он вот например, не даёт даже такому дню сломать традиции.       Молодец, в чём-то даже не поспоришь!       О возвращении Сплинтера девушка, сидящая в комнате Майки, узнала по характерному шаркающему звуку шагов, звук которых был довольно редким явлением, потому что обычно крыс передвигался потрясающе бесшумно, а ещё — по жёлтой полоске света под дверью его кабинета. Тревожить сэнсея она привычки не имела, но про себя обязательно решила, что уходя, попрощается.       Время под землёй теряло свою значимость и почти не ощущалось, поэтому Эрика не могла бы точно сказать, в какой момент её сморил сон. Вероятно, она бы даже и не проснулась, так и продолжала спать, прижавшись щекой к ткани какого-то пледа, постеленного на кровати для неё, если бы не услышала тихий скрип двери, а потом не ощутила бы на себе чей-то взгляд. Это ощущение было настолько сильным, что девушка смогла побороть сонливость, и открыв глаза, перевернулась на бок, пытаясь понять, кто пришёл.       Силуэт стоявшего на пороге стал узнаваем спустя пару секунд — и Эрика ощутила такую волну радости, что подпрыгнула бы на месте, если бы могла. Но силы были только на то, чтобы широко-широко и по-детски улыбаться.       Кровать прогнулась под весом, а смотрящие на девушку мудрые и спокойные синие глаза оказались совсем близко, чуть не ослепляя. Потом она почувствовала, что сильные руки касаются её лица, трепля затем почти ласково по волосам.       Так неестественно мягко и эмоционально для него… — Лео… — сонно пробормотала она, прикрыв глаза сразу же, едва он осторожно положил её голову себе на колени. — Так и знал, что ты меня ждёшь, — кажется, он чуть заметно усмехнулся, хотя она и не видела сейчас его лица. — Надеялась, что ты приедешь, — кивнула. — Потому что ты делал это… — … всегда, — заканчивает он за неё, и вот теперь Эрика точно может сказать, что он улыбнулся, пусть и довольно печально.       Вот теперь все элементы мозаики сложились в одно целое, теперь всё действительно как надо.       Ощущение спокойствия разливается по телу, окончательно усыпляя усталое сознание, но девушке печально от того, что она не в состоянии продолжить разговор только самую малость. Потому что здесь и в эту минуту ей хорошо, тепло и уютно. В этом коконе мира, где Леонардо занимает, пожалуй, центральное место.       Это — кокон покоя для Эрики, и даже сон не меняет этого факта, как не меняет и того, что Лео прилетел специально ради неё…