my responsibility

Глубокая ночь: город давно затих отчего становится будто чуждым, незнакомым существом. Где-то слышен плач маленького ребёнка, кой увидел что-то пугающе из потустороннего мира. К нему тихонечко идёт его заботливая мама, убаюкивая сладким голосом, отчего малыш через какое-то время успокаивается и засыпает спокойным сном. В многоэтажках несколько окон не скрывают присутствие своих хозяинов-сов, которые либо только пришли с работ, либо просто не спят, ведя ночной образ жизни. Дазай двигается мало кому известным направлением в одну из квартир своего старого знакомого: зайти за угол, пройти метров сто пятьдесят, свернуть на круглосуточном, дойти до остановки, а от неё и рукой подать-высокие многоквартирные здания за километр от него. В его руках бумажный шершавый пакет с какими-то остывшими раменами, стеклянная бутылка дешевого вина, на которое хватило оставшихся денег с зарплаты за мокрый март. Ветер колышет легкие завитушки каштановых волос, а ночь меняет из цвет в глубокий оттенок горького шоколада. Настроение у детектива…предвкушающее. Ночь наводит на некую ностальгию, заставляя вспоминать все моменты совместной жизни в одной трехкомнатной квартиры с напарником: как тот вытаскивал его, Дазая, из петли или ванны, хватая и утягивая ослабевшее худое тело из лап чёрной дамы с косой, показывая средний палец и чуть ли не смеясь; как они ели шоколадное мороженое и на следующий день мучались от боли в горле, а рыжий готовил им чай специальный, «целебный чтоб быстрее все прошло, у нас скоро задание, идиот длинноногий». Или как они после какой-то командировки уехали в Токио и там провели весь день в Диснейленде. Дазай самому себе улыбается и сводит брови домиком от светлых чувств. Юноша заходит в подъезд, набирая легкую комбинацию для разблокировки домофона, ступает на лестницу, ведь смысла нет ждать лифта с девятого этажа, так как ему нужен четвертый. «Этаж смерти, да?» Дазай достаёт отмычки из кармана брюк и легкими движениями отворяет несколько старых дверей. Однушка встречает его тёплом, запахом недопитого чая с бергамотом и тишиной. Напротив балкона на софе полулежит боком к нему хозяин квартиры: на парне чёрный вязаный кардиган, какая-то поношенная футболку в полоску и не уступающие по долголетию верхней одежде спортивные штаны. — Зачем пожаловал? -голос хриплый, спокойный, будто уставший после тяжёлого дня. — Да вот, решил кое кого навестить, — шатен включает слабый свет в коридоре и разувается, снимая тяжелые классические туфли, — но не думал, что мои догадки окажутся верными. — Ты как всегда не скуден на слова, мог бы сразу к делу перейти. Кружки знаешь где. — фигура не двигается, даже слабого кивка в сторону кухонного гарнитура не было. «Что-то случилось?» Дазай тихонечко открывает навесной шкаф, достаёт оттуда две кружки: одну синюю, другую зелёную, и обе матовые, до одури знакомые. На первой до сих пор остался осколок возле ручки, а вторая все также в некоторых местах покоцанная. Достав из пакета вино, шатен открывает и разливает по взятой посуде, относя на журнальный столик и присаживаясь на пуфик. — Оно вонючее и поганое, сразу слышится. — Чуя все также не двигаясь, усмехается самому себе с закрытыми глазами. Дазаю остаётся лишь угадывать причину отсутствия привычного раздражения собеседника, и кривит лицо, взмахивая руками в воздух. — Ну прости, на что йен хватило. Они отпивают все в той же тишине: Накахара с закрытыми глазами даже не кривится от вкуса, а детективу просто плевать и на поганый вкус, и на какие нотки должны быть услышаны его рецепторами. — Ты какой-то не веселый, Чуя. — Из-за чего я должен быть веселым? — Ну, я здесь, а это уже повод для твоих беснований? — Осаму поднимает бровь и видит как уставшие глаза приоткрываются. В них отражается всемирная усталость и даже…печаль? Рыжий слегка усмехается в кривой полуулыбке и отмахивается от собеседника как от надоедливой мухи. — Дазай, ты не пуп земли, чтобы на тебя постоянно реагировать. Пьют юноши медленно, будто оттягивая момент истины: Дазай не осмеливается спросить, а по Накахаре видно как сильно он устал. Допивают первую, вторую, третью, и Чуя все-таки привстает и медленно, на что есть остатки сил, садится лицом к полуночному гостю. — Цель визита. — Просто навестить? — Дазай смотрит невинно, поднимая брови вверх, и склоняя по-птичьи голову набок. Шатен несколько раз моргнул для достоверного непонимания, коим оно и является. — Не правильный ответ. И по Чуе видно как, опять же таки, он устал: впалые щеки, которые были как у бурундука, виднее больше обычного синяки под глазами и высокие скулы. Даже бледные веснушки как-будто решили ретироваться с лица хозяина. Забинтованная рука медленно тянется к холодной щеке напротив и не встречает никакого сопротивления, будто и вовсе незаинтересован человек в каком-либо действии со стороны: Дазай гладит большим пальцем скулы, по памяти заученным веснушкам, слегка вздернутый нос, боясь встретиться с антарктическим льдом глаз. — Ты выглядишь помятым. И от услышанных далее слов сердце пробивает грудную клетку едким, отдающимся в горле ударом. — Когда мне было так плохо, что я с трудом мог дышать, ты слушал других людей. А мне… мне ты не верил. И слышать не желал, ссылаясь на мою силу. Рука останавливает слабые, едва ощутимые поглаживания, замирая под сверкающим сапфиром, укрытым тенями усталости и предательства. — Скажи мне, почему молчишь? — Чуя смотрит будто бы не в скрывающиеся за густой мягкой челкой глаза, а в саму душу, стараясь найти ответ, но находит лишь молчание и не присущий его бывшему партнеру стыд. — Заслужил ли я? Голос тихий. По нему и не скажешь, что парень напротив топил себя в работе долго, очень долго, лишь бы не отдаваться апатии. Дазай поднимает глаза и засматривается на чужое лицо: с одной стороны оно тёплое из-за приглушенного света коридорной лампы, а с другой бледное, туманное, холодное из-за ясной ночи. Чуя смотрит глазами побитой верной собаки, что разочаровалась во всем человечестве и больше всего в хозяине, которого чуть ли не боготворила, кидаясь на каждого, кто смел прикоснуться по-злому его друга. Брови слегка хмурятся, тонкие губы расслаблены, а фигура ссутулилась. Осаму не может отвести глаз, не скрывая эмоциональный, чувственный спектр впервые: своё восхищение, трепет, нежность и чёртову вину, которая грызла его несколько лет. Дазай ставит свою зелёную кружку на пол, забирает и рядом кладёт чужую синюю, кладя обе руки на чужое лицо. чуя все также холоден. Накахара никак не реагирует на мягкие объятия, как щекочет копна шоколадных волос его шею, и чутка вздрагивающие плечи. Руки бинтованные сжимают кардиган на спине, а искусанные губы Дазая шепчут что-то, что ударяется об ветхие стены. — Прости меня. Дазая обнимают в ответ и гладят по спине, пока тот тихонечко просит прощения за всё, ощущая всю свою ответственность за тощее тело, что обнимает его всю оставшуюся ночь до их ухода на работу. Они успеют поговорить обо всем и ни о чем, но сейчас этим двоим нужна тишина, полутораместный диван с тёплыми одеялами, мягкими подушками и такие спокойные, умиротворяющие объятия.