Доули

Се Лянь медленным шагом приближается к Тунлу. Перешагивает без прежней натуги барьер. Вспоминает, как он дался им в первый раз. Ему и Хуа Чену, в облике ребёнка… Это место вызывает много мыслей. Воспоминаний. Они снова рядом, будто идут бок о бок. Противоречивые впечатления так и не дают понять, как он относится к ним. К этому месту. Это место, где он впервые по-настоящему обрёл Хуа Чена. Узнал правду о нём. Узнал, чьей верой был ещё жив, и чьими стараниями — бесчисленное множество раз не-умер. Место, где в третий раз его потерял. Его, и… Му Цина. Здесь он избавился от своего страха перед Бай Усянем, осознавая его не-всесилие. Отпустил ярость к нему, понимая, насколько запутавшимся он был. Они оба в своё время были. Понял его ярость и его одиночество. [Хотя раны, им нанесённые, всё ещё то и дело норовят раскрыться] Злость уступила место…нет, не прощению. Усталости. Всеобъемлющей усталости в какой-то момент даже безразличию. Он передал Безли-…Цзюнь…не так. Всё не то. Принца Уюна передал в руки его старого друга, и решил, что всё закончилось. Его заточат под горой, применят все силы, способные его сдержать, найдут нового Владыку, заново отстроят столицу. Истребят постепенно порождения ненависти и обиды Безликого Бая, родившиеся из Печи, восстановят недостающие места в небесном пантеоне. Поселятся в крохотном домике под сенью клёнов — ну или же в Призрачном городе, не столь важно. И будут вместе, в своём «долго и счастливо», в которое Се Лянь верил до сих пор. [Просто знал что до этого ещё нужно очень хорошо постараться] И никогда больше об этом не вспомнят. Так он думал. А затем — получил короткую, сухую записку от Мэй Нянцина, почти официальную, проделавшую путь от самой Тунлу, с просьбой приехать. И вот — Се Лянь пробирается через обгоревший после извержения вулкана лес. Дальше будет только труднее. Дальше — бесчисленные наплывы застывшей магмы. Бесчисленные воспоминания. Об этом пути наверх, о тех, кто был с ним на этой дороге. Сколько же времени прошло? Полтора года, подсчитывает принц. А память всё так же свежа. Свежо воспоминание об ощущении пустоты, когда он понял, что на этой горе его оставили двое из тех, кто был с ним всю его жизнь. Один — на какое-то время, с обещанием вернуться. А другой — навсегда. Без прощания, лишь с горько-сладкой последней исповедью. И это всё ещё больно. В тот момент многое, что он считал правдой, пошатнулось. Весь его мир перевернулся. Му Цин, новообретённый, больше готовый открыться, и то, что было с ним. Оно выбило землю из-под ног, окончательно лишило опоры. Все постоянства, о которых он знал, оказались ложными. Он словно годами — веками! — жил в плотном коконе изо лжи. Его благодетель и его мучитель оказались одной и той же незримой силой, что контролировала всю его жизнь, каждый осознанный и неосознанный шаг. Бог и демон в одном лице. Как ни смешно, он был и тем, и другим. А наставник, которому он доверял, которого не надеялся встретить — был тем, кто жил в крохотном домике у места его заточения, и, не нуждаясь в воде и еде, часы, дни проводил в разговорах с тем, кого Се Лянь думал, не сможет простить, кого не должен был прощать. [Но был от этого в двух шагах.] Вот и домишко. Пристроился у самого подножия горы, на относительно ровном (не без участия духовных сил) участке. Без дымка над трубой, без огоньков в оконцах — но Се Лянь знает, что его ждут. Вершину укрыл тонкий слой снега. Тунлу лишь недавно окончательно остыла после извержения, и постепенно принималась заново наращивать снежные толщи на своих пиках. Принц с удивлением опознаёт в сероватых хлопьях, лежащих на окружающих предметах, не что иное, как пепел. Но — где-то сквозь его слой пробиваются зелёные ростки. Мелкими пятнами, тут и там, выползает робкая зелень из-под земли. Даже здесь, в сожжённом тысячи раз королевстве призраков и озлобленных на весь мир духов, они ищут способы жить. Пройдёт ещё несколько лет, и здесь расцветёт буйным светом весна… Принц присаживается на колени, завидев очередной слабеющий росток. Смялись лепестки, грустно опустились к земле листья. Пальцами он слегка подхватывает цветок под чашечкой, и осторожным дуновением возвращает его к жизни. И тот расцветает снова, расправляя увядшие мелкие листки. И не успев выпрямиться, слышит, как скрипят дверные петли в десятке шагов от него. Как раздаются шаги. Слышит знакомый-незнакомый-родной голос, на который даже не успевает обернуться. — Ваше Высочество. Опираясь на колени ладонями, принц выпрямляется, вставая с корточек. Кивает. — Наставник, — на секунду задумывается, прежде чем поклониться. Церемонно, по всем правилам. И теперь, в отличие от времён обучения, склоняет в почтении голову. Восемь веков, восстание и война заставили её склониться силой. Советник издаёт неопределённый звук, будто бы отшатывается на шаг назад. У обоих щемит сердце от того, как это похоже и непохоже на прошлое. [У принца — от воспоминания дней самосовершенствования на Тайцан. У советника — от схожести его с ним.] Се Лянь слышит запинку в голосе Мэй Нянцина, когда тот произносит ещё раз: — Ваше Высочество…- и лишь тогда поднимает голову, чтобы увидеть его силуэт, уже направляющийся в сторону дома, приглашающий войти. В домике ещё более ничтожно мало вещей, чем принц мог себе представить. Стопка с одеждой на скамье вдоль стены, судя по всему, служащая ещё и подушкой, задвинутые в угол и нетронутые уже давно — успели покрыться слоем пыли — доска и фишки для маджонга. Пустые оболочки недвижно сидят там же. И — никакой посуды. Запас дров в углу, абсолютно чистая, скорее всего, нетронутая с момента постройки печь. Талисманы стопкой на крохотном столике. Преимущественно ослабляющие накопленную в пространстве и предметах ярость и обиду. Ясно зато, чем советник занимался, кроме как игрой с оболочками и разговорами с Цзюнь У. Хотя…вид запылённой доски необъяснимым образом удручает. Тревожит. Ощущение неправильности делает скачок вверх, как и пульс, когда он видит собственную шляпу висящей на стене. Взгляд так и остаётся прикованным к ней, когда Се Лянь проходит вглубь жилища, усаживается на предложенное место. Он почти не видит движений советника, пока тот убирает на столе киноварь и разбросанные талисманы, и с трудом заставляет себя перестать пялиться и перевести взгляд на наставника, предлагающего чай. Похоже, будто бы оба ищут, чем занять руки. Принц — теребя распустившуюся ниточку на краю рукава, Мэй Нянцин — в попытке оказать какое-то гостеприимство. Се Лянь соглашается на предложение выпить чаю, просто чтобы наконец найти возможность завести разговор. Будто бывший учитель выдавливает слова с трудом, и теперь ему нужно время за непринуждённой беседой, чтобы разговориться. Чем бы ни было то, о чём он хотел поговорить…это затребует от них обоих больших затрат моральных сил. Принц роняет фразу о том, что действительно было бы здорово согреться чашкой чая, и — вдруг ощущает, насколько здесь холодно. Ветра нет, но промозглый, постоянный, стоячий холод пробирается сквозь даосские одеяния. Зябнут пальцы. Так холодно бывает разве что в погребе. В подземелье. В пещере. Но не в месте, где живой человек находится настолько долго. Ощущение поломанности, нереальности происходящего достигает пика, когда Мэй Нянцин берёт из стопки талисманов нижний и с его помощью согревает воду для чая в небольшом котелке, а затем долго отмывает две пиалы. Одну — от киновари, другую — от засохшей туши. И всё — в молчании. Как будто здесь и нет гостя. Все движения — механические, просто с «надо», без конечной цели и желания достичь результата. Будто он опустошён до глубины души. Человек, которого он знал почти всю сознательную жизнь, жил с тёплой памятью о нём, незримо, непонятно изменился, и это напрягало ещё сильнее, чем молчание, стоящее в хижине. Се Лянь обнаруживает за собой, что все те полторы палочки благовоний, что он находится здесь, его пальцы не перестают прокручивать кольцо на шее. Или это началось ещё раньше? С самого момента, как он ступил на территорию бывшего Уюна? Он решается заговорить лишь к моменту, когда на крохотный столик ставят тщательно отмытые пиалы, но его опережает советник. Проследив цепким — как прежде — взглядом за движениями руки принца, он бросает: — А где же ваш…этот юнец, Хуа Чен… Сан Лан? Или как вы его там величаете? — Остался дома, — кивает в благодарность за чай принц. Поднимает пиалу, едва не обжигая пальцы о края. Но едва пригубив, сразу же ставит на стол. Следит за наставником, что невозмутимо, явно не чувствуя ни вкуса, ни температуры, глотает адское варево, разлитое по чашкам. Хотя на слове «дома» его лицо по привычке морщится. Се Лянь осознаёт, что мог бы сказать «в Призрачном городе» уже слишком поздно. Эти слова так легко прижились в речи…и от этого на секунду становится теплее. Решение не брать с собой Хуа Чена принц принял самостоятельно. Скрепя сердце, но принял. Просто зная, что так будет правильнее. Наитием, а не логикой. И тот согласился без пререканий. Пусть и не после слов о том, что принц вернётся к вечеру. — Я сказал, что вы не будете слишком рады его появлению. И, судя по всему, был прав, — добавляет Се Лянь. — Этот малец просто не вызывает у меня доверия. Но, если вы зовёте место, где живёте вместе, домом…наверное, всё в порядке. Принц почти уверен в том, что следующей фразой было бы что-то вроде «но если он сделает вам больно — я предупреждал», если бы наставник не оборвал сам себя, снова поднося ко рту пиалу с чаем, показывая, что тема закрыта. — И всё же, советник. Разве вы звали меня сюда только для того, чтобы обсуждать мой жизненный выбор? — Пожалей хоть ты старого человека — я пытаюсь собраться! — первую фразу произносят с ворчанием, чуть ли не бормоча, вторую же скорее бросают, с нажимом и едва не срываясь на крик. Узнавая прежнего наставника, Се Лянь сжимает губы, готовясь слушать. Мысленно подготавливает себя к любому известию, что может поведать ему наставник. Но — это отказывается превыше всех его ожиданий: — Он…развеялся. И оба знают, о ком идёт речь. Но принц всё равно глуповато переспрашивает, задерживая дыхание неосознанно: — Цзюнь У? Советник молчит с минуту, прежде чем невпопад отвечает: — Да как хотите зовите… — Когда это случилось? — сразу же проговаривает Се Лянь. Тяжело. Жёстко. По неизвестной причине он чувствует себя…пустым. И неожиданно усталым. Раньше он был бы рад, если бы Безликий Бай, кошмар его молодых лет, перестал существовать. Раньше впал бы в неверие, ощутил бы скорбь и потерю, узнай, что Цзюнь У, в какой-то период жизни напоминавший отца, погиб. А сейчас, когда этот человек, соединивший в себе обоих…он не знал, что и чувствовать. — Неделю назад. — Почему вы раньше не сказали?! Не написали?! — выпаливает он, подаётся вперёд — и сразу же остывает, понимая, что это прозвучало слишком негодующе. [Слишком негодующе для того, кому всё равно] И сам осознаёт: а зачем? Что ему дало бы это известие? Какая разница? Что он застал бы, даже окажись он тут через минуту после этого, сразу же из Призрачного города переместившись сюда? Через час? Ничего бы не изменилось. И что сделал бы, если бы попал сюда раньше? За час? За день? Разве стал бы сопротивляться, удерживать? Давать ещё поводы жить тому, кто своим существованием только мучает себя и других? Да и…разве смог бы? — Накануне мы очень долго разговаривали. Почти как раньше. В какой-то момент мне даже казалось, он…засмеётся? А потом всё пошло прахом. Я наговорил много того, чего не должен был. А наутро его там уже не было. И предмет, где он хранил свой прах…распался в моих руках. Стражники мне не поверили. Подозревали, что он принял моё обличие, стоило им ослабить бдительность. Всё из-за моего поступка. Не увидев его внутри, я… в аффекте разрушил магическое поле, и когда мигом протрезвевшие охранники туда примчались, уже был внутри. Вот они и посчитали, что мы оба искали всё это время способ разрушить их поле — а оно и так максимально простое! Принц хмурится, сжимая кулаки, уже догадываясь об ответе: — Почему на Небеса ни о чём не доложили? — Стражники считали, что вы непременно отчитаете, накажете или вообще можете изгнать их за такую оплошность. Подумать только, пьянствующие младшие служащие!.. это пятно никогда не отмылось бы с их репутации, поэтому они решили, что просто заточат меня здесь и будут считать, что Безликий Бай пойман, так же, как и раньше. Особенно это пытались скрыть от вас. Вы ведь, поговаривают, скоро станете новым Владыкой!.. Он слышит там горькую усмешку, и это выбивает из колеи. — Чт-.Какого-.? Советник! Прошу вас! Не об этом сейчас!.. — Как скажете, Ваше Высочество. — Как же вы всё же отправили это письмо? — На уговоры как раз и потратил большую часть недели, доказывая, что не сбегу. Даже пока я писал его, трое из них стояли надо мной, и трижды заставили переписать, считая его текст двусмысленным. Только из-за вашего присутствия здесь и убрались от дверей хижины, считая вас для этого достаточно сильным. А-ля, победил один раз, победит и второй. Казалось, советник просто пересказывал всё случившееся, не заботясь о полезности или бесполезности информации. — А ещё в месте его заточения была… ваша доули. Советник медленно встаёт из-за стола. Снимает шляпу со стены. Се Лянь, словно оцепенев, наблюдает за ним, избегая смотреть в лицо. Смотреть на боль наставника почти физически неуютно. Он оживший вдруг образ из его детства, почти буквально восставший из пепла, не может быть таким. Но…он уже такой. Вместо того, чтобы протянуть шляпу принцу, Мэй Нянцин принимается переминать её в руках. Садится снова рядом и, словно делал так уже бесчисленное множество раз, начинает перебирать бамбуковые волокна. Доули отзывается тихим шелестом, и это единственный звук кроме их голосов, что тут раздаётся. Здесь нет людей, что могли бы гомонить за окнами, ни животных, что перекликались бы на сто голосов из леса, ни деревьев, шумевших бы листвой. Это место — мёртвое. И только один он, Мэй Нянцин, тут. Один уже множество дней. Он единственный, кто сможет поднять из праха города. Разбить сады и высадить деревья, новые проложить дороги. Снова сделать это место живым. Се Лянь замечает, что шляпа истёрта по краям, будто кто-то носил её много дней. Или же…как будто чьи-то беспокойные пальцы раз за разом проходились по сплетениям бамбуковых волокон. — Он не расставался с ней. Ни на секунду. Какое особое значение она имела для вас обоих, я знать не могу, но…может, вы могли бы мне рассказать? Он кажется почти беззащитным, таким простым, сбросив свою напускную старость, всё невзаправдашнее раздражение. Похожий лишь на простого юношу, такой нерешительный в своей просьбе. Будто не он учил этого мальца перед ним с самых ранних лет, а наоборот. «Он скорбит по нему» — вдруг осознаёт принц. Слишком отчётливо. Он не был для него Цзюнь У, Белым Бедствием или кем-либо ещё. Злом или благодетелью, богом или дьяволом. Он был его другом. Он, Мэй Нянцин, единственный видел в нём обозлившегося на весь мир из-за собственной боли юношу. Единственный видел в нём наследного принца Уюна, своё неизменное «Ваше Высочество», как звал его даже в Тунлу, там!..видел только его, а не внешнюю оболочку и прежние поступки, и его нынешний статус, делающий его вселенским злом. Советник выжидающе молчит, не торопит. Лишь шелестит краем доули, занимающей почти всю поверхность стола. И — Се Лянь кивает, неожиданно для самого себя, осознанно соглашаясь разворошить самую тёмную часть своего прошлого. — До какого момента вам известны детали? — Очень спутанно, со слухов и домыслов. Лишь знаю, что вы вознеслись и сразу же пали, поколотив с десяток небесных чиновников. — Ох…тогда, наверное, придётся с самого начала…- вздыхает принц, поджимая губы. И действительно начинает рассказывать. О судьбе своих родителей, о попытках воровства и уличного заработка. О размолвке с Му Цином [советник морщится ещё раз] разъединившей их — просто чтобы рассказать, почему остался один к концу. Молчит о конфликте из-за земель для самосовершенствования. Не сможет больше говорить о нём так, будто ничего не случилось. Рассказывает — путано, сбивчиво. Часто затихает, чтобы собраться с мыслями. С силами. Чтобы облечь в слова то, что думал, что чувствовал тогда. Всё, что пережил в самые отвратительные минуты своей жизни, всё, что так долго и так глубоко прятал внутри себя и пытался безуспешно забыть. По собственной воле тревожа старую рану. Прошло уже восемьсот лет, и, наверное, минёт столько же, прежде чем она затянется корочкой шрама. Душа-то — не тело, каждый раз восстанавливаемое божественной силой до первозданной чистоты…её уже ничем не вернуть к началу. Но — его сердце ещё бьётся, а разум остаётся ясным. А значит он может продолжать идти вперёд, опираясь на тайную или явную поддержку тех, кому неведомым образом оказался дорог. И он продолжал идти. Двигаясь всё дальше в своём рассказе, неосознанно перескакивая с темы на тему, всё удаляясь от главного. От момента, когда у него появилась эта доули. Та лежит между ними — такой незначительный предмет с таким огромным сакральным значением. Она истерзана чьими-то беспокойными руками, будто издаёт успокаивающий сочувственный шёпот, кажется почти живой. Словно бы сама стала духовным оружием или чем-то подобным. Так же, как и Жое, впитавшая его и его родителей отчаяние. Се Лянь противится этому ощущению. В шляпе ни грана духовной силы. Всего лишь наваждение… И лишь его преодолев, он понимает: он не хочет рассказывать, как дорогой советнику человек причинял его ученику боль, не хочет говорить об их битве, цитируя его чуть ли не садистски-радостные слова. В каждую фразу, сказанную о нём, просочится ненависть. Снова выдыхает, выравнивая задержанное было дыхание, заставляя себя сохранять спокойный ритм. От застарелой горечи — и дело не в глотке чая — сводит горло. В какой уже раз за вечер он давит подступающие слёзы? Непрошенные. Непонятные. Идя сюда, он считал, что оставил всё в прошлом. Что наконец может жить спокойно, не прячась от миражей, не просыпаясь в холодном поту от снов с одной и той же маячащей на периферии сознания половинчатой маской. Думал, что сможет отпустить. Забыть хотя бы. Отодвинуть подальше, больше не вспоминая. Но _нет_! Ему всё ещё слишком не всё равно, ведь невыплаканные слёзы так и стоят в горле. Моментами кажется, будто он скажет ещё слово — и они прольются. Потому — ещё один длинный гулкий выдох и пара секунд молчания. Советник так и не собирается торопить. Будто Се Лянь рассказывает для самого себя, и оба сидят, погружённые каждый в свои мысли. Но принц в какой-то момент осознаёт, насколько сильно изменился. Насколько он другой человек, нежели тогда. Лишь через этот разговор может кое-какие вещи для себя прояснить. То, что раньше он ни за что не принял бы, лишь впал бы в жгучее негодование, сейчас воспринимается как прописные истины. Как жаль, что для этих осознаний понадобилось потерять всё, а для того, чтобы понять людей, их алчность, равнодушие, страх и эгоизм — пробыть с ними теснее, чем любой правитель мог бы пожелать. Но — наставник слушает, внимательно, цепко. Многое подмечая и сравнивая. Поэтому стоит молчанию в очередной раз затянуться, он поднимает взгляд. Молчит, ощупывая погасшими глазами. И рассказ продолжается. Ещё более сухой и обрывистый, чем раньше. О трёх днях, оставшимся до вспышки поветрия, о человеке с корзиной риса. Об их разговорах и ругани. Заставляя себя не умолчать ни о чём. — Эта доули…она, наверное, как вещественное доказательство того, что всё-таки найдётся хоть один, кто поможет встать. Что этого будет достаточно. Отчаяния. Надежды. Веры. Мы оба знаем об этом, но тогда он не хотел принимать этот факт, потому-… Се Лянь осекается. «Потому что никто не подал ему руки, когда это было нужно.» Этот вывод так и остаётся невысказанным. -…потому и разъярился. А дальше — тщательно разыгранный спектакль, вам уже известный, с победой «Владыки Цзюнь У» с «демоном». О том, что было дальше, вы знаете. Советник согласно кивает, крепче сжимая пальцы. Глубоко вздыхает. — По слухам, едва вознесшись, всё что вы сделали — это бросились избивать небесных чиновников. По другим версиям — вызвали на бой самого Цзюнь У. Странно, но самой правде не верит никто. — И к лучшему, думаю. Да, я действительно, — усмехается горько, — поколотил несколько небожителей, но тогда это было скорее…мм. Выпустил пар, потому что какая-то часть меня ещё, наверное, была зла на то, что они не помогли мне — нам — в своё время. Но…лишь отчасти. Да и низвергли меня не за это — я вот тут недавно узнал, что Фэн Синь и… Му Цин…дрались с завидной периодичностью…так что вряд-ли за это изгоняют. Я лишь не считал, что заслуживаю этого вознесения. Учитывая тот факт, что я сам же и создал опасность, от которой — не самостоятельно — всех спас…так что это было моей просьбой и моим собственным выбором. Тогда же появилась и вторая окова, запечатывающая удачу. Се Лянь сдерживает желание потянуться к пустующему месту на шее, непривычно белой. Наверняка поэтому Хуа Чен так стремился оставить там свой след… — Её тоже вы в вашем понимании оказались недостойны? Вашей удачи? — Лучше шансы, которые я отбирал у других, вернутся к ним. Я и так прожил достаточно долго, будучи счастливым, со своей удачей и радостью. Семнадцать лет, шутка ли… — И за них — восемьсот лет страданий, — припечатывает советник. Его голос неожиданно твёрд и пробирает до дрожи. — Вы всё ещё считаете, что так поступить с собой было правильным? Се Лянь молчит. Советник привстаёт, ещё раз с нажимом повторяя: — Вы считаете, это было правильным? — Я думаю, что нет верных или неверных решений. Есть только те, которые нас к чему-то ведут, — с каждым сказанным словом голос принца становится твёрже. Увереннее. Будто он стал прежним, семнадцатилетним собой, но с грузом многолетней мудрости за плечами. С прежней уверенностью для того, чтобы заявлять о себе, и с нынешним рассудком для того, чтобы этого не делать. — Есть только те решения, которые мы посчитали нужным принять. Выбор. Право что-то решать самому, а не безвольно, плывя по течению, прикрываться волей небес. Мой выбор приведёт меня к боли — значит эта боль должна чему-то меня научить. Даже если это будет разбиванием головы о стену. Мэй Нянцин содрогается. Нарочно или случайно, Се Лянь использовал именно эти слова, напоминая наставнику о той ужасающей картине. Лицо принца, искажённое в ярости, и его, Нянцина, ученика — в потёках крови, вбиваемое в стену. И крик: «Нет, я не изменюсь! НИ ЗА ЧТО, НИКОГДА НЕ ИЗМЕНЮСЬ!» Спина Его Высочества прямая, осанка — такая же, как и прежде. Только свет в глазах — так похож и так непохож на него. На то, чем он мог бы быть. — Я хотел бы никогда не сожалеть о сделанном выборе, о том, что пошёл по какой-то из возможных дорог. Скорее не вижу смысла оборачиваться назад, сожалея об этом. Да и мне никогда не узнать, что было бы, пойди я по другой дороге. Тогда не лучше ли смотреть под ноги внимательнее? К концу речи Се Лянь легонько улыбается, и — Мэй Нянцин дивится не-сходству двух этих душ. — Простите меня, Ваше Высочество, — вдруг проговаривает советник. И теперь уже настаёт черёд принца выжидающе молчать. Он грациозно чуть приподнимает брови и ждёт, слушает. — Я думал, что вы похожи. Считал, что, может, смогу вас уберечь. Но лишь гнался за теми днями в прошлом, стремясь их воссоздать, лишь чтобы заглушить тоску. Это было словно те пустые оболочки — лишь выглядят, но не являются… Кивок. Молчаливый призыв продолжать. — Но теперь я понимаю… Вы совершенно другой человек. Никогда я не забуду его слова «Я всегда был один! Я могу быть один!»…И вы, тот, кто смог не потерять веру в то, что вас смогли бы спасти. Веру в людей. Даже сейчас, спустя стольких нанесённых вам ран, о которых я не имею ни малейшего понятия, вы стоите передо мной всё таким же открытым, готовым отдавать себя. Вы не дали себя изменить. Это невероятно. И…просто прекрасно. Советник встаёт из-за стола, держа в руках шляпу, и Се Лянь поднимается следом. И — в этот раз доули протягивают ему. — Возвращаю её вам. Она здорово нам помогла. Нам. Ему, и Уюну. Принцу, который так же выбрал себе имя, созвучное с названием его государства. Принц замирает, не в силах произнести ни слова. — В конце концов, ему она больше не нужна… И с этой фразой сердце возобновляет свой бег. Он сжимает бывшего наставника в объятиях, забыв обо всех ограничениях и приличиях, какие ещё могли остаться. — Наставник…мне…мне так вас не хватает…вас, и, и… — Мне жаль, что так случилось с вашими родителями, — искренне проговаривает Мэй Нянцин. Он знает, что этот ребёнок так никогда и не сможет назвать их «мамой» и «папой», как и то, что ещё долго не будет признавать собственный страх и боль. Жизнь, возложенная с самого детства на алтарь общего блага, блага страны, без права выбора. Без слов «мне страшно», «я устал», «мне больно», «помогите мне», «спасите меня». И сейчас он лишился ещё одной связи со своими спокойными временами, потеряв новообретённого друга. Множество мыслей вертится в голове советника, пока он некрепко удерживает в объятиях трясущуюся спину, и — сам едва замечает, как отпускает стекать по щекам случайные скупые капли. И едва принц отстраняется — видит перед собой полузабытое лицо с появляющейся сеткой морщин и ранней сединой. Лицо наставника, такого, каким он знал его давным-давно. Проходит время, прежде чем они выходят за дверь хижины. Скрипят несмазанные петли. Се Лянь позволяет себе поёжиться от холода, и пытается не тереть лицо краем рукава. Мэй Нянцин понимающе не смотрит в его сторону, вернув себе прежний облик юноши. «Ну, ну…я же не ваш «Сань Лан», чтобы вот так…» — ворчал он тогда, пряча смущение. Но не отталкивал. «Спасибо.» На территорию Уюна медленно опускается снег. Тонкий слой его уже укрыл сухую голую землю, припорошил крышу домика, лёг на ветки иссохших деревьев. Теперь они шли вдвоём. На голове принца снова сидела бамбуковая шляпа. Надвигался холод. Сгущались ранние сумерки. — Вам легче? — спрашивает советник. — Да, — коротко и просто отвечает Се Лянь. Стало действительно легче. Они какое-то время идут в тишине. — Советник, вам…н-не холодно? — Я всё ещё небожитель, Ваше Высочество, хоть уже и старый. Мне это не страшно. Можете не волноваться на мой счёт. Се Лянь вспоминает чашки: в туши, которой было написано письмо, и в киновари. Ею были нарисованы многочисленные талисманы. Вспоминает о холодной печи и отсутствии какой-либо пищи в хижине. Пазл складывается. — А…угу. А, всё хочу спросить. Как давно вы не достаёте маджонг? — Ровно неделю. Сомневаюсь, что смогу взять его в руки снова. С того дня, как Уюн рассеялся, он не мог делать ничего, кроме как теребить волокна бамбуковой шляпы, медитировать, и рисовать талисманы, изгоняющие зло. А стражники, скрывающие свою оплошность, не давали даже выйти наружу… Едва они приблизились к границе Тунлу, советник вдруг стал выглядеть так, будто готов попрощаться. — Тут…я должен вернуться. — Вы не пойдёте? — Я не смогу. — Хм… Я думаю, раз уж я тут, я смогу снять с вас обвинения, а пока они будут вынуждены пропустить вас через своё магическое- — Ох, нет-нет. Никаких полей нет. — Ох? — принц выглядит удивлённым. — Это по моей собственной воле. Я просто ещё должен остаться здесь. Есть некоторые дела, которые мне нужно здесь закончить. Всё же… Уюн ещё полон нерассеянной человеческой ярости, а птицы и звери отказываются селиться тут. Вот, видите? — советник указывает на ястреба, кружащего в небе лишь за несколько ли от незримой границы, будто не смел приблизиться. Мэй Нянцин мягко улыбнулся, отпуская руку. — Давно я не видел птиц. Он…красив. Какое-то время понаблюдав за птицей, Се Лянь всё же обращается к бывшему наставнику: — А…что же потом? Когда вы всё закончите? «И насколько долго это добровольное заточение может продлиться?» — Я приведу это место в порядок, а затем отправлюсь искать его. Принц на секунду казался выбитым из колеи. — Я думаю, он должен переродиться скоро. Скорее…знаю, вот и всё. И к моменту, когда я буду готов уйти отсюда, он как раз достигнет совершеннолетия. — И что же? К-когда вы найдёте его, что тогда? — Буду оберегать его. Жить рядом с ним. Стареть рядом с ним. Пойду с ним по любому пути, который он выберет. Так, как всегда мечтал. И до…и после. А затем — он умрёт, а я останусь. Чтобы снова найти его и снова быть с ним. Во рту у принца вдруг сухо, как в пустыне, когда он наконец спрашивает: — Разве погибший бог…может переродиться? — Да. Без прежних сил и воспоминаний, но с прежней душой. Думаю, я смогу создать что-нибудь, что поможет мне искать его, вроде компаса, себе в подспорье. Этим и живу последние дни… — А… — теперь, он, скорее, ошёломлён, ошарашен до глубины души. Не значит ли это…? — Ну, и если вдруг встречу вашего друга, обязательно вас оповещу. — К-какого…д-друга? Се Лянь не верит, отчего-то чувствуя обморочную слабость в коленях. Наставник лишь закатывает глаза. И — принца пробивает на смех, от которого хочется плакать. И он смеётся до слёз, как не смеялся уже давно. Вроде бы горько, но внутри расправился комок сычуаньской бумаги. Надежда, — смутно опознаёт он. — Спасибо вам, наставник, — ещё раз проговаривает принц с улыбкой. — Ваш пароль остался прежним, Ваше Высочество? Принц кивает, и оба они расплываются в улыбках, как шаловливые мальчишки. — Повтори сутру этики тысячи раз. И почему-то наставник тоже смеётся до слёз. И затем, мягко кивнув, разворачивается, и медленным шагом уходит прочь, скрываясь в хлопьях усиливающегося снега. Принц кланяется ему в спину, даже если этого никто не увидит, а после достаёт из-за пазухи резные кости. Сегодня вечером ему будет чем порадовать Фэн Синя.