this is what ___ feels like

      минхо кажется, что он стоит на краю обрыва, растерянно подпирающий носком одного ботинка пятку второго и перекачивающийся, будто подрагивающая листва на позднеапрельском ветру. жизнь кажется бесконечной вереницей неуверенности и страхов, тщетно подавляемых с завидной регулярностью, и ли жмурится, избавляется от гложущего внутренности чувства сожаления. горького, будто корень солодки, смешанный с джином.       минхо, вообще-то, не пьёт – балуется изредка, поддаваясь порыву. повторять порыв с дешёвым джином ему больше не хочется.       метафорические камни с того самого метафорического обрыва начинают ссыпаться и крошиться, и минхо страшно. не привыкать лететь в бездну – страшно не выбраться оттуда, как это было всегда.       маленький затерянный мальчик в огромном давящем мире, наблюдающий за нежно-охровыми мазками на розовеющем небе, за окрашивающим мир в насыщенный оранжевый солнцем, похожим на большой гладкий апельсин, так неаккуратно приделанный к тарелке-небосводу.       дыхание учащается на целых три коротких вдоха, поглощает собой всё сознание так же, как рассветные лучи просачиваются, заполняя собой пространство выше горизонта. минхо резко выдыхает, закрывая глаза, пятится и натыкается на чужие мягкие объятия, с осторожностью замыкающие в себе.       тонет. в накатывающем волной спокойствии, в ненавязчивом запахе одеколона, смешанного с кондиционером для белья, в тепле, исходящем от мягких поглаживаний, почти невесомых из-за пары слоёв одежды. но минхо чувствует – и жмурится, будто пытаясь избавиться от марева, будто стоит открыть глаза, и не станет ни этих объятий позади, ни рассветного неба, ни пропасти под ногами.       – я устал взлетать, – практически шепчет ли, борясь со скапливающейся в уголках глаз влагой, и горячие дорожки солодкой приземляются на чужие всё так же обхватывающие руки.       – ты должен? – мягко посмеиваются и лишь сильнее прижимают к себе, минхо задыхается, чувствуя, как сердце в груди разрывает рёбра до космической пыли.       – к сожалению.       хёнджин лишь тянет левую вверх и проходится пятернёй по чужим пушистым вихрям, почти снисходительно касается острой линии подбородка и треплет еле-еле с широкой усмешкой, за которой глаз не видно.       минхо ничего не стоит знать, как именно хван усмехается в данный момент – выучил, будто таблицу умножения. единственная константа в этом стремительно меняющемся мире, из которого хочется вниз головой со скалы или ручкой в сонной.       страх отступает примерно на триста пятьдесят девятой секунде рваного дыхания, перемешанного с тридцатью истеричными хватаниями крупиц воздуха ртом из-за душащих донельзя слёз. хёнджин позади обнимает и кладёт голову на плечо, дыша размеренно в горячее из-за пухлых губ ухо, щекоча выдохами внутренности и накаливая их до предела.       – я передумал, – тихо подаёт голос минхо ещё сорока восьмью секундами позднее, смотрящий на неуверенно расставленные ноги, огибающий теперь взглядом покрасневших глаз кладбище сотен и тысяч полётов. полуразваленные, покрытые ржавчиной и налётом, когда-то величественные железные птицы рассветным эхом, отражающимся на разъеденном металле, вторят, так же печально на потерянного минхо глядят, будто ведают о всех его переживаниях.       хёнджин оставляет излишне целомудренный поцелуй в чужую макушку и улыбается, размыкая объятия, становится рядом. его рука свободно проскальзывает в чужую так же, как его слова проскальзывают в чужой слух таким же тихим:       – и пусть.