меня там никто не ждёт

      Наконец-то он смог его убить. Лицо искажается в широкой улыбке, теперь Гоголь свободен. Но почему же тогда слёзы обжигают щёки?

На улице жарко, мы уже замерзаем

Юношу бросает в холод, руки трясутся. Ладонью он гладит по голове своего любимого, зарывается пальцами в тёмные волосы, что слипаются от крови. Неужели осознавать, что когда-то она текла по венам дорогого человека настолько странно?

Ты похож на кота...

Бледное лицо Достоевского впервые за долгое время выглядит таким спокойным. Нет прежней хмурости, будто после своей смерти свободным стал он, а не Гоголь. Николаю парень даже чем-то напомнил кота, что жил у них во дворе. Чёрного, с ясными глазами.

...хочу забрать тебя домой

Нет, Коля его не отпустит. Не оставит. Он донесёт Фёдора до их квартиры, положит на кровать, накроет пледом... А потом Достоевский проснётся, попросит свой любимый чай, и всё будет хорошо. Они вернутся сегодня домой.

В моих глазах темнота, а в твоих глазах покой

Гоголь ничего не видит. Он смотрит в лицо возлюбленного, но глаза уже не воспринимают никакую информацию. Они смотрят сквозь тело на руках, сквозь пол, смотрят куда-то в зияющую темноту, в которой так хотел сейчас утонуть Николай. В этой темноте нет места ничему, кроме его безграничной любви. В этом мире ей тесно. А вдруг Фёдору она уже не нужна? Его аметистовые глаза наполнены таким спокойствием, что, кажется, большего умершему и не надо...

Расскажу тебе всё, что я надумал за год

Федя любил слушать истории своего друга. Да, многие из них были преувеличены, некоторые даже выдуманы, но их рассказывал Коля. И сегодня они снова сядут за стол на кухне, включат старую лампу, что светила чуть ли не жёлтым, нальют чай... И Федя снова его выслушает. Всё так и будет. Тонкие губы расплывутся в улыбке, пока Гоголь хохочет. Всё не может быть плохо. Потому что это они. Значит всё хорошо. Да, Феденька?

Ведёшь домой не спеша...

— Что? Ха-ха-хах... Хочешь домой? Ты зовёшь меня домой? Федя-я-я, это так мило! — Он прижимает тёмную макушку к груди сильнее. — Ну давай-давай, идём. Но Гоголь не встаёт. Лишь раскачивается вперёд-назад, пока на остывающее тело капают слёзы. Где-то в глубине души Коля надеется, что они согреют его Достоевского, который, может, и выглядит как труп, но уж точно им не является...

...меня там никто не ждёт.

Из груди вырывается громкий смех, воздуха еле хватает, но дышать попросту больно. Вдохи даются очень тяжело, и каждый раз, когда лёгкие наполняются воздухом, Гоголь чувствует, как у него болит сердце. Физически. Слишком плохо, слишком одиноко... В такие моменты Николай просто шёл к Фёдору, обнимал со спины, а тот понимал всё без слов. Они вообще не нуждались в речи. Единственное, что Коля хотел бы произносить вслух это... — Я люблю тебя. Наконец-то он смог его убить. Лицо искажается в широкой улыбке, теперь Гоголь свободен. Но теперь он один.