«Как завершить список желаний до своей смерти» — руководство Кайи Альбериха

      Все начинается и заканчивается ошибкой. Кайя, обычно такой гибкий и твердо стоящий на ногах, делает выпад чуть дальше, чем обычно, а его ноги слишком сильно устали, поэтому сил на новый рывок не остается. И, когда он видит, как тяжелый топор последнего митачурла, пылающий красным от жара, опускается вниз, он понимает, что все кончено.       Топор обжигает его плоть, жгучая боль разрывает его нервы, когда Кайя чувствует, как лезвие пронзает его плечо, слышит хруст ломающейся ключицы, разрыв сухожилия, чувствует, как его грудину разрезают, словно сыр, и тогда он падает. Это так больно, больно дышать, его тело такое тяжелое, он задыхается, пытаясь едва дергающейся рукой дотянуться до выпавшего меча.       Митачурл, довольный своей добычей, отворачивается от Кайи и перекидывает топор через плечо. Он неуклюже уходит, а Кайя медленно теряет сознание, глядя в ночное небо, освещаемое одинокой луной.       Мертв.

***

      — Кайя, — говорит его мать, баюкая его на коленях, — когда-то на небе были три луны: Ария, Сонет и Канон. Они так горевали, когда вращались вокруг друг другу. Они жили и любили, пока их любовь не превратилась в разрушение и войну. И теперь все, что нам осталось, это этот труп там, наверху, что наблюдает за нами, холодный и плачущий.       — Интересно, Кайя, может ли он увидеть, что находится за пределами наших заброшенных земель? Плачет ли он и о блаженных душах? — Его мать худая, как и все в Каэнри’ах, что естественно для этой земли из-за того, насколько она опустошена, как бесплодна почва, на которой почти никогда не всходит урожай. Кайя смотрит на белую луну, бледный свет которой, кажется, слегка окрашен красным цветом из-за постоянного дыми и пожаров.       — Мама, а боги действительно существуют?       Она нежно гладит его по волосам:       — Не для нас сейчас… Не для нас, что остались в живых, не для тех, кто родился здесь и сумел спастись, никогда, больше нет…       Их земля, что заперта навеки, покинутая старыми богами, такая далекая от взглядов новых, застрявшая в едином моменте времени, голодная и горящая в руинах. Неспособная умереть, неспособная жить, неспособная мечтать. Кайя на мгновение задается вопросом, как же можно назвать Каэнри’ах.       Позже он узнает подходящее слово.       Ад.

***

      Его родители приводят его в то, что когда-то было большим залом, теперь же здесь остался лишь осыпающийся алтарь перед каменным троном.       — С того времени, когда мы были благословенны, — однажды сказала его мать с отсутствующим взглядом, — когда мы могли поклоняться, праздновать и процветать.       Кайя смотрит на человека, сидящего на троне.       — Дядя Дайнслейф, — говорит он. Кайя не верит, что он на самом деле его дядя: у него слишком светлые волосы, — но он все равно его так называет.       — Кайя, — отвечает Дайнслейф. — Мы тебя отсылаем.       Лед ползет по животу и Кайи, он не хочет быть отосланным. Ведь это означает, что придется оставить всех. Каэнри’ах — это лишь страдание, в котором нужно выжить, но его семья, все — здесь, и это страдание — все, что он знает. Его мать кладет свою руку на его и смотрит с облегчением:       — Кайя, ну разве это не здорово?       Он не очень хорошо себя чувствует.       — Ты можешь сбежать, — говорит она, и ее улыбка выглядит так, будто она готова заплакать. — Тебе больше не нужно оставаться здесь в ловушке. Ты можешь жить лучше и счастливее.       — А ты? — Кайя чувствует, как у него немеют пальцы. — А папа? А дядя Дайнслейф? И все остальные?       Дайнслейф встает со своего места и подходит, возвышаясь над Кайей. Он кладет тяжелую руку ему на голову.       — Кайя, когда ты родился, все праздновали. Ведь в этом проклятом мире впервые за долгое время зародилась первая жизнь. Ты — наша надежда, если ты будешь следовать за мечтой, с тобой будем все мы.       — Пожалуйста, Кайя, — ладонь его матери крепче сжимает его, и он чувствует, насколько костлявые и худые ее пальцы. — Это к лучшему. Для тебя.       Кайя сглатывает, и его горло как обычно словно обжигает наждачной бумагой дым.       «Я не хочу уходить», — а вместо этого он произносит:       — Как мне уйти?       Его мать плачет, навзрыд, грудным воплем, когда приходит время, и он должен уходить. Она цепляется за него, гладит его щеки и всхлипывает:       — Береги себя, пожалуйста, будь в безопасности.       Его отец кладет руки ему на плечи и говорит:       — Ты знаешь, что тебе нужно сделать. Ты знаешь, что нужно произнести. Я могу только проводить тебя так далеко, как смогу. Как грешник, я смогу остаться там только до тех пор, пока меня не поразят боги.       Дайнслейф взъерошивает ему волосы и говорит:       — Хорошо помечтай, Кайя Альберих.       Он хочет остаться.

***

      Она сияет ярко, белая и бледная, этот труп смотрит вниз на блаженные души. Кайя знает, что луна уже не плачет. Она висит, тяжелая, опухшая и тоскующая, но больше не плачущая. Облака пушистые, мягкие и высоко в небе. Ничего общего с гнетущим смогом, который ползет по Каэнри’ах, словно миазмы. И дождь, который льется вниз, влажный и холодный, абсолютно не похож на хлопья пепла, что жгли ему глаза, когда попадали на лицо.       Кайя хочет притормозить, хочет ощутить зеленую-зеленую траву между пальцами ног и пригнуться, чтобы посмотреть на маленьких червяков, выползших из сырой почвы, но рука отца на плече напряжена и тяжела.       Они останавливаются на обочине грунтовой дороги, и отец Кайи садится напротив него на корточки, чтобы стать вровень с его ростом.       — Кайя, — говорит он и обнимает сына. Кайя знает, что его время вышло.       Его отец никогда не был слишком ласковым, как его мать, что обнимала его, целовала в лицо и гладила по волосам. Кайя стоит, замерев, а отец крепче обнимает его.       — Кайя, — вздыхает отец, а затем произносит. — Мой мальчик.       Он больше никогда его не увидит.       Его отец отпускает, в последний раз смотрит на Кайю и уходит. Кайя смотрит ему вслед, пока высокая фигура не растворяется в темноте леса, а затем…       БАХ!       Молния.       Деревья вспыхивают и загораются, а потом огонь медленно тухнет под ливнем. Гром все еще гремит в ушах Кайи, когда он кричит:       — Папа!..       Он не хочет этого, никогда не хотел. Дождь холодный и щиплет его кожу, трава впивается в ступни, а промокшая одежда прилипает к телу как вторая, тяжелая кожа. Там, на обочине грязной дороги, он стоит, в темноте, на холоде, один. Он стоит там, пока его ноги не начинают болеть, неподвижный, ожидая момента, когда боги поймут, что он тоже грешник, сбежавший из тюрьмы, тоже заслуживающий наказания. Его ступни болят, а босые пальцы ног медленно немеют, но он все равно стоит. В конце концов, страдание — это все, что он знает.       И вот грохочет мимо экипаж, он останавливается, и оттуда выходит человек с рыжими, огненно-рыжими волосами.       — Здравствуй, мальчик, — говорит мужчина. — Что ты делаешь здесь, в такую бурю? Где твои родители?       Кайя знает, что ему нужно делать. Он открывает рот, и ложь льется с его губ, словно яд, просачивающийся из зубов змеи. Он говорит:       — Я жду. Мой папа скоро вернется. Он сказал, что вернется.       — Пойдем со мной, мальчик, — мягко и тепло произносит рыжеволосый. — Пока буря не уляжется. после этого мы можем поискать твоего отца.       «Мой отец умер», — хочет произнести он. Кайя чувствует тяжесть рук отца, те самые первые и последние его объятья.       «Мой мальчик…»

***

      Лицо прижато к земле, последние вздохи Кайи — это хрипы боли, когда он думает про себя: «Ах, я еще не закончил отчет о попытке вторжения хиличурла, и я обещал Кри помочь научить ее дикого друга-волка читать и писать», а потом, наконец: «Мама, папа, дядя Дайнслейф... Достаточно ли хорошо я мечтал?»       Но голос, гулкий и протяжный, вдруг произносит:       — Тот, кто еще не завершил свои мирские дела, Кайя Альберих, тот, кто вырос с истерзанной войной, безбожной стране, ты, чья жизнь была битвой, хочешь ли заключить контракт?       — Кайя, — однажды сказала его мать, поцеловав его в лоб. — Наш народ когда-то танцевал перед жертвернным алтарем, мы когда-то были в состоянии услышать откровения от Селестии... Разве справедливо, что мы никогда больше не услышим голос божества?..       Сама земля, медленная, терпеливая, что существует всегда и сейчас, грохочет и движется.       Кайя Альберих проходит через парадные ворота Мондштадта, устало и весело приветствует охранников у стен:       — Вы поздно вернулись, капитан Кайя, — говорит Лоуренс. Кайя усмехается:       — Ничего не поделать, для главных героев опоздания всегда будут в моде. И они смеются. Все закончится через семь дней.