Лунных желаний и счастливых завтрашних дней

После нескольких недель на суше он обнаружил, что соскучился по ощущению холодного морского бриза на лице и звуку постоянно разбивающихся волн. Он сидит в вороньем гнезде, наблюдая за серебристыми облаками, похожими на туман, кружащимися в небе, которое усыпано сверкающими звездами, которые в открытой воде намного яснее, чем в гавани Ли Юэ. Но Ли Юэ — прекрасное место, место, которое ему повезло увидеть своими глазами, независимо от обстоятельств, которые привели его туда. Лунная охота была такой же захватывающейся, как и летний фестиваль в Инадзуме, таким же экстравагантным и причудливым мероприятием, таким же громким. В течение нескольких недель подряд (само мероприятие длилось всего несколько дней, но фестиваль продолжался даже до и после, как будто в бесконечном празднике) улицы были полны жизни, которую он никогда не видел даже в свой первый раз пребывания в Ли Юэ: искусно собранные бумажные фонарики и украшения ручной работы наполняли улицы; разноцветные улицы, восхитительные ароматы блюд, названия которых он даже не знал, наполняли воздух, а музыка играла день и ночь. Было легко потеряться во всем этом, учитывая, что он все еще не очень хорошо знал город или как в нем передвигаться. Большую часть своего времени в Ли Юэ он провел не среди людей, а в каньонах и равнинах, слепо пытаясь найти что-то, образ чего-то, что не знал, как объяснить, поскольку потухший Глаз Бога Томо висел в безопасности рядом с его собственным. Для него мучительно иронично, что он провел так много изнурительных дней, выясняя, как и где можно вновь зажечь его, одержимо ища, когда все это время ответы лежали внутри его головы. Тем не менее, он никогда не считал, что время, потраченное на эти путешествия было потраченным впустую, — не тогда, когда это вдохновило его на бесконечное количество стихов. В один из первых дней празднования Лунной охоты он встретил девушку с безграничной энергией и очень странного медведя. Когда он впервые увидел Гобу, он не был уверен, что о нем думать, частично убежденный, что смотрит либо на маленького ребенка в костюме, либо на куклу, потому что невозможно, чтобы что-то, что выглядело так близко к плюшевому медведю, может быть настоящим. Но Гоба был очень даже настоящим, что доказывало то, как нетерпеливо он прыгал и махал ему, и смотрел взглядом, который заставил его поклясться, что другой улыбался, и то, как он практически пускал слюни, глядя с широко раскрытыми глазами на то, что было на тарелке Кадзухи. Хотя он не чувствовал, что достаточно много путешествовал, чтобы сказать, что эта девушка лучший шеф-повар в Ли Юэ, у него не было никаких сомнений, что Сян Лин могла пристыдить любого повара из Инадзумы. Они разделяли взаимную признательность не только за вкусную еду, но и за процесс ее приготовления, идею о том, что каждое блюдо должно быть приготовлено с любовью, заботой и усилиями, чтобы довести его до совершенства, будь то просто экспериментальный рецепт или совместное блюдо с хорошими друзьями. Ее вкусы были… временами субъективны, мягко говоря, но вкус был не менее изысканным. Тома бы провел лучшее время в своей жизни, попробовав рагу из слаймов или салат из орхидей. Она настояла на том, чтобы он тоже готовил, и была не менее удивлена тем, как он мог сделать самые простые блюда такими сложными на вкус. — Если тебе когда-нибудь понадобится работа, я замолвлю словечко перед папой! — пообещала она между пережевыванием кусочков жареной рыбы; Гоба поглощал свою тарелку с таким же честолюбием. Несмотря на то, что он обычно не баловал себя подобными вещами, он довольно часто бывал в ресторане Ванмин на этой неделе. Когда праздник подошел к концу, Сян Лин подарила ему несколько рецептов, которые он мог забрать домой и поделиться с друзьями; они были небрежно написаны от руки с парой масляных пятен. Он защищал девушку-музыканта, которую отчитывали за то, что она «слишком громко» играла на гитаре, что, по его мнению, было немного несправедливо, учитывая, что в тот день он видел, как около десяти других музыкантов делали то же самое. Казалось, ее это не слишком беспокоило, несмотря на легкое разочарование в ее глазах, но когда он небрежно сказал ей, что понятия не имеет, что такое рок-н-ролл и что он влечет за собой, все ее лицо озарилось волнением. В конечном итоге они сблизились из-за написания песен — несмотря на то, что более поэтичный способ написания Кадзухи на самом деле не подходит для более быстрых, возбуждающих ритмов, которые делает Синь Янь, и наоборот, с ее работой и его собственными нежными мелодиями, различия только заинтриговали обоих и вызвали желание поделиться опытом. Если бы ему раньше сказали, что ему понравится такая громкая музыка, у него были бы сомнения, но потребовалась всего одна песня, чтобы решить, что да, это ему нравится. Толпы на концертах девушки были небольшими, но количество усилий, которые она вложила в написание, было болезненно очевидным. Она даже провела собственное исследование, изучая мифы и легенды даже у народов за пределами Ли Юэ, чтобы вплести их истории в свои песни, черпая вдохновение у великих писателей прошлого. Узнав, что он из Инадзумы, у Синь Янь сразу же возникли вопросы — она была взволнованна, потому что у нее никогда не было возможности встретиться с кем-либо из Инадзумы, и она хочет знать, не были ли легенды, которые она исследовала, искажены, поскольку знания передаются между народами. Для него не имеет смысла, почему люди не более благодарны. Он пообещал посетить ее следующий концерт, если окажется в Ли Юэ (отклонив ее предложение бесплатных билетов, потому что качественная музыка заслуживает надлежащей компенсации), и что, если у нее когда-нибудь будет возможность сыграть в Инадзуме, он сделает все возможное, чтобы распространить информацию. — Ты настоящий рок-н-ролльщик для такого тихого парня! — сказала она ему с острой зубастой улыбкой, и, если честно, он не совсем понимает, что означает рок-н-ролл в качестве комплимента, но поскольку ему понравилась музыка, и она улыбалась, он решил, что это должно быть хорошо. Бэй Доу отвела его, чтобы, наконец, встретиться с Нин Гуан, ворча, что она заставляет их пить с ней чай и что это было бы скучно, но в ее глазах был небольшой проблеск счастья и волнения, который он не пропустил. Все, кто знает Бэй Доу, знают, что, несмотря на все ее слова о том, что она не может выносить Нин Гуан, они двое ближе друг к другу, чем с кем-либо еще в любой из их жизней. Когда они встретились, она впоследствии представила его как своего приемного сына, что сразу же смутило его, но Нин Гуан неожиданно очень благоприятно восприняла это. Как оказалось, они двое ладили, будто были друзьями годами. Они читали одни и те же стихи, одинаково ценили чистые и свежие вкусы — даже их официальная речь почти одинакова. — Ты развращаешь его, — вмешалась Бэй Доу с чрезмерно драматичным зевком, на что Нин Гуан сузила глаза и ответила: — Я бы считала, что я оказываю большее влияние, чем кто-то вроде тебя, — что впоследствии привело к ссоре, и он по-настоящему почувствовал себя их сыном, которого зажали посередине. Наблюдая за их детской перепалкой, в его голове не мог не всплыть давно позабытый образ Томо, о том, как его друг говорил ему, что Кадзухе нужно успокоиться и перестать быть таким серьезным во всем, и о том, как он смотрел на него и отвечал ему, что это Томо было бы полезно узнать несколько вещей о манерах и здравом смысле. Тогда он и понял, что Томо был во многом похож на Бэй Доу, а сам Кадзуха похож на Нин Гуан. Он поклялся, что на мгновение увидел себя и своего друга на месте Нин Гуан и Бэй Доу, вплоть до нежности в их глазах, когда те смотрели друг на друга, несмотря на нелепый спор. — Ты невыносима, — фыркнула Бэй Доу и повернулась к Кадзухе с намерением заставить его согласиться с ней, но выражение ее лица сменилось беспокойством, когда женщина увидела, что он изо всех сил пытается сдержать слезы. В тот вечер он встретил мужчину, когда остановился послушать рассказчика и выпить чашечку теплого чая, надеясь, что это отвлечет его от горько-сладкого чувства, поднимающегося в его сердце. Чжун Ли оказался лучшим рассказчиком, чем тот, кто был на сцене, поскольку они небрежно обменивались историями еще долго после того, как все остальные ушли. — Простите, если это звучит невежливо, но по первому взгляду на вас, я бы никогда не предположил, что вы так много путешествовали. Глубокий смешок вырвался из груди Чжун Ли, его взгляд поднялся к звездам над головой. — Мне повезло испытать многое в этой жизни. В итоге он немного рассказал ему о Томо, их времени, проведенном вместе до его безвременной кончины, и в глазах Чжун Ли мелькнуло сочувствие, как будто он пережил аналогичные потери тех, кто был ему дорог. Природа может быть как источником комфорта, так и опасностью для слабовольных, было его загадочное послание, и Кадзуха был несколько смущен. Затем он дал ему координаты к месту, где, по словам мужчины, Кадзуха может почувствовать себя наиболее непринужденно, спрятанному на перевале Линдзю. Только когда он открыл сундук, спрятанный в разросшихся кустах, который легко было не заметить, и взял цитру, покрытую тонким слоем пыли, чтобы сыграть несколько неуверенных нот, он понял, что имел в виду Чжун Ли. Когда празднества медленно подходили к концу, Бэй Доу объявила команде, что пора начинать готовиться к отплытию обратно в Инадзуму. Он был не менее сбит с толку, как пунктом назначения, так и тем фактом, что все были так довольны этим — они только что прибыли из Инадзумы, не было ли возвращение обратно пустой тратой времени? И Бэй Доу явно заметила его замешательство, потому что она рассмеялась и слишком сильно хлопнула его по спине, что выбило немного воздуха из его легких. — Я знаю, что ты всегда витаешь в облаках, но не ожидала, что ты забудешь о своем же дне рождения! Разве ты не хочешь пойти повидаться со своими друзьями? Ее слова на мгновение застали его врасплох, челюсть слегка приоткрылась, а глаза расширились от легкого шока. Он не заметил, что дата его дня рождения стремительно приближается; у него даже не было ни единой мысли в голове, но всем остальным было все равно? И они были готовы сделать что-то подобное для него, чтобы отпраздновать, несмотря на то, что это должно было быть помехой по сравнению с отплытием в их следующий порт? Ему очень повезло, что у него есть все они. Позже капитан вручила ему небольшую стопку писем из Инадзумы, туго перевязанных толстой бечевкой, и все они были отправлены одновременно, чтобы гарантировать, что ни одно из писем не потеряется в дороге, судя по единственному сообщению на верхнем письме, чтобы их доставили Кадзухе на корабль Крукс. Трудно было представить, что кто-то может быть так взволнован его днем рождения — но Ёимия готовит шоу фейерверков (и говорит ему, чтобы он не утруждал себя расспросами обо всех деталях, потому что она придумала совершенно новые композиции только для него, и то, как они выглядят, должно быть сюрпризом на его день рождения, но, судя по плохо нарисованным кленовым листьям по запачканной пеплом бумаге, он может сделать вероятное предположение), и Тома уже несколько дней запасается ингредиентами, чтобы приготовить величайшие горячие блюда всех времен, за которыми, конечно же, следует торт (рецепт от ужасной боли в животе, но он не может не радоваться). Горо обещает быть там, чтобы поприветствовать его, когда они причалят (хотя Кокоми не сможет присутствовать, он уверяет, что она будет там к началу фестиваля), и он не может не чувствовать, как его сердце подпрыгивает, потому что знает, что даже после окончания войны у него все еще есть бесконечное количество обязанностей, которые нужно решить. И все же он взял отгул, просто чтобы увидеть его. Я бы хотел, чтобы ты навестил меня снова, думает он, наблюдая, как мимо проплывают случайные листья из другой страны или забытого острова, хотя знает, что это к лучшему, что этого не происходит. Для него лучше всего попытаться отпустить Томо — вот почему он в первую очередь отказался от цитры, несмотря на боль и несмотря на тот факт, что все, что он хотел сделать, когда путешественник спросил, правда ли это нормально, и слегка протянул это ему, предлагая, — забрать его обратно или играть до тех пор, пока его пальцы не закровоточили от бренчания и пока сам инструмент не рассыпался в пыль. Тем не менее, Томо всегда будет ярко сиять в его воспоминаниях, особенно по праздникам (хотя он не совсем уверен, что считает свой день рождения настолько важным, чтобы считать его праздником). Их совместное празднование дня рождения никогда не было особенным и в то же время было лучшим, что он когда-либо испытывал — Томо мог удивлять его каждый раз; именно потому, что он никогда не считал свой день рождения чем-то важным для запоминания (в этом смысле ничего не изменилось). В его глазах это был просто еще один день, и он не хотел требовать привилегий или доставлять неудобства другим, заставляя их чувствовать себя обязанными уделять ему внимание за это. Когда он был ребенком, дни рождения в его семье никогда не были чем-то особенным. Он даже не знал, что значит праздновать, пока не встретил Томо. Каждый год в то время он просыпался с завтраком у постели, обычно чем-то наполовину обугленным, с запахом дыма, все еще витающим в воздухе, и застенчиво извиняющейся улыбкой Томо. Между ними двумя обычно готовил Кадзуха, поскольку они оба решили, что это к лучшему, как с точки зрения вкуса, так и с точки зрения безопасности, но в его день рождения Томо отказался позволить Кадзухе сделать хоть что-нибудь. Томо держал Кадзуху на коленях, когда тот ел, кормил его кусочками; и то, как его лицо светилось, когда он видел, как Кадзуха ест то, что он приготовил, было не что иное, что согревало Кадзухе сердце. Он никогда не думал, что вкус подгоревших яиц и слегка горьковатого ягодного джема станет таким ностальгическим. Они проводили день, делая все, что нравилось Кадзухе, устраивая пикники под солнцем, скрывшись под ветвями кленов или дремля на холмах с видом на захватывающие дух пейзажи. Празднования, как оказалось, могли быть какими угодно — Томо был более чем счастлив делать что угодно, даже предлагая мероприятия, которые были по душе Кадзухе гораздо больше, чем более общительный и громкий характер его друга. У Томо были подарки для Кадзухи, завернутые в мятую бумагу, которую, мечник был уверен, тот откопал в мусорном ведре Издательского дома Яэ, и перевязанные бечевкой в неряшливый маленький бантик; и, несмотря на то, что Кадзуха всегда напоминал ему, что ему не нужны материальные вещи, его сердце таяло, когда он видел, что Томо делает ему подарок. Книга стихов, которую он никогда не читал, или новая история, замысловатая пергаментная бумага, которую, должно быть, было нелегко хранить, такие красивые, модные чернильные ручки, которые всегда преподносились с букетом из роз и кленовых листьев, так как, по мнению Томо, красный цвет делал их идеально подходящими. И они не были украдены — он копил месяцами, откладывал дополнительную мору каждые несколько дней, чтобы хватило для покупки подарков. На его последний день рождения, который Томо праздновал с ним, он купил только один подарок, и когда Кадзуха увидел его, то чуть не заплакал. Красивый металл ручной работы, выкованный в форме кленового листа, золотистый и желтый цвета, смешанные с алым, мерцали, как отраженная вода, везде, куда попадает на него солнечный свет. К нему была прикреплена темно-серебряная булавка и кисточка из самой мягкой красной пряжи, к которой Кадздуха когда-либо прикасался, предназначенная для ношения на бедре. Это было прекрасно, самая красивая вещь, которую он когда-либо видел, настолько, что Кадзуха плакал от счастья и неверия, что его любили настолько, чтобы подарить что-то настолько прекрасное. Он может сказать по положению луны, когда смотрит в звездное небо, что уже за полночь, и день его рождения настал. К завтрашнему утру они пришвартуются на острове Рито, и ему нужно отдохнуть, чтобы подготовиться ко всем празднествам. Официально у него день рождения, его первый день рождения, когда его мир не кажется полностью перевернутым, но в то же время он не чувствует себя другим, не чувствует себя старше. Так много времени прошло с того рокового дня в Теншукаку, и в то же время совсем ничего. Концепция лет — это то, что ему было трудно понять с тех пор, как ушел Томо — такое чувство, что только вчера он был в его объятиях, чувствовал, как колотится его сердце, и слабое электричество пробегало по его венам, когда их губы встречались, обмениваясь любящим шепотом, когда они все больше и больше влюблялись друг в друга. Может, в глазах других их любовь была лишь мимолетным мгновением, но для Кадзухи он провел рядом с ним вечность. Увидеть тебя сегодня было бы лучшим подарком на день рождения, чем что-либо еще в этом мире. Тишина была тем, чего он ожидал, но в тот момент он почувствовал, как поднялся ветер, и он мог поклясться, что почувствовал секундное прикосновение чьей-то руки к своей щеке. Это достаточно ощутимо, чтобы заставить его слегка подпрыгнуть, дрожь пробегает по его спине, прежде чем он клянется, что краем глаза замечает тончайшую вспышку синей ткани и растрепанные кончики светлых волос, всего на секунду. Он поворачивается, чтобы встретиться с пустотой, и он мог бы обвинить это в том, что просто видит вещи в результате усталости, но рядом с ним есть успокаивающее присутствие, настолько близкое и настолько знакомое, что он чувствовал, когда играл на цитре, что он не может избавиться от этого чувства. — Томо? — шепчет он с легким недоверием, проглатывая комок в горле, и слезы наворачиваются на его глаза без его намерения. Ощущение теплого статического потрескивания в воздухе, легкий фиолетовый оттенок, едва заметный на первый взгляд в воздухе, слишком знаком. Затем раздается звук мужского голоса, как бы подтверждающий его мысли, голос, который он так хорошо знает, только по тону, который разносится по кружащимся ветрам. Это слишком приглушенно, чтобы он мог понять сообщение, слабое и тусклое, как будто его зовут откуда-то издалека, но в то же время слишком ясное и слишком близкое, чтобы он мог отмахнуться от него, как от матроса, кричащего снизу. Он знает голос Томо, знает его лучше, чем любой другой звук в мире. — Я так сильно скучаю по тебе, — и, возможно, это только в его голове, но он слышит, как другой шепчет то же самое. — Подумать только, что ты посетил мой день… ты всегда заботился об этих вещах больше, чем я. Ничего не изменилось, верно? — он тихо смеется, ветер немного усиливается, и чувство в его сердце такое же, какое он испытывал, когда Томо улыбался ему. Затем он что-то отчетливо слышит, но не знает, в его ли это голове или действительно было произнесено вслух присутствием. Я люблю тебя. Его сердце слегка сжимается, и он улыбается, вытирая слезы, потому что он клянется, что чувствует, что другой не хочет, чтобы он плакал в свой особенный день. — Я тоже люблю тебя, Томо.