this is what ___ feels like

меня лихорадит, притель-друг или враг же, честно, не знаю знаю то, что пригрел гадюк, обвивающих шею тайной

      тяжёлые крупные капли шлёпаются о хлипкое окно, словно исполняя партию искусного барабанщика. время едва ли переваливает за шесть – но темно ужасно, будто стрелка на циферблате уже переместилась за несчастную цифру 12.       им не нужен свет. им не нужно ничего, кроме как, наверное, перекиси: у минхо разбита губа и глубокая ссадина под глазом. хёнджин красуется такой же ссадиной на переносице.       и уж тем более, как аксиома, – они не нужны друг другу.       хёнджин ненавидит минхо. ли для него как пожар: сносящий всё на своём пути, беспощадный и пугающий в своей сути. рядом с хёном языки пламени всегда оттанцовывают дикий ритм – хван держится подальше, доверяясь инстинкту самосохранения.       которое, вообще-то, уже не работает. но хёнджину на это – с высокой колокольни. нет – на то, каков ли. и как к нему тянет, будто к самой большой неприятности, которую нужно учудить с дикой улыбкой на лице.       они так и сидят на старой кровати, бесцеремонно ставя измазанные грязью подошвы на кремовую простынь, прислоняются к стене и молчат. до ужаса громко молчат, тяжело смотря в стену напротив. это было их лучшим диалогом за последнее время.       – заебал, – выплёвывает хван с тенью улыбки, но сигарету из протянутой минхо пачки берёт, чиркает наскоро выпутанной из кармана безразмерной толстовки зажигалкой. затягивается, впуская горечь в лёгкие, и прикрывает глаза. минхо позволяет себе задержать взгляд на младшем.       – ты меня тоже, – лаконично, как хокку, без каких-либо действий.       молчание продолжает диалог вместе с биением сердец на износ, как только хёнджин случайно проезжается ладонью по бедру хёна в попытке стряхнуть пепел не на ткань. разрастающееся напряжение – триггер. к безрассудному действию; очередному едкому слову, вылетающему с уст будто пуле – не ясно от слова вообще, потому что всё кажется притягательным.       ясно одно – хёнджина лихорадит, как только он впивается в раненые губы своими. это похоже на агонию. на головокружение от самого крепкого алкоголя, смешанного с дешёвой дрянью, когда встаёшь – больше не хочется, но это всё пиздёж чистой воды.       хвану хотелось больше. личной болезнью уже становятся горячие сухие губы, остервенело касающиеся его. хёнджина трясёт до ужаса, пока широкие ладони смыкаются на флисовой ткани и грубо толкают к стене. хван ударяется затылком.       – ты что удумал, сучёныш? – в комнате темно, но, кажется, глаза напротив горят. самым настоящим праведным гневом.       – я хочу обнимать тебя, придурок, – усмешка больше напоминает гримасу боли, когда хёнджин грубо отстраняется и поднимается на ватных ногах. – до тебя никогда не доходило, почему я тебя так ненавижу?       – догадываюсь.       – вот именно поэтому, хён.       хёнджин вот-вот расплачется, но надо держать маску до конца. не сдаваться – особенно в борьбе с ли минхо. он со вздохом отходит ко двери и напоследок выстреливает:       – не догадываться, а действовать, чтобы самое сильное противоядие, – контрольным в голову, – не стало ядом.       ли минхо ненавидит хван хёнджина тоже. за то, что как всегда – прав.       прав топтать чужое сердце, когда собственное уже на куски.