With no hope of finding tomorrow

— Ты приедешь сегодня? — спрятав украшенные бледными пятнами синяков кисти рук в рукавах мягкого светлого свитера, Ци Жун медленно поднялся с кресла. Как бы ему ни хотелось посидеть у камина подольше и никуда не вставать в ближайшую вечность, позволить себе подобную роскошь он всё же не мог. Хуа Чэн молча застёгивал пальто. — Я к тебе обращаюсь! — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, — холодно бросил Хуа Чэн, рукой брезгливо оттолкнув Ци Жуна в сторону от зеркала. Он окинул взглядом собственное отражение и стянул резинку с заплетённых в косу волос. Так намного лучше. — Не приеду. Завтра три года со дня его смерти, не попадайся мне на глаза, пустышка. — Если нужно будет забрать тебя, ты всегда… — дверь хлопнула, — …можешь сказать мне… Ну и уëбывай. Заперев дверь изнутри на все возможные обороты замка, Ци Жун неспешно прошёл на кухню. Он спокойно, не слушая тоскливо ноющее сердце и поток не самых приятных мыслей, открыл дверцу холодильника, достал початую бутылку вина и налил себе большую кружку. — Плевать. Вали куда хочешь, я тебя ненавижу, — дрожащим голосом зашептал молодой человек. По щекам покатились слёзы, одна сорвалась прямо с ресниц и растворилась в полупрозрачном желтоватом напитке. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Ненавижу! Зазвенело стекло, бутылка, уже опустевшая, разбилась о кафель, разлетаясь тысячей красиво переливающихся в гранях осколков. Следом за ней со стола полетела ещё недавно полная сладких вишен красивая стеклянная мисочка. Как же Ци Жун ненавидел свою чёртову жизнь. Началось всё ровно два самых несчастных в его жизни года назад. Тем холодным осенним вечером он только вернулся из Штатов, с трудом сумев выкроить себе отпуск длиною в пару недель. На следующий день он собирался приехать на гору, где уже год покоится его любимый старший брат, принести ему букет белых хризантем и попросить прощения за то, что так долго не мог найти в себе сил приехать сюда. Кто же знал, что в тот день он встретит свою погибель в лице этого давно сошедшего с ума человека? Хуа Чэн околдовал его с первого взгляда. Даже безумно уставшим и разбитым, с погасшими глазами и словно не способными больше на улыбку губами, он был похож на выбравшегося из глубин ада самого прекрасного в мире демона. Бледнокожий, с водопадом красивейших чуть волнистых волос длиною до пояса, с повязкой на глазу, разодетый в чёрную с красными вставками одежду. Он точно был демоном. И он точно не крал сердца, потому что своё Ци Жун отдал добровольно и никогда не потребует обратно. И плевать, что Хуа Чэн всей душой его ненавидит. Ради этого человека Ци Жун бросил работу, продал свою квартиру в Штатах, лишь бы остаться рядом, лишь бы никогда не уехать. Он привязал себя такими крепкими верёвками, какими только смог, а нож, которым эти верёвки можно было перерезать, навсегда выбросил куда-то. Уже сам забыл куда. Ци Жун отдал себя всего. Ци Жун ни на минуту не забывал, что Хуа Чэн любил, любит и будет любить только Се Ляня. *** Утро следующего дня выдалось солнечным и ветреным. Ветер срывал ярко-красные листья с клёнов, кружил их в танце и уносил прочь от родных деревьев, мягко опуская на пылающий багряным золотом ковёр из сотен тысяч таких же листьев. Один листочек неспешно спланировал в руку статуи, которая бережно держала на вытянутой ладони резной мраморный цветочек. Во второй руке она держала меч, выполненный из чёрного мрамора с редкими белыми прожилками. Се Лянь очень любил мечи. Хуа Чэн очень любил Се Ляня. — Здравствуй, гэгэ, — Хуа Чэн мягко смахнул рукой листья и сел перед статуей, облокотившись на ту спиной. — Надеюсь, тебе понравился мой подарок. Я очень старался, когда делал эту статую, мне пришлось потратить много попыток, чтобы она получилась такой, как нужно, но я счастлив стараться ради тебя. В ответ всегда звучала тишина. Хуа Чэн привык, что последние три года приходится терпеть её общество, она стала почти родной и, кажется, если прислушаться, где-то в глубине души можно услышать ответы, сказанные таким любимым и таким родным голосом. Но, признаться, прислушиваться было страшно, иногда казалось, что послушай подольше и больше никогда не сможешь вынырнуть из этого маленького рая, созданного собственным подсознанием. — Сегодня первая годовщина, на которой светит солнце. Этой осенью вообще приятная погода, гэгэ. Я выбрал для тебя это место, потому что мне хотелось, чтобы твоя душа всегда могла гулять средь этих клёнов и смотреть на красные листья по осени, но погода порадовала тебя лишь спустя три года… Ты говорил, что тебе нравится, как я одеваюсь, я подумал, что эти листья могли бы напоминать тебе обо мне, — Хуа Чэн начал осторожно собирать листочки, лежащие неподалёку и сплетать их в крепкий аккуратный венок. — Я смастерил качели и развесил их на некоторых клёнах, ты уже видел? Когда мы с тобой познакомились, ты как раз качался на одной такой, думаю, тебе понравится. Поднявшись со своего места, молодой человек отыскал длинную гибкую травинку и с её помощью закрепил венок. Выглядело очень красиво, не хватало только каких-нибудь ярких ягод, но вряд ли поблизости такие были. Хуа Чэн неспешно подошёл к статуе и, не забыв спросить у той позволения, водрузил на её голову венок. Строго говоря, на голове статуи уже было украшение: тонкий мраморный венец в виде витых лоз, украшенный мелкими цветами, но разве пёстрая осенняя корона будет лишней? — Я очень скучаю по тебе, гэгэ. И мне кажется, я скоро сойду с ума от того, что не могу обнять тебя, услышать твой голос… Ну, вживую. Я постоянно пересматриваю наши фотографии и видео, чтобы хотя бы так насладиться тобой. Недавно этот идиот уронил жёсткий диск, на котором я всё хранил и, знаешь, кажется, я чуть не убил его тогда. Но, должен признать, мне понравилось. Он перестал улыбаться как идиот и говорить всякую грязь. С закрытым ртом он ещё больше становится на тебя похожим, — тяжело вздохнув, Хуа Чэн опустился на колени напротив статуи и коснулся лбом холодного мрамора. Если вот так посидеть и нагреть его собственным теплом, можно представить, что прислоняешься к тому самому человеку. Стоит только закрыть глаза и дать волю фантазиям. — Гэгэ, я ненавижу его всей душой. Почему он так похож на тебя? Почему тогда умер ты, а не он? Зачем мы тогда поехали на этот чёртов Хайнань… Я так люблю тебя, гэгэ. Тот самый день начинался так же, как и сотни других до него. Раннее утро Хуа Чэн встретил в залитой солнцем постели, рядом, уткнувшись носом в шею, тихонько посапывал Се Лянь. Был выходной, поэтому никакие силы не были вольны распоряжаться свободным временем этих двоих. Стоило Хуа Чэну осторожно погладить любимого по гладкой, словно шёлк, щёчке, как тот задвигался и распахнул сонные глаза. — Сань Лан, — с улыбкой поприветствовал Се Лянь и потянулся за лёгким утренним поцелуем. — Пойдём завтракать? Утро проходило размеренно. Пока Се Лянь умывался, Хуа Чэн сделал пасту из авокадо, по паре яиц пашот для каждого; тостер с громким звуком подбросил обжаренные кусочки хлеба, осталось только соединить это всё, налить по стакану аодзиру и завтрак готов. Прошёл он за обычной беседой, обсуждением новостей, работы, планов. Планы часто совпадали, потому что проводить совместный досуг со своей половинкой — это очень приятно, но всё же порой нужно было разделяться. Впрочем, сегодняшний день относился к первой категории. — Цинсюань уже выехал, — быстро прочитав сообщения в телефоне, сказал Се Лянь. — Хочу предложить на следующих выходных сходить в поход. В середине недели обещают небольшой дождик, а потом погода, кажется, должна вновь наладиться. Мы могли бы пойти на пару дней в лес и питаться дарами природы. — Гэгэ решил устроить себе ностальгический период? Сегодня поездка на Хайнань, на следующих выходных поход, — Хуа Чэн наклонился ближе и поцеловал Се Ляня в уголок губ, собирая сбежавшую капельку соуса. — Впрочем, мне даже нравится. Отличные воспоминания. — До сих пор не верю, что мы с тобой в семнадцать лет сбежали автостопом на Хайнань. И как только мои родители не убили нас обоих? — Благословение небожителей, не иначе, — рассудил Хуа Чэн. Он собрал тарелки, быстро вымыл их и поставил сушиться, а после за руку повёл Се Ляня в комнату. — Давай скорее одеваться, за нами скоро приедут. Через пару десятков минут Хуа Чэн и Се Лянь уже сидели в машине и ехали вместе с Хэ Сюанем и Ши Цинсюанем на остров Хайнань. Последний сегодня был за рулём, Хэ Сюань только недавно снял с руки гипс и пока не рисковал водить машину, опасаясь, что не привыкшая к нагрузкам рука может подвести. В остальном, всё было как обычно. Се Лянь рассказывал друзьям историю о том самом побеге: тогда он вместе с Хуа Чэном сбежал с территории школы, вооружился заранее спрятанным рюкзачком, выехал на автобусе за город и отправился в первое в своей жизни подобное приключение. Было страшно, потому что путешествовать автостопом для ребёнка, привыкшего к личному водителю, не было делом обыкновенным, но рядом с Хуа Чэном этот страх сам собой превращался в приятное предвкушение. Разве может быть страшно рядом с человеком, которого так сильно любишь? — Мы тогда не смогли взобраться на гору, потому что я упал и подвернул ногу, — продолжал свой рассказ Се Лянь. — Но сегодня мы обязательно это сделаем все вместе! Встретим там закат, поставим палатку… Кажется, в этот момент судьба гадко усмехнулась. Не было слышно визга тормозов, как это бывает в фильмах, не было никой промелькнувшей перед глазами жизни, света в конце туннеля. В какой-то момент просто не стало ничего, все звуки стихли, а свет погас. И лучше бы так оставалось всегда. Когда Хуа Чэн очнулся и попытался открыть глаза, то первым, что он ощутил, была ужасная боль в правом. Он попытался поднять руку, чтобы разобраться, что случилось с глазом, но та оказалась крепко зажата между куском переднего сидения и спинкой заднего. Мозг отказывался понимать, что происходит, все мысли замолчали, словно боясь лишний раз показаться на свет. Пришлось пытаться снова. Наплевав на боль, на страх, на эту ужасную тишину в собственной голове, Хуа Чэн вновь открыл глаза и медленно поднял голову. Первым, кого он увидел, был Ши Цинсюань. Его лицо, залитое кровью, выглядело ужасно бледным, рука согнулась под неестественным углом, светлую футболку, теперь изрешечённую осколками стекла, местами покрывали тёмные пятна. Хуа Чэн почувствовал, что его тошнит. Он осторожно двинул головой и перевёл взгляд на то место, где всё это время сидел Се Лянь. И замер. Всё в одно мгновение потеряло смысл, мир вокруг лишился красок и словно растаял, навсегда исчезая из воспринимаемой Хуа Чэном реальности. Его Се Лянь сидел, наклонившись немного вперëд, голова была низко опущена, глаза прикрыты, а с подбородка капала кровь. Опустив взгляд ниже, Хуа Чэн замер, заметив длинный изогнутый штырь, насквозь пробивший грудь его любимого. Из живота торчал точно такой же. Тогда Хуа Чэн впервые взмолился всем богам, умоляя сохранить жизнь этого маленького Солнца, центра его вселенной, его души, его сердца. Но боги давно от него отвернулись. — Страшная авария произошла этим утром возле перекрёстка у моста Чжучанцяо. Водитель грузовика на полной скорости влетел в легковой автомобиль. Он продолжал по инерции двигаться дальше и сбил ещё нескольких человек, прежде чем затормозил, врезавшись в автобусную остановку, — вещал с экрана телевизора хорошо поставленный голос женщины-журналиста. — Погибли четыре пешехода, среди которых ребëнок, и два пассажира легкового автомобиля. Два других пассажира находятся в больнице, один из них в тяжелом состоянии. Водитель грузовика также в тяжелом состоянии доставлен в больницу. Выяснилось, что за двадцать минут до трагедии, мужчина позвонил жене и дочери, чтобы попрощаться и покончить с собой… Дальше Хуа Чэн не слушал. Он был уничтожен, разбит на части, раздавлен этой чудовищной несправедливостью. Почему какой-то решивший покончить с жизнью урод сейчас лежал на операционном столе, а он сам сидел с повязкой на глазу возле лежащего в искусственной коме Хэ Сюаня? А любовь всей его чëртовой жизни лежала в тихом холодном морге… — Недавно я был вместе с Хэ Сюанем у Ши Цинсюаня, — продолжал разговор со статуей Хуа Чэн. — Мы и там скоро установим статую. Цинсюань — твой лучший друг, поэтому я буду очень рад сделать статую и ему. Кстати, Хэ Сюань очень хорошо перенëс последнюю операцию, мы смогли вернуть его ногам полную чувствительность и теперь он даже может вставать на них без помощи. Я думаю, он скоро сможет ходить. Резко что-то вспомнив, Хуа Чэн выпрямился и начал искать это что-то по карманам, после он вытащил тонкий золотой браслет и показал его статуе: — Вот, гэгэ, я сделал точно такой же браслет, как тот, что был у тебя. Я искал твой, но так и не смог найти его, возможно, его просто украли. Пожалуйста, прости, что у меня тогда не было сил разбираться с этим. Надеюсь, тебя порадует хотя бы его замена. Витой браслет аккуратно обхватил тонкое мраморное запястье, Хуа Чэн застегнул замочек и мягко коснулся губами металла. — Тебе, наверное, интересно, как у меня дела? Я расскажу. В компании всë хорошо, мы сейчас занимаемся строительством нескольких жилых домов премиум-класса, ещё у нас будет госзаказ, но мы пока только обсуждаем его. Не так давно я купил одну из ювелирных компаний, как раз там я сделал этот браслет. Я попросил научить меня и сделал всë сам, не заказывал. Мне ещё предлагают перейти в теневой бизнес, но я пока немного сомневаюсь. Это риск, но деньги там совсем другие. Ты, наверное, был бы против, да?.. Я понимаю, — считаться с мнением давно погибшего любимого Хуа Чэн не перестанет никогда. Ему не хотелось бы однажды жалеть о содеянном, не хотелось бы мнимого осуждения и разочарования. Се Лянь всегда был самым светлым Солнцем его жизни, Хуа Чэн не справился бы без него. — Когда мы смогли встать на ноги, ты сказал, что очень хотел бы основать благотворительный фонд, но сделать этого мы с тобой не успели… но это ничего. Я сейчас как раз занят этим вопросом. И обязательно расскажу тебе, когда всë сделаю. Хуа Чэн снова сел на мраморный пол перед статуей, в этот раз он сидел напротив, так, чтобы можно было смотреть в лицо своего прекрасного принца. — О, прости. Ты, наверное, больше хочешь знать, как обстоят дела именно у меня, а не у моего бизнеса. Мне очень… плохо. Я думаю о тебе каждую секунду своей жизни и часто хочу просто покончить со всем этим. Я ненавижу себя за то, что выжил. Но ты и так это знаешь. Наверное, ты уже устал слушать об этом, потому что я говорю так каждый раз, когда прихожу, но я не могу врать тебе, говоря обратное, — Хуа Чэн спрятал лицо в коленях и тихо всхлипнул. Всю свою жизнь до встречи с Се Лянем, он считал адом на земле, но ад разверзся позже, в тот день, когда жизнь его счастья оборвалась. И покинуть стены этого ада было невозможно. — Мне кажется, вся моя жизнь сейчас — это череда ошибок. Мне давно нужно было выбросить эту пустышку на улицу, но он как две капли воды похож на тебя. Особенно, если стереть с его лица эту блядскую улыбку. Я ненавижу его настолько же сильно, насколько люблю тебя. Наверное, мне уже никогда не выбраться из этого дерьма. Тихим уведомлением пискнул в кармане телефон. Хуа Чэн крупно вздрогнул, он и без лишних слов знал, о чём ему напоминает телефон. Без одной минуты три года прошло с того мгновения. Он вскинул голову и постарался с теплотой улыбнуться, но губы задрожали, а по левой щеке покатились слёзы. Правый глаз не удалось спасти, да и слёзный канал оказался слишком повреждён осколком. Хуа Чэн ненавидел себя за то, что не мог даже полноценно разрыдаться. — Я так скучаю… — тыльной стороной ладони Хуа Чэн стёр катящуюся по щеке слезу. — Умоляю, вернись ко мне… Умоляю… *** — Где ты шлялся? — рычит Хуа Чэн, когда дверь квартиры открывается и впускает внутрь Ци Жуна. За окнами уже загорается рассвет, такой же алый, как листья клёнов с горы. Хуа Чэн пьёт кофе, сидя на подоконнике, внизу, в городе, уже закипает жизнь, но здесь, в высоченном пентхаусе, он чувствует себя небожителем, не меньше. Ему не нужно никуда бежать, не нужно рано вставать, не нужно следовать жёсткому графику и отчитываться перед начальством. Он сам себе начальство. — И что на тебе надето? — Что не так? Это просто свитер. А был я у друга на ночёвке, думал, ты вернёшься позже, — в обратном порядке отвечает на вопросы Ци Жун. Он стягивает свободный зелёный свитер, оставаясь лишь в белой футболке и облегчённо выдыхает. Немного не рассчитал, в свитере было жарковато. — Ах, что не так? Кто разрешал тебе носить такой цвет? — обманчиво плавным движением Хуа Чэн поставил кружку на подоконник и легко спрыгнул с него, чтобы через несколько мгновений резко выдернуть из рук своего супруга мягкий тёплый свитер и с презрением отбросить его в сторону. — Се Лянь никогда не носил такие цвета. И ты не будешь. Сколько раз мне это повторить, чтобы ты понял? Голос Хуа Чэна сквозит льдом, Ци Жун шумно сглатывает и делает шаг назад, низко опуская голову. Хуже, чем разочарованный Хуа Чэн, только разгневанный. А сейчас, кажется, в нём в достатке и того, и другого. — И у какого такого друга ты оставался на ночь? — вновь сокращая расстояние, Хуа Чэн делает шаг вперёд, оттесняя Ци Жуна к стенке. — Что такое? Неужели так не нравится трахаться со мной, что решил сбегать поразвлечься, пока я посещаю Се Ляня? — Ты совсем ебанулся? — вскидывает голову Ци Жун и сразу чувствует, как обжигает кожу пощёчина. Конечно. «Се Лянь никогда не матерился». — Это просто мой друг. Ничего не было. — Откуда у такой пустышки могут быть друзья? — презрительно кривится Хуа Чэн, но всё же отступает. — Иди в душ и побыстрее. Я и так жду тебя уже несколько часов. — Снял бы шлюху, раз так не терпится, — тихо, надеясь, что его не услышат, процедил Ци Жун, но по тому, как ядовито усмехнулся Хуа Чэн, стало очевидно: его услышали. — А разве ты чем-то отличаешься от шлюхи? Ну да, живёшь со мной, а не в борделе, но разница не критична, согласись? — с удовлетворением понаблюдав за тем, как притих и стиснул кулаки Ци Жун, Хуа Чэн самодовольно усмехнулся. — Если бы не твоё тело, я бы и не посмотрел на тебя. Не собираясь больше это выслушивать, Ци Жун быстрым шагом, с трудом не срываясь на бег, ушёл в ванную, напоследок хлопнув за собой дверью. Он уже давно привык терпеть подобные нападки в свой адрес. Хуа Чэн не делал ему комплиментов, максимум, который от него можно было заслужить, это слова о том, что Ци Жун выглядит или ведёт себя правильно. Правильно — это так, как сделал бы Се Лянь. За эти два года Ци Жун возненавидел своего брата и, кажется, уже тысячи раз пожелал тому сгореть в аду. Ци Жун механически, ни о чём не думая, разделся, обнажая своё украшенное россыпью пятен-синяков тело, взобрался в высокую чёрную ванну и включил воду. Отмыть от всей грязи, что поселилась в глубине души, не могла никакая вода. И от этого иногда хотелось то ли разрыдаться, то ли разбить себе голову о край этой шикарной ванной, чтобы больше никогда-никогда не просыпаться, проживая чужую жизнь. Подобие чужой жизни. Вообще, Ци Жун мог бы засунуть свою гордость куда подальше, заткнуть ей рот и согласиться со всем, что говорил ему Хуа Чэн, кроме одного: спать с ним Ци Жуну нравилось. Плевать, что Хуа Чэн никогда не называл его по имени, что видел перед собой не его, а ненавистного старшего братишку, но в постели тот всё равно был хорош, как дьявол. И телом и тем, как был страстен. Благодаря тому, что он видел в Ци Жуне своего почившего супруга, он никогда не позволял себе излишнюю грубость в постели, никогда не оскорблял и не бил. Это дорогого стоило, если вспомнить, что практически в любой другой ситуации Хуа Чэн выпускал своих дьяволов на волю. Иногда хотелось уйти и способов сделать это было достаточно. Можно было просто собрать вещи, пока Хуа Чэн будет на работе, снять деньги с его карты и сбежать из города, из страны, постараться снова устроить свою жизнь где-нибудь в другом месте и больше никогда не дать Хуа Чэну прикоснуться к тому, кого он так любил. А можно было поступить гораздо более жестоко и, честно говоря, с каждым днём желание сделать так только множилось. Ци Жун давно хотел просто покончить с собой. Так он сможет очистить свою душу от всей скопившейся внутри грязи. Так он сможет наконец-то вновь распоряжаться своей жизнью, пусть и посмертно. Так он сможет заставить Хуа Чэна вновь страдать, потеряв вместе с Ци Жуном эту иллюзорную возможность владеть Се Лянем даже после его смерти. Тряхнув головой, Ци Жун прогнал эти глупые мысли и взглянул на своё отражение в прикреплённом к стене зеркале. Выглядел он жалко. Загнанный в рамки, не имеющий права даже на малейшую самостоятельность. Пустышка, как часто любил говорить Хуа Чэн. Бездарная пародия на трагически погибшего братишку. — Ненавижу, — надломленно прошептал Ци Жун, не понимая до конца, на кого всë-таки направлена эта ненависть. Может, на Се Ляня, который умудрился сломать ему жизнь, не пошевелив и пальцем? Или, может, на Хуа Чэна, который превратил его в ручную зверушку себе на потеху? А может на самого себя, глупо влюбившегося, что называется, с первого взгляда и не сумевшего согласовать своё решение с голосом разума? Впрочем, тогда голос разума молчал, не подозревая, чем всё может обернуться. Что делать сейчас, Ци Жун не знал. Его лишили жизни, не отнимая возможности дышать, разговаривать, питаться, держали подле себя словно покорную зверушку и не позволяли никак собой распоряжаться. У Ци Жуна были свои мечты: он всегда хотел татуировку, а может и не одну; собаку; носить красивые вещи; быть хоть кем-то любимым… Его желания не были возвышенными и невыполнимыми, и, если честно, связывая свою жизнь с безмерно богатым и безумно красивым Хуа Чэном, Ци Жун не мог и представить, что окажется загнан в угол, не в силах получить ничего из желаемого. Да, он мог уйти. Но, что самое ужасное, он не хотел. Что-то внутри скулило и выло, стоило только подумать о том, чтобы лишить себя Хуа Чэна, пусть тот и никогда не принадлежал ему. Страшная глупость, но врать самому себе Ци Жун так и не научился. — Почему так долго? — спросил Хуа Чэн, как только Ци Жун, кутаясь в махровый белый халат, вернулся в спальню. Голос его сквозил неприязненным раздражением и, честно говоря, Хуа Чэн сам уже не понимал, зачем держит этого человека подле себя, ведь каждый раз при виде него не испытывает ничего, кроме отвращения. Но выбраться из этого порочного круга уже давно невозможно. — Прости, — устало выдыхает Ци Жун. Сил не осталось ни на что и сейчас ему хочется лишь одного: свернуться калачиком, заснуть и больше никогда-никогда не просыпаться. Впрочем, можно и без последнего. — Я хочу спать. — А я не хочу, — пожал плечами Хуа Чэн и, потянувшись, схватил Ци Жуна за руку, чтобы в следующую секунду завалить того на кровать и устроиться сверху на бёдрах. — Натрахался со своим дружком и теперь не хочешь со мной? — Я просто… — Мне плевать. Закрой свой рот, — холод, которым сквозит голос Хуа Чэна, наверное, способен заморозить океаны. И Ци Жуну не остаётся ничего, кроме как подчиниться. Всё проходит как в тумане. Он чувствует обжигающие холодом поцелуи, обманчиво нежные касания и слышит ласковые, обращённые не ему слова. Хуа Чэн по-настоящему жесток: он никогда не называл Ци Жуна по имени, даже в чёртовой постели всегда говорил это ненавистное «гэгэ» или презираемое «Се Лянь». После такой близости хотелось закурить, чтобы с едким дымом выдохнуть всю боль и обиду, которые расцветали в душе, словно молодая листва по весне. Но даже закурить Ци Жун уже не мог. История того, как он бросил, была короткой и малоприятной. Начать стоит с того, что Хуа Чэн дураком не был и первое время вёл себя с влюблённым по уши Ци Жуном как полагается: ухаживал, дарил подарки и как-то очень быстро предложил не просто жить вместе, но и съездить на Тайвань, чтобы оформить брак. Ослеплённый своей любовью, которая, если говорить начистоту, до сих пор мешает здраво смотреть на вещи, Ци Жун согласился. И буквально за неделю его романтическая история превратилась в ад. Хуа Чэн не скупился на телесные наказания, он говорил на языке силы, уверенный, что только так сможет донести до своего ныне мужа, что стоит, а что не стоит делать. Так вышло и с сигаретами. Когда Ци Жун, едва сдерживая слёзы от обиды, стоял на балконе и курил, после того, как его преспокойно назвали в постели Се Лянем, ему не посчастливилось быть замеченным Хуа Чэном. Тот пришёл в ярость. Он грубо схватил Ци Жуна за правую руку и, не переходя на крик, полным яда голосом заявил, что на раз научит своего муженька жить по-нормальному. Так, как жил бы Се Лянь. Хуа Чэн нарочито медленно, оттягивая момент истины, потянулся своими дьявольски красивыми пальцами к запястью Ци Жуна и забрал сигарету себе. Тогда Ци Жун ещё не представлял, что его ждёт. В следующую секунду хватка на запястье стала болезненно-твёрдой, а зажатая меж пальцев сигарета опасно приблизилась к бледной коже. Мигом сообразив, что происходит, Ци Жун дёрнулся, стараясь уйти из захвата, но стальная хватка не ослабла ни на мгновение. Запястье обожгло ужасной болью, сигарета погасла, затушенная о кожу, а Ци Жун громко закричал, наконец сумев освободить запястье. Он рухнул на пол, и начал ползти прочь, пока не вжался спиной в стенку. Отступать было некуда, Хуа Чэн знал это. Подобно ленивому хищнику, загнавшему в ловушку долгожданную добычу, он плавно-плавно подошёл ближе и приказал, не попросил, показать ему руку. Ци Жун наивно подумал, что сейчас ему помогут. Но планы супруга были далеки от этого. Он осторожно опустил пострадавшую кисть на пол и, мягко-мягко улыбнувшись, наступил. Кости срастались долго. За эти месяцы Ци Жун очень хорошо усвоил своё место в этом доме. Новый день по паршивости, кажется, не уступал тому дню из воспоминаний. Невыспавшийся, разбуженный своим супругом, Ци Жун неохотно и медленно выбирался на кухню. К счастью, его не заставляли готовить, потому что «ты никогда не будешь готовить как нужно». Ци Жун долгое время не мог понять, что не так с его готовкой, даже прошёл кулинарные курсы, а потом птичка напела, что готовка Се Ляня была до невозможного странной и есть его блюда с удовольствием мог только Хуа Чэн. Ци Жун старался и с этим справиться, но либо он не понимал концепции, либо Хуа Чэн принципиально не воспринимал его еду как «правильную». В любом случае, Ци Жун быстро смирился с выбором в пользу доставки. Сегодня на столе стояли ароматные, ещё горячие димсамы и две порции супа том-ям, в кружках зелёный аодзиру. Последнее, конечно же, любил известный человек. — Я не хочу аодзиру, — двумя пальцами Ци Жун отодвинул подальше от себя стакан и, столкнувшись с непроницаемым взглядом Хуа Чэна, уставился в собственную пустую тарелку. Хуа Чэн молчал, ожидая пояснений, но давать их Ци Жун не собирался. Он молча приступил к трапезе, переложил к себе в тарелку половину димсамов и пододвинул поближе том-ям. Обед проходил спокойно, но не нужно быть гением чтобы понять, что спокойствие это продлится не долго. Когда с едой было покончено, Ци Жун поднялся с места, чтобы налить себе чай, но, ожидаемо, оказался остановлен. — Что? — Ты выпьешь аодзиру. Ты всегда его пил, в чём проблема? — кажется, Хуа Чэн искренне не понимал. Так выгнул брови, словно почти обижен. Отчего-то это заставило истерично рассмеяться. — Прекрати, я ненавижу твой смех. — Прекрасно! А я ненавижу тебя, Се Ляня твоего ненавижу и жизнь эту ёбаную ненавижу! — сорвался на крик Ци Жун, вырвав руку из несильного захвата. Его трясло от истеричного хохота. — Твой ненаглядный был просто средоточием комплексов! Помешанный на здоровом питании, на ёбаной белой одежде! Тупой, как пробка! Хотел он заниматься благотворительностью, посмотрите на него! Да такие как он жизни не видели! Всегда на всём готовеньком! Всё делал, лишь бы ты видел в нём идеал, а сам из себя обычная пустышка! — Всё сказал? — с неприкрытой насмешкой уточнил Хуа Чэн, когда гневная тирада наконец закончилась. Ци Жун почувствовал, как по щекам покатились слёзы, но стоически проигнорировал это. — Ненавидишь меня, да? — Ненавижу, — выплюнул Ци Жун. — Больной. Твой любименький Се Лянь уже три года гниёт в земле, что, так сложно запомнить? Урод. — Вот как… — протянул Хуа Чэн. Он неспешно поднялся с места, заставив Ци Жуна в животном страхе отшатнуться в сторону. Впрочем, Хуа Чэн шёл не к нему. Он без спешки отсоединил от магнитной панели один из остро заточенных ножей, двумя пальцами взял его за лезвие и вложил в ладонь замершего Ци Жуна рукоять. — Ненавидишь свою жизнь? Ненавидишь меня? Тогда убей. Давай, покажи мне, как сильно ты ненавидишь то, во что я тебя превратил. — Что ты несёшь, — в миг побледневший, Ци Жун постарался опустить нож, но Хуа Чэн почти нежно вновь взял его за руку и приставил острие ножа прямиком к солнечному сплетению. — Хватит! — Как это хватит? Я даю тебе ключи от клетки, давай же, беги из неё, — с ядовитой усмешкой продолжил давить Хуа Чэн, он сделал плавное движение вперёд, заставляя острие впиться в кожу. Руки Ци Жуна задрожали, он всеми силами старался отодвинуть нож подальше от чужого тела, но за спиной была стена, а просто отпустить нож, чтобы тот выпал, было невозможно, ведь руки Хуа Чэна крепко держали его собственные. — Давай. Убей меня. Я тоже ненавижу и тебя, и свою жизнь. Сделаешь хоть что-то хорошее. — Я не хочу… — шёпот Ци Жуна неразборчивый, настолько сильно дрожит его голос, он почти в отчаянии дёргает руки вновь на себя и, на удивление, его отпускают. Молодой человек тотчас же прячет руку, сжимающую нож, за спину, а свободной крепко обнимает Хуа Чэна. Тот пытается отстраниться, презрительно скривившись, но Ци Жун не отпускает. Ему нужно знать, что всё закончилось. Что Хуа Чэн, всё ещё живой и тёплый, стоит рядом и больше не просит убить его. Кажется… это правда были просьбы? Или воспалённому разуму почудились эти нотки мольбы в голосе? Как бы там ни было, Хуа Чэн постепенно затихает, перестаёт сопротивляться и молча терпит касания. Они длятся минуту, может, полторы, не больше. Ци Жун выдыхает, расслабляясь, и осторожно отстраняется. Рука всё ещё стискивает нож, но теперь уже не так крепко и не так отчаянно. — Ну, и что это? — презрительно тянет Хуа Чэн, на его чёрной рубашке в районе груди виднеется тёмное пятно от слёз, и сейчас он косится на это пятно так, будто его облили помоями. — Решил сопли свои об меня вытереть? Чудно. — Замолчи. Пожалуйста, заткнись хотя бы сейчас, — молит Ци Жун, делая шаг прочь из кухни. Он не поднимает глаз, не в силах сейчас столкнуться со взглядом Хуа Чэна. Тот усмехается. — Какой же ты жалкий, — бросает Хуа Чэн, прежде чем отодвинуть стул и вновь вернуться за стол. — Садись и пей аодзиру, пустышка. Ци Жун не знает, какая из этих двух фраз стала последней каплей. Он горько усмехнулся и подбросил в руках нож, перехватывая его так, чтобы держать острием к себе. Теперь кончик ножа почти ласково касался мягкой кожи голого живота, виднеющегося из-под короткой футболки с длинными рукавами. — Я ненавижу Се Ляня и всё, что с ним связано, — надломленно, звенящим от слёз голосом, говорит Ци Жун и надавливает сильнее. Острие впивается в кожу и вниз скользит алая капля. — Но я всегда любил тебя. Нож резким, не дающим права передумать, движением, по рукоять входит под кожу, пронзая вспышкой боли всё тело. Ци Жун успевает лишь тихо вскрикнуть, прежде чем рухнуть на колени и провалиться в долгожданное забытье. Теперь остаётся только гадать, был ли страх, отразившийся на лице супруга, плодом разгорячённого воображения, или же горькой, уже никому не нужной реальностью. Ци Жун надеялся на первое. Потому что искренне не хотел, чтобы Хуа Чэн вновь потерял кого-то хоть сколько-то важного для себя. Ци Жун надеялся, что сейчас его, подобно уродливой изломанной кукле, выбросят на улицу и больше никогда о нём не вспомнят. Ци Жун надеялся больше не очнуться. Но судьба вновь плюнула ему в лицо и гадко посмеялась, давая понять, что она думает о желаниях несчастного, давно потерявшего жизненный ориентир человека. — С возвращением, гэгэ, — улыбается Хуа Чэн, завидев, что его бледный, словно мел, супруг, вновь открыл глаза. — Неужели ты правда думал, что имеешь право вот так просто забрать его у меня?