Наваждение

танцует цветное лето и плавится вся планета, и звери бегут из клеток, и кружится

голова.

на коже чернила меток, и я сокращаю метры, касанья подобны ветру и вымучены

слова.

не важно, как ее звали, не важно, что разрываю когтями цветастый лён.

не важно, что я из стали, и даже не идеален,

важнее, что я

— влюблён.

Джой чувствовала, как волнение разбирает ее на атомы, попутно превращая стиснутые органы в мелкий детский конструктор. Она не страдала такой ерундой давно, может, с тех пор, как пережила свой первый секс с Дэвоном Кросби: она — юная, отчаянная, вся в расстроенных чувствах из-за переезда сестры, он — тоже юный, только беззаботный и глупый, местный дурачок… И почему же из всех, с кем можно было играть в хорошую гетеросексуальную девочку на публику, Джой выбрала именно его?.. Да черт знает, просто так сложилось; из всей бейсбольной команды «Литтлбика», из всех более-менее парней, которые мечтали составить ей пару, Дэвон показался Джет самым сказочным идиотом. Она не ошиблась. Джой никогда не испытывала желания трахнуть мужчину, да и, будучи девственницей в истерике, она не ожидала какого-то вау-процесса; конечно, волновалась, дрожала, как тонкий лист на ветру… Но Дэвон все равно умудрился все испортить, даже учитывая полное отсутствие ожиданий с ее стороны. Она помнила, как ее трясло до и как начало ещё сильнее трясти после. Эти его три неудачные попытки надеть презерватив, великолепное умение раз пять тыкнуть мимо, в конце концов, совершенно забыть, что для секса нужна смазка и подобие хоть какой-то прелюдии. Дэвон всунулся своей колючей щетиной ей в шею, словно ей ежа на кожу пустили. Погладил грудь несуразным движением, отчего сложно было понять, зачем он вообще это сделал. Благо, хоть кончил спустя минуты две — не пришлось мучиться слишком долго. Джой назвала бы это последним разом, когда она имела дело с мужчинами во всех смыслах этого слова, и последним, когда она волновалась до тремора в кистях рук. И вот сегодня последнее происходило опять. Джет перебрала десяток возможных причин, тех, что поддавались логике и здравому смыслу, но не смогла остановиться ни на одной из них. Всё не то, всё не так. Что такого? Она — в чертовом прекрасном отпуске, в Бразилии, где только жара, танцы и девушки, весело выплясывающие самбу. Она сама позволила Дейди затащить себя в этот странный городишко, совсем не похожий на Рио-де-Жанейро, своим же ртом дала согласие сходить поужинать в ту забегаловку с традиционной кухней и красным драконом на стене, да, дешёвую и безвкусную, но… Нет, впрочем, жалеть было не о чем: городишко — Сан-Мартезе — не крупный и не туристический, но сохранивший культурный шарм и традиции, а та забегаловка… Та официантка… Да, та официантка. Всё из-за нее, но Джой оказалась бессильна объяснить себе свою одержимость так же складно, как она объясняла, скажем, свои беспорядочные связи в отпусках, или решение не предаваться им в родном городе, или даже чуть садистские шуточки в сторону своего гомофобного папочки; для всего этого имелся твердый повод, подкрепляющий в Джой то самое железное основание, что позволяло ей возвышаться на пьедестале, прямо над номером один, мурлыча с апломбом любые пошлости. А здесь — что? Джет хмыкнула. Эта официантка совсем… Хм, а что, собственно, совсем? Она почти ничего не сказала, не посмотрела косо, разве что костюм ей пирогом испачкала… Это всё мелочи, по сути, Джой совсем не находила, в чем ещё ее можно было бы обвинить. Эта девочка ничего не сделала. Буквально — совсем ничего не сделала. Она просто подошла к их столику, в своей этой короткой униформе дебильного розового цвета, с блокнотом, с натянутой, какой-то виноватой улыбкой на губах… У нее были пухлые губы, очень, но точно натуральные: Джой заметила, что у многих латинок бывали такие губы. Дебильный розовый цвет сильно выделял ее смуглость и черные завитушки волос. Черные завитушки, именно. Такие волосы носили все очаровательные глупышки. Никакой уверенности, никакой гордости. У Джой свело низ живота, когда эта девочка заговорила с ними. Почти идеальный английский, акцент южный, мягкий… Ни у кого в Бразилии Джет не слышала такой мягкости. Иногда она непозволительно коверкала окончания, глотала буквы посередине, но все это было так ненавязчиво, так, что ли, красиво!.. Джет почти забыла, что ей надо дышать, но быстро, разумеется, взяла себя в руки. Она сразу поняла, что нельзя им просто уйти, надо как-то запомниться — и заказала у этой официантки свой любимый черничный пирог, который всегда брала в качестве десерта в Лос-Анджелесе. Девочка растерялась, но пообещала что-то придумать. Джой, честно говоря, было плевать, принесет она ей этот пирог или нет. Джой бы даже не заметила разницы, если бы официантка просто притащила ей острую утку, как Дейди, и вертелась бы при этом где-то поблизости. Господи! Джет думала об этой девочке, и ее всю выкручивало, как тряпичную куколку. У официантки были большие темные глаза, такие наивные, что сдохнуть можно; девочка смотрела ими прямо на Джой, когда слёзно извинялась за опрокинутый пирог. Переживала за какой-то сраный костюм, думала, наверное, что Джет есть до него какое-то дело. Девочка не могла знать, что, когда она смотрела на Джой вот так, у Джой звёзды на зрачках плавились. Между ног — тоже плавились. Девочка лихорадочно размазывала салфеткой чернику по ткани на ее груди, а Джой представляла, как прикусывает ее соски в гостиничном номере «Рэдиссона». Ее как переклинило. Джет пригласила официантку к себе на сегодняшний вечер, прошло чуть меньше суток, и за эти сутки Джой кончила раз десять, представляя её без одежды. Джой бы трахала ее сутками. Эти наивные, невинные, большие глаза… И всё-таки, ожидая, пока девочку доставят к ней в номер, Джет договорилась со своим альтер-эго, что чувства, охватившие ее — это нестерпимое, животное, дикое желание, — всего лишь обыкновенная похоть.

* * *

Когда Джой предложила ей встретиться, якобы загладить вину за испорченный костюм и приготовить для нее новый пирог, она даже не подумала о том, что Лета — эта девочка-официантка, девочка-одуванчик, девочка-глаза-темный-лес, — поймет это буквально. Она, боже, на самом деле пришла с намерением готовить чёртов пирог… Все щебетала, смешная, что джем готовит сама, что для песочного теста важны пропорции, что мука не испортит ее летящее персиковое платье, ее ведь можно стряхнуть. Джой порывало смеяться, но она держалась: заказала в номер (благо, нашелся просторный; он походил на ее апартаменты в Лос-Анджелесе, с кухней-студией, спальней и ванной комнатой, на тринадцатом этаже) нужные продукты и сидела рядом, за островком, ерзая на барном стуле и надеясь, что это не было слишком очевидно; наблюдала за девочкой с мукой на носу, вытирала ее осторожно, не в силах отвести взгляд, слушала, отвечала, рассказывала какую-то неважную ерунду… Джой всю заливало раскаленной, вибрирующей лавой, она даже не соображала, что болтает, но с Летой было легко. Один комплимент — и девочка смущалась, опускала глаза, улыбалась, будто никогда раньше не слышала тёплых слов. Конечно, Джой засы́пала ее этими комплиментами. Она два раза выходила в ванную, чтобы приложить к щекам ладони, смоченные ледяной водой. Это было не-вы-но-си-мо. В номере, разумеется, имелся кондиционер, но он не спасал ситуацию: Джой кипела изнутри, бурлила пламенем, как переполненный чайник. Между ног так пульсировало, что ей было почти больно сидеть. Эта девочка делала с ней что-то совершенно невообразимое. Она была абсолютным наваждением, одурманившим мозг. Оловом, затёкшим в голову. Джой проявляла недюжинный самоконтроль, когда они сели рядом и эта милая смущенная мордашка оказалась чертовски близко. Она не могла перестать смотреть на Лету, но незаметно щипала себя за ногу, чтобы не полезть целовать ее… Так нельзя было, нет, рискованно. Если бы Джет отпугнула ее, убила бы себя на месте, а она полагала, что таких девочек нетрудно испугать. Лета точно не была одной из тех, кого Джой разово имела после пляжных вечеринок: она не флиртовала, не липла к ней, даже, кажется, не впечатлилась ее деньгами… В Лете плескался, господи, целый Тихий скромности и безгрешности. Хорошести и пушистости. Хорошая девочка… Нет, не так — самая хорошая девочка из всех существующих на свете хороших девочек. Джет срочно требовался карт-бланш. Джой ела этот приготовленный Летой черничный пирог и не чувствовала его вкуса. Лета наблюдала с осторожным любопытством. Она вела себя, как ребёнок. — Тебе нравится? — спросила она, наивно хлопнув ресницами. — Да, — подтвердила Джет, улыбнувшись, — это самый вкусный черничный пирог в моей жизни. Лета снова смутилась, и у Джой в грудной клетке разорвались фейерверки. Она неспешно отложила вилку с ножом и подалась немного ближе к девочке в персиковом платье. Они сидели на светлом, как и весь номер, диване. Лета слишком выделялась среди этого молочного интерьерного буйства. Она, к обнадеживающе взлетевшему восторгу Джет, не отстранилась. Джой нашла ее руку на ее же колене и накрыла ее пальцы своими. Ещё ближе. Ее кожа, сияющая и гладкая, напоминала жаккард. Джет дернула бедрами почти незаметно. Она держалась, чтобы не захныкать. Или не заскулить. Низ живота скручивало с такой силой, что Лета могла бы просто коснуться ее сквозь брюки — и Джой кончила бы в ту же секунду. — Ты очень красивая, — тихо сказала Джет, приближаясь к ее губам, — очень. — Ты тоже, — неловко выдала она; Джой чувствовала, как сбилось у Леты дыхание, как она напряглась: спина стала ровнее, нога на ноге больше не прыгала вверх и вниз. Джой возненавидела себя заранее, но не сделать этого было просто невозможно. Джет накрыла рот — господи, этот рот — чертовой официантки своими губами, задержалась на нем в невесомом, спрашивающем касании. Лета не ответила. Она просто замерла, как заколдованная. — Прости, — пробормотала Джой и тут же отпрянула. Она отвернулась, массируя клокочущие виски. — Я должна была спросить. Жарко, жарко, жарко. Совсем с катушек слетела. — Всё в порядке, — заверила Лета, импульсивно вцепившись Джет в локоть. Ее всю прошибло током. Какая-то пытка. Чертова девка. Джой не верила в магию, но она что, приворожила ее, мать твою?.. Невозможно было больше терпеть. Она развернулась и, обхватив ее щеки, впечаталась Лете в губы. Она целовала ее жадно, спешно, в промежутках стараясь не забывать дышать; воздух как будто лишний, Джой кривилась, жалея, что не может начать вдыхать не воздух, а Лету… Губы у нее были мягкие, сладкие, безумно, безумно вкусные, вкуснее чертова пирога и всего остального на этой планете. Джет сминала их, углубляясь, исследуя каждый дюйм, и на этот раз она отвечала. Джой думала, это последнее, что ей было позволено сейчас, и когда она оторвётся, девочка залепит ей пощечину за наглость — и правильно сделает, но тогда Джой хотя бы не умрет, жалея об абсолютно бесплодной встрече. Она отшатнулась, шумно дыша. — Извини, прости, я просто… Просто, — одними губами сказала Джет, ощущая, как все ее собранное по крупицам самообладание рушится, катится к черту, разлетается, как карточный домик. Она подвинула руку выше колена, под полы платья, но не касаясь белья. Лета растерянно заморгала, когда Джой таки выдавила, кончая фразу: — так хочу тебя. Обезоруживающая честность, говорила ее преподавательница из Йеля. — Джой… — потерянно выдохнула Лета. Джой смотрела на нее умоляюще. Почти в упор. Не могла перестать, наверняка, сильно походила на жалобного щенка, выпрашивающего лакомство. — Ты можешь уйти в любой момент, — посчитала нужным предупредить Джет, — но, пожалуйста… Пожалуйста, я так хочу, чтобы ты осталась. Пожалуйста. — Я еще не… — опустила взгляд Лета, кусая губы. Она смотрела вниз, на рельеф руки Джой под платьем. — Я не знаю, у меня просто ещё никого не… не было в этом плане. Я не уверена, что это хорошая идея. Девственница. Джой как плетью шарахнули. Возбуждение залило ей грудь ключом восторженных бабочек, и она сомневалась, что это можно было назвать здоровой реакцией на такое признание. Джет столкнулась с Летой лбом, прикрыв глаза, и погладила ее по щеке. Между ног завибрировало сильнее; Джой свела колени и почувствовала, как удовольствие там дёрнулось, а затем волнами пошло выше. — Это ничего страшного, — едва ворочая языком, выговорила Джет. — Я ничего не умею. Боже. — Не страшно, — повторила она. — Страшно, — тихо ответила Лета. — Хочешь уйти? Лета прислонилась к ее губам. — Нет. Все бабочки в животе Джет взмыли вверх. Джой поднялась и потянула ее за руки. В спальне «Рэдиссона» в Сан-Мартезе эта девочка будет первой.

* * *

Голова у нее кружилась, как балерина на антикварной шкатулке, не хватало лишь музыки. Но музыку легко было найти, когда под тобой милая наивная девочка, девочка, из которой легче лёгкого даётся вытягивать сдавленные стоны, которые она не может сдержать; стоны, от которых румянец виден даже на смуглой коже, пахнущей юностью, сладкой выпечкой, сахарным джемом… Звуки бесконечных поцелуев мешались со стыдливым мычанием. Джой казалось, что ее подняли на седьмое, отпустили, резко сбросили, подняли снова. Что на ее спине вдруг прорезались крылья, пышные и белые, и она парила в небе, вдыхая что-то недосягаемое. Возвышенное. Божественное. Лета прижималась к стене лбом и ладонями. Кусала губы. Джой стащила ее дурацкое платье. Она нащупала возбуждённые соски и сжала их между пальцами, покрывая звучными поцелуями теплую кожу шеи и плеч, вторая рука опустилась к белью, с удовольствием отметив, что Лета тоже ее хотела, не соврала, значит, Джой не испугала ее… Кудряшки Леты сыпались на плечи и лезли в рот. Джой откидывала их на сторону, раздражённо рыча. Маленькая влажная ткань между ее ног липла к пальцам. У Джет раскручивались шестерёнки в голове. Они падали на пол с тихим металлическим звуком, и она чувствовала, как сходит с ума. Ничего вокруг не существовало, все перестало быть важным, она даже забыла, боже, как ее зовут… Телефон зазвонил в зале, но Джой лишь чертыхнулась и сбросила с плеч рубашку. Лета обернулась и прильнула к ней голой грудью. Мутный взгляд черных глаз — и Джет утонула там. Впечаталась Лете в губы и толкнула ее спиной на кровать. Хотела бы постоять подольше, разглядеть ее: небольшие груди с темными ореолами, мелкие мурашки по коже, родинка на ключице… Но Джой стянула с нее белье скорее, чем, может, планировала… Хотя нет, ни черта она не планировала. Лета свела ноги, обхватив себя за плечи. Ее веки, опущенные, чуть подрагивали. Свое белье Джет точно могла выжимать. Она подумала, что должна быть медленнее. Нежнее. Все ее демоны рвались наружу, царапали ребра, долбили виски. Развести ноги, прижаться сверху, отыметь ее, эту манящую невинность, сразу тремя пальцами, грубо и бесцеремонно… Чтобы она стонала, кричала, чтобы двигала бедрами навстречу, чтобы… О боже, нет, кажется, чёртов придурок Кросби не был таким уж придурком… Джой захотелось облить себя холодной водой. Первый раз не должен быть таким. Такая, как Лета, ждала другого, и Джет должна была отнестись к этому внимательно. Она выдохнула сквозь сцепленные зубы. Нависла над ней, по-прежнему оставаясь на ногах, упираясь руками по обе стороны от головы Леты. Джой невесомо поцеловала её в уголок губ, и мгновенно почувствовала, как Лета дрожит. Сердце выплясывало бесстыдный канкан. Джой замерла так, пытаясь остыть. Чуть успокоиться, прежде чем продолжить, чтобы не наделать глупостей. Она шумно дышала Лете в шею. Лета потянулась к пуговице на ее брюках. — Все нормально? — просипела Джой. — Да, — кивнула она. Лета мастерски справилась с пуговицей, затем, в один щелчок, отстегнула застёжку у Джет на бюстгальтере. Джой усмехнулась ей в губы, чуть отстранилась, глядя на ее чересчур сосредоточенное выражение. Лета несмело накрыла ладонью ее грудь. Провела кончиками пальцев вдоль линии живота. Робкое касание маленьких крылышек. — Снимешь их тоже?.. О, конечно же… Джет выпрямилась. Выскользнула из брюк и белья. Лета судорожно втянула в лёгкие воздух; ее глаза блеснули, и она приподнялась на локтях, неотрывно глядя на Джо. Джет оперлась коленом о кровать и намеком коснулась сведённых коленей Леты. Когда она расслабила их, Джой вклинила свое прямо между, и склонилась, почти легла на нее, покрывая поцелуями шею. От этой близости неумолимо сносило крышу. Язык тела был прост и понятен, неискушенные девочки выдавали себя с головой: отрывистые вдохи, от зажатости становящиеся очевиднее, напряжённые мышцы, пальцы, сжимающие затылок... — Я нашла чувствительную зону, — улыбаясь, шепнула Джой, оставив отпечаток губ прямо за ухом. Лета повела плечом, инстинктивно отталкивая щекочущие прикосновения. — У меня везде такие зоны, — выдохнула Лета. Джет сомкнула запястья над ее головой. Лета не возражала, казалось, она тлела так же, как и Джой, покачиваясь на воображаемых волнах. — Везде? — лукаво прищурилась Джет. — Везде, — не отводя взгляда, подтвердила она. Джой прижала колено к ее паху теснее. Лета двинулась навстречу. Взгляд — темный лес, подернутый поволокой, абсолютное да, пылающее хочу; Джет никогда в жизни не ощущала такой сумасшедшей, сумасбродной потребности целовать кого-то. Джой распалась бы на молекулы, если бы оторвалась от нее сейчас — девочки, которую она, странно, но совсем не знала. Джет целовала ее одержимо, так, словно от этого зависела ее жизнь, и действительно казалось, будто бы так и было. Гостиничный номер растворился в желании, скручивающем напополам. Джой двинулась языком по груди, закружила вокруг твердых бусин. Прикусила слегка, потянула, получая одобрительное поглаживание по затылку. Лета выгибалась, как по щелчку. Ни с одной девушкой Джет не сливалась, как с ней: внутри распускались цветы и взлетали бабочки. Лета вздрогнула, на секунду пришла в себя, когда Джет опустилась на колени и развела ее ноги. Она сбито дышала, комкая белоснежную простынь. Джой не могла перестать смотреть на эту девочку. Она была идеальной, от кончиков пальцев и до кончиков своей курчавой копны волос. Если бы у Джой не было женщин до, она бы подумала, что это — первое, о чем думаешь, когда они раздвигают перед тобой ноги. Но Джой так не думала. Официантка въелась ей в костный мозг. Она рвано выдохнула Лете в бедро. — Боже, кажется, я люблю тебя… Ответить девочка не успела, да и не надо было. Джет прижалась ртом к бархатистым складкам, и Лета вздрогнула, выгнулась, дрожа под ее языком. Податливая дрожь в бедрах милых бразильских девочек — одна из вещей, подкрепляющих ее раздутое самомнение... Но впервые, наверное, Джой думала не о себе. Она хотела, чтобы Лете нравилось, этой девочке, этим глазам-темный-лес; Джет слизывала влагу с манящей кожи, стараясь быть деликатной и терпеливой. Она поглядывала на запрокинутую голову Леты, на ее вздымающиеся груди, на ребра, выпирающие от напряжения — и жар заливал ее снова и снова. Джой не сдержалась, единственная грубость, которую можно было позволить себе: пройтись ладонями снизу вверх и стиснуть смуглые полушария так, что от возбуждения ныли собственные соски. Она упрямо миновала клитор. Скользила вокруг и под ним, продолжая сладкую пытку. Усмехалась, входя в нее самим кончиком, когда Лета дергалась, умоляюще хныкала, не осознавая, что ей было нужно больше всего. Вязкая соль перекатывалась во рту. Джет сжимала колени, упирающиеся в мраморный пол, может, на них останутся синяки, но ей было совсем, совершенно, дьявольски наплевать… Вкус официантки — вкус невинности и любви, — наматывал всю собравшуюся в Джой похоть на ее же язык. Такая Лета пахла бризом, сексом и мускусом. — Пожалуйста, — вдруг попросила она, накрыв пальцами ладонь Джет на своей груди. И кто она, боже, такая — спорить? В мгновение губы сомкнулись на гладкой кнопке. Джой втянула в рот пульсирующий комок нервов, лишая его воздуха, играя на набухшем клиторе кончиком языка — вправо и влево, настойчиво упираясь сильнее… Оторваться от нее было бы преступлением. Натянутая струна удовольствия проходила через все тело Джой. Сладостно тянула внизу, ожидая развязки. Джет опустила одну руку с груди Леты; коснулась ею себя. Маленькие крылышки защекотали вены. Лепестки проросли сквозь кожу, заражая стонущую девчонку. Еще пара секунд — и они как единое целое, погребенное под изводящими розами; Лета вскрикнула и замерла, отталкивая голову Джой. Джой послушно отпрянула, несильно прикусив внутреннюю сторону ее бедра. Приятная судорога сковала взмокшее тело. Она рухнула рядом с пытающейся восстановить дыхание Летой и замычала от удовольствия из-за прохладной, хоть и скомканной, простыни под собой. Расслабленное послевкусие разливалось внутри, как теплое молоко. Джой повернула голову к девчонке и потянулась к ее животу. Нельзя было просто лежать рядом и не трогать ее. Лета притягивала Джет каким-то невидимым никому магнитом. Контраст светлой постели и смуглой кожи — кофе с молоком — очаровывал. — Мой сладкий персик, — прошептала Джой, улыбаясь; она оттолкнулась локтем от кровати и оставила долгий поцелуй у девочки на устах. Оторвалась, не отводя взгляда. — Всегда было интересно, — томно протянула Лета, облизнув блестящие губы, — почему девушек называют сладкими, если они на самом деле соленые… Джой испустила смешок. Ну что за дивное создание. От этого простодушного вопроса у нее замлело в груди. Внизу живота, как густой туман, начал снова сворачиваться узел. Хотелось кричать от восторга и одновременно завыть от безысходности: эта официантка что, издевается? Как она это делала? И самое главное: что она делала? — Знаешь, — лукаво прищурилась Джой, оперевшись на руку, согнутую в локте. Маленькие разряды задвигались в ней, и свободная рука как-то сама сползла ниже живота Леты, на лобок, вдоль волос. Лета задержала дыхание. Застыла, глядя во все глаза, — если уж углубляться в этот вопрос… — Какая умелая игра слов, — сдавленно выдала она. Джой осторожно скользнула в нее средним пальцем. Тесное кольцо мышц тут же судорожно обхватило его. Лета напряглась. — Т-ш-ш, — успокаивающе шепнула Джет, склонившись у нее над ухом, — так вот, там, внутри, девушки еще и чуточку кислые… Немножко. Как неспелые персики. К среднему присоединился безымянный. Джет протолкнула их до самого конца, нетрудно – Лета была чарующе мокрой, — но туго; Лета закусила губу. Джой, в общем-то, не собиралась ее мучить... Не сейчас. Позже. Джет так же медленно вытащила пальцы. Она поднесла их к приоткрытому рту Леты. Девчонка понятливо разомкнула зубы и собрала языком свою же чуть белесую влагу. Внизу живота заныло сильнее. Толкнулось изнутри, накатывая недавней волной непроглядной похоти. — Понятно, — выдала она, выпустив изо рта ее пальцы. Лета опять облизала губы, глядя своим темным лесом прямо на Джет. — Сладкий сегодня только пирог. — Господи! — воскликнула Джой, ощущая, как грудную клетку снова разбирает от смеха. — Откуда ты вылезла такая… Лета смутилась. Неловко пожала плечами, обнимая себя за плечи, и Джет подумала, что теперь даже не представляет, как улетит домой и забудет ее. Сердце больно громыхнуло о ребра. — Из Рио, — ответила эта чертова официантка, девочка-одуванчик, девочка-глаза-темный-лес, — а ты? Джой почти застонала. Наивность пленила стены.