старый пёс.

«но холодели руки текла нева расстёгивались брюки путались слова».

у олега длинные пальцы — это хорошо. подходит, чтобы… чтобы что? обычно во всем получается найти плюсы — плюсов, кажется, не предвидится. мало плюсов в том, что даже при «красивоэстетичносек…нет» не получается связать между собой несколько одуванчиков. это базовое умение для человека, растущего во дворах. торговля куличиками и цветочными украшениями за листики растущей рядом повявшей березы. становится скучно гонять мяч на коробке — приходится идти развлекаться к девчонкам, которые постоянно зовут. придти к девчонкам — привилегия, данная двум тугим косичкам и фантомному желанию быть как отец (позвать в кусты и попросить поднять юбку). снисходительность — я здесь только потому, что у меня появилось пять свободных минут. сейчас вова сбегает за водой к воспиталке, и я снова уйду. в восемнадцать лет странно понимать, что девочек над ними всеми возвышала одна единственная привилегия — привилегия детства. тогда хотелось нацарапать на стене беседки взросло-странное «хуй» камнем, ведущим белые, почти как шрамы, линии. теперь — пойти поиграть в магазин. менять жёлуди на песок в перспективе социализации всяко полезней, чем менять неосторожные новые слова на выговоры воспиталки и слёзы ужаса-одиночества в пустом изоляторе. глядишь и нос тогда не был бы так мужественно сломан и не вправлен обратно. вика говорила — олег, тебе надо к врачу. костик сказал — к ней только лохи ходят, ты что хочешь, чтобы у кастелянши пропал ключ, а потом был найден под твоей подушкой? ты это, блять, олежа, прекращай, это не по-мужски, хорош ныть, тебе на самом деле не больно. не смей отбиваться от коллектива. не смей — серёжа хватает за запястья и, так и не дав потрогать опухшую переносицу, прикладывает пакет с ворованным из столовки льдом. серёжа больше молчит — олег ещё не знает как выражать эмоции, не то что понимать у других, поэтому — кажется, ему все равно. это все стандартно и от дружбы по несчастью. проблема в том, что олегу тогда было больно. олегу больно и сейчас — криво сросшийся нос иногда фантомно саднит и не даёт нормально дышать по ночам. зато, блять, мужик. блять, ты нихера не мужик, отец бы тебя убил — у олега опять невовремя закладывает нос, потому что не хватает воздуха на целоваться. вести пальцами четкую, острую, совсем не женскую линию челюсти странно и почему-то очень приятно. олегу пятнадцать, когда он впервые слышит как серёжа тихо матерится, пытаясь расстегнуть ремень. а ещё — тоже впервые — как он сдавленно стонет сквозь зубы. стены в учебной комнате картонные — костик ржёт своим «вы че трахались» и тут же получает в нос. но костик почему-то в медпункт идет. оказывается, что перелома нет. олегу хочется сломать за свою детскую доверчивость и неправильно сросшиеся кости — ты мне, блять, напиздел. серёжа касается губами горбинки на носу, чуть улыбаясь — «ты похож на какого-нибудь античного философа или на этих твоих из рок-клуба», и олегу кажется, что быть пидором не так страшно, как ходить в медпункт. тань-геннадьевна будет выговаривать за сломанный нос и ответственность за детские души перед государством часа два, а серёжа почему-то за это же любит. любит –? олег выстукивает немой вопрос вселенной азбукой морзе на дереве пока курит, сбежав ночью за территорию. это странно и непонятно. это — как-то. как-то как будто не так. разбить нос было понятно и просто. а вот если подойти и обнять — что? что — почему мне приятно в груди и у меня стояк? учиться олегу, если честно, никогда и ни в чем не нравилось. уже тогда казалось — сложно, не потяну. сейчас — тем более. сложно — как у севкабеля с этими одуванчиками. пальцы путаются и делают совсем не то, что должны. должны — вот тут протянуть, тут добавить цветок, а получается какая-то ёбань. надо было дружить с девчонками, а не пробовать на них непонятное слово «шлюха» и «трахаться», все равно не сработало. — не мучай растения, они ни в чем не виноваты, — серёжа лениво привстает на локтях, выглядывая из тени деревьев. — дай покажу. у него тонкие пальцы и шея в понятных всем синяках — они трахаются в пустой душевой, от которой сперли ключ ещё три года назад, и серёжа, только узнавший списки зачисления, вдруг просит — укуси. олег целует. потому что теперь понимает. теперь — уже не важно кто и что скажет, потому что ещё немного, и нас здесь не будет. костик может хоть директрисе рассказать, что «вот эти» снова нарушили правила, только теперь точно по-крупному. это всего лишь отпечаток взросления и собственного превосходства — смотрите что мне позволено, завидуйте. олег, если честно, и сам завидует. ну, тому, что серёже не все равно. серёжа видит в этом собственное величие, необычную исключительность — я не такой. олег видит только секс, и от этого в преддверии зачисления тошно — была своя романтика в том, чтобы дрочить друг другу ночью, а потом, загадочно улыбаясь урывками, собираться на первый урок. тогда если и хотелось что-то доказать, то было нельзя. теперь почти можно, а уже и не хочется. олег смотрит на сережины пальцы, сплетающие одуванчики между собой — теперь можно сказать, что вот так — сексуально. как-то оно неправильно пошло, когда уже не надо подростково краснеть, пряча глаза — «ты такоооой я кжтся хчу тбя». у серёжи просто вечно холодные пальцы. это надо принять. олег уже неделю на может смотреть в глаза и на вдруг появившуюся странную стать в позвонках — прямо и ровно. с листов а-четыре на него смотрели безликие фамилии, с лица серёжи — безудержная, грызущая кости детдомовской худобы москва. серёжа весной, ещё до экзаменов, у канала грибоедова, успевшего зацвести, морщит нос — это все, олег, такая безвкусная пошлость. вот ты смеялся, смотря псковское порно, а мы оказывается в нем живем. надо сделать все, чтобы отсюда уехать. олег втянул десять лет как заложенным носом воздух — пахло древностью, водой и санкт-петербургом. и стало сложно представить, что он когда-нибудь отсюда уедет. старый пёс петербург встряхивает курчавой головой и утыкается носом в колени. олег чешет за ухом, касаясь древности кирпичей — собаки всегда были лучше людей. потом всю ночь не может уснуть. лучше серёжи? неужели хоть кто-то мог быть лучше, чем он? целовать веснушки можно даже у цветущего речного канала. это же не так важно. важно — внутри. даже если солнце появляется не так часто. собака лает на холода прямо в сердце. олег притягивает колени к груди, накрывшись с головой одеялом. у севкабеля жарко, зато полно одуванчиков. венок буквально потом и может совсем немного кровью, но теперь сверкает яркостью в рыжем — серёжа поправляет пряди волос, чтобы смотрелось красивей. — ты красивый, — и олег как будто его не узнает. наверное, это просто взросление — получить «спасибо» вместо смущенной улыбки. олег смотрит на ярко желтеющий венок в рыжих волосах и собственный терновый впивается куда-то в висок. — и здесь красиво, — правда красиво. сложно представить, что придётся жить там, где не будет воды. серёжа только отмахивается. — пошло. все вокруг. не могу смотреть на то, во что превратили город-герой. это что культурная столица? вот это? олег следит за его рукой, обводящей границы ограждения и невы за ним — да? это же красота в полном ее величественном, если надо — геройском, проявлении. хотя — он сломал нос в дворовой драке, не умеет плести венки и читает комиксы про человека паука — его красота приземлённая. хватает, чтобы податься в москву и трахаться в пустых комнатах, но недостаточно, чтобы понять боттичелли. — я презираю этот питер, — серёжа рывком поднимается на ноги. — не могу дождаться когда уже отсюда уеду. олег смотрит на ровную линию плеч и не может понять. прямая спина закрывает обзор, но если посмотреть за — вокруг разнесется заливистый лай петербурга. — приедем на зимних? серёжа только качает головой — одуванчики рассыпаются по траве. вновь. и так органично — будто вернулись домой. — надеюсь, я сюда никогда не вернусь. олегу хочется под одеяло. прозаичная боль бытия накатывает как будто впервые, съедает непониманием — я всегда считал, что дом — это люди, а не место, потому что дома у меня никогда не было. я всегда считал, что мой дом — это ты. но, если закрыть глаза — мой дом санкт-петербург. и вдвоём в нем становится тесно.

«оттого и сложно смотреть в глаза оттого и прячешь свои хвосты за моей сетчаткой стоит вина за моей виной затерялся ты».