Теменная зона

      — Теменная мутировала в процессе эволюции, — заканчивает Ханджи, тыча пальцем в наспех нарисованную картинку. Йегер, которому она взялась рассказывать свои догадки о природе силы титанов, её связи с отделами человеческого мозга и контролем, хлопает глазами, явно пытаясь осмыслить всё сразу.       Леви слышит эту историю не впервые. Теория Ханджи наименее безумна и наиболее, по его мнению, вероятна. Гормоны, мутации… А потом бум — и титаны. Когда подруга заводит этот разговор, Леви уже знает, о чём о первом спросит замученный спермотоксикозом мальчишка пятнадцати лет, и Йегер не разочаровывает его, мгновенно интересуясь, не связаны ли титаны с соулмейтами. Ханджи начинает объяснять прописные истины, которые наверняка преподавали в школах до войны и которые, ясное дело, парню некому было объяснить.       Многое для него открытие, и он забавно распахивает глаза. Леви прихлёбывает чай, делая вид, что его здесь нет и разговор его совсем не интересует, но книга в его руках такая постная, что уж лучше слушать научно-познавательный монолог Ханджи.       — Но почему именно эта зона мозга? — спрашивает Йегер, и зачем ему вообще эта информация? Зона и зона. Мало ли, это мог быть любой кусок любого органа, но в процессе эволюции сложилось так, увы и ах.       Ханджи пожимает плечами и объясняет:       — Отвечает за тактильность.       На лице мальчишки практически отображается мысленный процесс.       — В смысле, за осязание?       Ханджи часто кивает, отбирает у Леви из-под носа древнее, как фекалии мамонтов, печенье из мисочки.       — Мне так запоминать было легче. «Т» — темя, «т» — тактильность…       Йегер понимающе кивает и задумывается, а Ханджи, надкусив печенье, едва не ломает зуб. Не зря же Леви размачивал его в чае…       Осязание. Тактильность. Всё одно. Грёбаное осязание. Грёбаная тактильность.       Если бы Леви мог, он бы срезал с себя всю кожу, до самых глубинных рецепторов, чтобы не чувствовались прикосновения. Чтобы не было проблем. Чтобы никогда не узнать, что его родственная душа существует с ним на одной планете, родилась и только что коснулась его.       Но он не может.       Даже если он срежет и выживет, не истечёт кровью, чёртова кожа нарастёт заново. Чёртова чувствительность вернётся.       Больше всего на свете Леви мечтает никогда в жизни не встретить свою родственную душу. Мечтает с двадцати лет. Может, даже с семнадцати. Когда пришло понимание, что в этом мире ему счастливым уже не быть.       Он мечтает сгинуть в трущобах и не встретить родственную душу.       Он мечтает сохранить жизни Фарлана и Изабель и не встретить родственную душу.       Он мечтает погибнуть в пасти титана на вылазке и не встретить родственную душу.       Он мечтает отговорить Эрвина вручать ему шефство над кадетами и не встретить родственную душу.       Он мечтает отвести от отряда внимание страшно надоевших и не встретить родственную душу.       Он мечтает никого больше не потерять и не встретить родственную душу.       Как легко понять может каждый, кто его знает, мечты не сбываются.       Он знает, было бы стократ легче, будь его родственной душой кто угодно другой, но не его родственная душа.       Когда на тренировке неловкий светловолосый паренёк с плещущимся морем в глазах случайно спотыкается, и Леви приходится ловить его, чтобы не свалился с троса, его обдаёт такой волной покалывающего тепла, что сомневаться не приходится. Но он всё равно, едва оказавшись на земле, вне поля зрения детей, задирает рукав повыше там, где тонкие пальцы цеплялись за его голое запястье под закатанной рубашкой. Тонкими мурашками и розовой сыпью по коже змеятся метками неровные отпечатки чужой ладошки, растворяясь ближе к локтю.       Армин Арлерт.       Лишь на секунду Леви позволяет себе пропустить мысль «лучше бы ты не родился».       Конечно, на адреналине мальчишка ничего не замечает, а сыпь сходит так быстро, что и не уловишь, если специально не искать. Зуд по коже и мягкое тепло Арлерт в утомлении тренировки даже не замечает — не сильнее обычного, когда капитан гоняет их с УПМ.       Зато Леви зуд преследует, но уже не тот, тёплый, а нервный. Он раздирает себе руку в кровь, чтобы унять это ощущение чужих мягких влажных пальчиков на своём запястье, но навязчивое чувство не сходит.       Ханджи говорит ему, что ему давно бы попить успокоительные.       Разумеется, Арлерт, книжное существо, осведомлён куда лучше Йегера. И приход к нему осознания — лишь вопрос времени.       Время наступает быстрее, чем хотелось бы Леви.       Принимая документы из чужих рук в кабинете главнокомандующего, устало улыбающийся Армин нечаянно касается чужих пальцев.       Леви замирает, и Ханджи тоже. Улыбка сползает с бледненького худого личика. Документы падают на пол, и яркие голубые глаза сначала распахиваются широко, а потом Арлерт часто-часто моргает, дёргаясь. Уставляется на свою руку.       Леви со вздохом расстёгивает давящий на горло воротник рубашки. Эрвин опускает лицо в ладони, потом потирает виски, Ханджи смотрит ободряюще.       — Я не понимаю… — растерянно бормочет Армин, переводя взгляд с него на Ханджи или Эрвина. Отступает, нащупывает стул рукой.       И правда котёнок. Маленький, перепуганный, с большими голубыми глазами. Черт возьми, ему всего пятнадцать, только пятнадцать грёбаных лет. Он же совсем ещё ребёнок. Мальчишка. Просто мальчишка, на которого взвалили слишком много всего. «Гений-стратег», скажите пожалуйста. Хуже только второй, который «спаситель человечества». Что это за человечество такое, если его дети защищают?       Не понимает. Конечно. Конечно, он не понимает. Такое и в голову не придёт.       Леви тихо вздыхает, присаживается перед загнанно озирающимся пацаном на корточки, стараясь игнорировать, что от него практически шарахаются в сторону.       Котёнку придется привыкать, что рядом хищник. Потому что хищнику придётся котёнка беречь, раз уж так сложилось. Ками-сама, он никогда не был сентиментальным, но знал бы кто, как же он хочет, чтобы все эти дети, затравленные войной, родились в другую эпоху… Когда все ещё было хорошо или когда всё хорошо уже станет. Не сейчас. Сейчас бы лучше вообще без детей. Леви бы на самом деле многое отдал, чтобы дать им шанс на лучшую жизнь. Возможно, он бы отдал даже всё.       Но это не поможет.       Потому что хорошую жизнь придется выгрызать, ломая зубы и выворачивая челюсти. Жуткое время. Жуткие насмешки судьбы. Жуткая правда: его родственная душа — всего лишь несмышлëное напуганное, но очень храброе и самоотверженное дитя, нуждающееся в нормальной заботе и защите куда больше, чем многие, а получившее от жизни в качестве пары Леви Аккермана, не помнящего достаточно хорошо, как вообще проявлять к людям тепло.       Глупыш, как же тебе не повезло…       Но ничего уже не сделать.       Ханджи тянет Эрвина за дверь, оставляя их в иллюзии уединения посреди шумного штаба. Армин тянется, хватает Леви за запястье. Резко отдёргивает руку и быстро трясёт пальцами, но ощущение щекочущего тепла просто так не сбросить. Оно пройдёт со временем, если им придётся часто касаться друг друга. Или если кто-то из них умрёт.       Мальчишка смотрит так испуганно, что Леви почти ждёт, что он отшатнётся вместе со стулом, когда пальцами ведёт по его шее, но он только крепко зажмуривается, а после морщит носик и напрягается, когда след прикосновения Леви вспыхивает дорожками ярких точек.       Кожа нежная, мягкая и совсем тонкая — неудивительно, что синяки расцветают такими пёстрыми пятнами после тренировок, да ещё и так быстро. Леви по возможности коротко аккуратно — он представляет, как это стоит делать, лишь по памяти о прикосновениях во время обработки ран — поглаживает его по щеке. Светлые ресницы дрожат.       Чёртова война.       Чёртова связь.       Он не имеет ни малейшего понятия, что нужно говорить в такие моменты. Он не знает, что должен сказать Армин, а Армин просто молчит, смотря на него. Столько непонимания в глазах, и столько осознанности одновременно, что впору беспокоиться за ментальное здоровье. Хотя нет там уже здоровья никакого… Все они здесь сумасшедшие. Все неправильные, все страшные, как отражения в кривых зеркалах, и души у них тоже страшные, кривые, покрытые шрамами куда больше, чем тела. Изуродованные. И родство такое же.       Они оба не знают, что делать. Они не в романе, которые обоим приходилось читать, и они оба не в историях о любви, которые рассказывают деткам на ночь. Выжить бы. Дожить бы до завтра. До вечера бы дожить.       Холодные пальчики будто инстинктивно вцепляются в его ладонь, посылая по коже снопы искр, а после хватка слабеет, и бледная рука безвольно падает на сомкнутые колени.       Леви поднимается, отходит, собирает бумаги, рассыпавшиеся по полу, относит их на стол и, глянув мельком, собирается уходить — изначально он торопился, у него оставались дела. Слышит шаги, но не реагирует.       Тонкие руки оплетают торс и сжимаются тисками так крепко, что впору гордиться. Сильный. Конечно, это же он его учил.       Острый нос тычется куда-то в надплечье сзади, потому что мальчишка уже выше его. Холодный. Замёрз. Уже холодает… Леви сжимает влажную ладошку и, наверное, не слишком осторожно отнимает от своей груди. Он учил его драться, добывать себе еду, убивать и выживать. Он учил его заталкивать свои чувства поглубже, забывать о себе, обесценивать свою жизнь в критических ситуациях и превозносить жизни товарищей и успех миссий. Он не учил его чувствовать, не учил просить о помощи, не учил просить о поддержке.       Он сам всего этого не умел и не умеет, как он может научить?       У уха слышится всхлип.       Леви неловко похлопывает пальцами по чужому запястью. Он не знает, что делать с плачущими детьми. Мальчишка устало выдыхает, прижимаясь к нему со спины крепче, цепляется и какое-то время не издаёт ни звука. Но всё ещё плачет.       Леви сжимает его руку, и щекотка по коже уже не такая яркая, но ещё ощутимая. Если долго не прикасаться, она снова станет оглушающе острой. Это может стать проблемой, когда на вылазках им придётся взаимодействовать.       Леви чувствует, как где-то под грудью тлеет дикое желание спрятать и не отпускать. Оно не милое, как в книжках. Совершенно нездоровое. Животное, хищное. Не подпускать никого. Не давать никому касаться этой кожи, больше никому, кроме него самого. Никому не давать видеть это тело. Это не пугает. Это ощущается почти естественно. У Леви в голове бывают мысли и похуже.       — Я так мечтал, что когда-нибудь встречу свою родственную душу… — шепчут ему в плечо, и навязчивая давняя боль в шее постепенно уходит, вытесняемая теплом от чужого лба. — Представлял, какой она будет, и… И это вы?       Он не звучит разочарованно. Даже наоборот — почти с надеждой. С совершенно детской наивной надеждой, на которую, кажется, из всего «помёта» только он ещё и способен.       — Да, — отзывается Леви, и голос его остаётся ровным.       — Почему это вы? — тихо всхлипывает мальчишка, и это, видимо, действительно вопрос, на который всерьёз ждут ответа. Леви молчит. — У меня так давно никого не было, — продолжает Армин тихо, сжимая его рубашку на груди. — Никого из близких, только Эрен и Микаса. И мне так хотелось, чтобы кому-то ещё было до меня дело! И вы со всеми этими тренировками, вы же всё равно присматривали за нами! И вам было дело… Но вы такой же, как я. Почему вы тоже солдат? И вы тоже бросите меня. Как мама с папой, и как дедушка, и как родители Эрена… — голос его совсем придушенный и еле слышный, когда он шепчет: — Все вокруг меня умирают…       Его трясёт, и Леви, смотря в стену, обхватывает его ладони обеими своими, увеличивая контакт кожи. Чужая дрожь липкая и холодная, истеричная и полная удушливых слёз. Она не утихает, ей мало, мало ползущего по венам вверх тепла.       Армин делает последний судорожный выдох и затихает, успокаиваясь самостоятельно, без помощи, хотя нелепые попытки Леви всё же оказывают какое-то мелкое воздействие.       Леви говорит, очень осторожно, впервые в жизни так осторожно, подбирая слова:       — Я не могу обещать, что нам будет легко. Потому что не будет. Точно не будет. Но я обещаю, что защищу тебя. И постараюсь быть рядом, когда тебе будет нужно. И мы оба будем живы, даже если весь Парадиз поляжет под лапами титанов, даже если Йегер не вытянет всё. Я сделаю всё для этого. Ладно?       Армин кивает в его плечо, крепко держась за его пальцы.       Щекотка становится фантомной, расползаясь по всему телу.       Леви сдерживает обещания.