Мой дом пропал, будь моей новой обителью

— Знаешь, Скарамуш, тебе не мешало бы почаще улыбаться, а не злобно ухмыляться. — Синьора хмыкает, ероша его волосы. Он отталкивает ее острые ногти от своей головы, нахлобучивает шляпу обратно на голову, нахмурившись. — Ты меньше всех нравишься своим коллегам, ты должен быть рад, что твое пухлое маленькое личико достаточно очаровательно, чтобы я его терпела. — Её бархатный голос по своей природе успокаивает, но в данном контексте он приводит Скарамуша в ярость. И оборону. Он тычет своим пальцем в ее лицо, наклоняясь так высоко, как только может, чтобы не выглядеть смешным. — Я не спрашивал твоего мнения, Восьмая. — Скрестив руки, Скарамуш ухмыляется, отступая назад и пожимая плечами. —О, точно. Ты Восьмая, а Я Шестой, что означает, что я выше, и ты должна стоять на коленях передо мной. Он подходит ближе, но, как обычно, Синьора ничуть не смущается, поджав губы и подняв брови. — Прекрати, Скарамуш. Я достаточно натерпелась твоего дерьма, чтобы не обращать внимания на твои жалкие попытки запугивания — О? Он заставил Синьору ругаться, так что это должно было означать, что он задел за живое. Небольшой раздражитель, но пока ему удавалось отвязать Синьору от себя, это срабатывало. Взмахнув рукой в черной перчатке, Синьора надменно удалилась, демонстративно откинув волосы по дороге. Он вздохнул, но не совсем от облегчения. Скарамуш устал. Он никогда не признался бы в этом никому в этом богом забытом ледяном дворце, но он только что вернулся с долгого задания в Инадзуме. Инадзума, где некоторые люди узнали его, кричали, и он был вынужден применить насилие. Инадзума, где ему приходилось скрывать свой глаз бога, иначе каждый ублюдок в округе мог наброситься на него с криками. Инадзума, где он почувствовал тоску по дому. Там он увидел, как сильно изменился его дом, сколько жестокости нажила Райден, и как страдают его жители. Инадзума — напоминание о том, почему он сбежал и присоединился к Предвестникам. Единственное место, которое действительно могло вызвать в его сердце оцепенение, тоску по размытому детству, которое он поклялся забыть. К сожалению, в Инадзуме он так и не смог выспаться спокойно. Он сидел в своей кровати, перебирая старые воспоминания, ворочаясь и ворочаясь, пока не вставал, раздраженный, распахивал окно и со слезами на глазах смотрел на огни ночного города внизу. Его мозг позволял глазам потакать слабости, которая заключалась в плаче из-за простой сентиментальности. Честно, когда он подошел к Синьоре, он искал душевно здорового предвестника, с которым можно было бы побеседовать. Новобранцы либо проявляли к нему открытую ненависть, на что он любезно отвечал почти смертельным ударом током, либо боялись его (с этими трусами разговаривать было еще хуже), так что они были не вариант. Дотторе, хотя они и ладили в плане взглядов на остальную философию и мировоззрение, даже не подумал бы дважды, прежде чем оскорбить его человеческую слабость и рассмеяться. Он не собирался терпеть полубезумные оскорбления, и едва ли кто-то из предвестников вообще признавал его присутствие, не говоря уже о том, чтобы захотеть выслушать. О, Архонты, остался только один гребаный предвестник, с которым он действительно разговаривал. Может быть, он просто пропустит все это желание открыто говорить о своих чувствах. Он делал это так долго, полагает, что может продолжать в том же духе и дальше. Итак, Скарамуш начинает в темпе идти к своей комнате, зажмурив глаза и пытаясь отогнать от себя мысль о том, что он когда-либо считал возможным высказаться Тарталье. Конечно, у него может болеть голова, и все его мысли все еще в Инадзуме, в ностальгических пейзажах, и конечно, возможно, вид некоторых мест, где он и те немногие друзья, которых он завел до ухода, заставляли его чувствовать себя одиноким как никогда и проклинать свое существование, вспоминая, как они обнимали его, когда он расстраивался, и как его никто не обнимал уже более двух сотен лет, но… — Ну, посмотрите-ка, кто появился у моей двери по собственной воле, хоть раз. — раздается беззаботный голос, и Скарамуш тут же отступает назад, хватаясь за волосы и удивляясь, как, черт возьми, его шаги привели его сюда. Чайлд стоит прямо здесь, в повседневной одежде, а не в своем обычном одеянии предвестника, и смотрит на него с любопытным восторгом. А теплый воздух, врывающийся от двери, так освежает, манит и умоляет его растаять внутри. И тут вопрос, невинный и назойливый, оказывается в мозгу Скарамуша. А стоит ли? …Нет. Уткнувшись лицом в ладони, Скарамуш делает глубокий вдох, прячет стыд под шляпой, разворачивается и отправляется прятать свой стыд во сне до утра. Пока Чайлд, этот засранец, не хватает его за запястье и не делает шаг вперед. Скарамуш вырывается, но он часто забывает, что если его стиль боя использует катализатор, стратегию и дистанцию, то стиль Чайлда основан на ловкости и мускулах. Он шипит сквозь оскаленные зубы, глядя Чайлду в глаза. Другой смотрит на него с чувством неподдельной серьезности, которого он никогда раньше не видел. — Эй. Что стряслось? …он знал, что Чайлд заметит. Он знал, что он притворится что ему не все равно, не будет презирать его, как остальные предвестники, или говорить о нем ужасные вещи, которые он пытался скрыть, но в конце концов до него дошло, так почему? Почему он появился в дверях Чайлда, потерянный и испуганный, противоположность достоинству и личности, которую он старался развивать последние годы? Он знает ответ. Но ему страшно спрашивать. — Ну же, Скара. — Это прозвище, которым никто, кроме Чайлда, не осмеливался называть его раньше, и хотя сначала он ненавидел его всей душой, оно прижилось в нем за то небольшое время, что они провели вместе. И он ненавидит это. — Чего ты хочешь? Скарамуш закрывает глаза, напрягается и практически бросает эту идею, слишком укутанный в свои собственные переживания ничтожного слабака, чтобы больше не обращать внимания. —… обнимашек. Чайлд просто стоит на месте, глаза широкие, как блюдца, и в шоке, как будто он не может переварить ответ, и, о боже, думает Скарамуш, я только что попросил одиннадцатого предвестника обнять меня. Паника прорывается в его душу, и он отдергивает запястье, пока Чайлд отвлекся, думая, что ему следует покинуть этот проклятый дворец, пока есть возможность. Он не может поверить, что позволил себе быть уязвимым, он не может поверить, что даже произнес слово «обнять» в предложении, но самое главное: Скарамуш не может поверить, что он собирается убежать от этого, хотя он так сильно этого хочет. Его мозг упрекает его. Трус. Скарамуш вскрикнул, когда Чайлд снова схватил его за запястье, на этот раз потянув его дальше и заключив в крепкие объятия. Он вдруг пожалел о своем решении. Поскольку было так тепло, так приятно снова оказаться в чьих-то объятиях, прижаться лицом к теплой одежде Чайлда, обхватить руками его туловище, что он почти забылся и погрузился в них. Вместо этого Скарамуш решает бороться, вырваться из этого одурманивающего наркотика, пока он не начал проявлять привязанность. Отвратительно. Он поднимает руки, чтобы ударить Чайлда в грудь, но удар выходит слабее, чем он хотел. Он продолжает слабо бить, пытаясь вырваться, используя все физические силы оставшиеся в этом измученном теле, но рыжий заводит его в тупик. — Извини, я просто немного удивился просьбе. Я имею в виду, ты? Ужасающий предвестник, владеющим электро, по званию старше меня, просит объятий? — Чайлд дразняще подшучивает, а Скарамуш делает еще более сильное, полное гнева усилие, чтобы оттолкнуться. — Не заставляй меня жалеть об этом, неудачник! — Скарамуш оскалился, впиваясь ногтями в руку Чайлда, желая заставить его истекать кровью. Чайлд только смеется над ним, что только еще больше разжигает его ярость, толкая и пиная тело перед ним. — Я беру свои слова обратно, отпусти меня! — Но это заявление выходит более печальным, чем предполагалось, и глаза Скарамуша начинают слезиться, что не является хорошим сигналом для его захватчика чтобы отпустить его. И тогда Чайлд в ответ на его борьбу просто втаскивает его в комнату, все еще обнимая, пинком закрывает дверь и протягивает руку вверх, чтобы сбросить шляпу и провести по волосам. И архонтам становится гораздо труднее вырваться. Руки Скарамуша опускаются по бокам, и вся логика покидает его тело. Он наклоняется и прижимается лицом к груди мужчины. Чайлд ослабляет хватку до комфортного состояния, теперь, когда синеволосый оставил попытки вырваться, он пытается улыбнуться, когда произносит. — Ты выглядишь усталым. — Он моргает, совершенно не заметив мешковатых, изможденных глазных мешков под глазами, которые Чайлд заметил. Скарамуш напрягается, но при очередном прикосновении к его волосам снова расслабляется в объятиях. — Ни капли. Ему удается выговорить это, вся его внешняя жесткость еще не совсем стерлась. Чайлд ехидно хихикает, что очень характерно для него, поглаживая Скарамуша по плечу, отчего тот еще больше тает. — Я слышал, ты только что вернулся после долгого пребывания в Инадзуме. — Чайлд делает паузу, задумывается на мгновение тишины и продолжает массировать его плечи. Скарамуш думает, что он может впасть в забытье. Это ужасает. — Вряд ли это от усталости, — задумывается он, и Скарамуш неохотно кивает. Внезапно Чайлд напрягается. — Кажется, я понимаю. Ты тоскуешь по дому, не так ли, Скара? Он стискивает зубы, глядя в полные огня глаза Чайлда. — Ты, ублюдок, как ты… — Я тоже. — неожиданно признается Чайлд, и Скарамуш понимающе замолкает. — Я знаю, что я из Снежной, но у меня дома есть братья и сестры, а Царица не разрешает много визитов. — Рыжий снова смеется, но на этот раз грустно и с сожалением. Скарамуш предпочитает ничего не комментировать, вместо этого в новинку для себя вежливо позволяя Чайлду высказаться. Если Чайлд может делиться, то и он может. Он, в любом случае, заставит Чайлда не упоминать об этом, когда тот уйдет. — Инадзума стала еще более строгой, чем когда я уходил. — Он вздыхает, глядя на Чайлда, который слушает его с таким вниманием, о котором он и не подозревал. — Наверное, я немного тоскую по Инадзуме. Возвращение туда напомнило мне, что я больше никогда не хочу туда возвращаться. — Он сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. — Все равно там меня никто не ждет. — И при мысли об этом Скарамуш, в момент жалкого раздумья, сдавленно всхлипывает. Чайлд отстраняется от объятий, и Скарамуш почти устремляется за ним обратно, но вместо этого Чайлд садится на кровать и похлопывает по пространству рядом с собой. Скарамуш к этому моменту уже далеко загнал себя, поэтому он идет на нетвердых ногах и садится, опираясь на чужое плечо, на что Чайлд, к счастью, похоже, не обращает внимания. — Эй, товарищ, плакать это нормально, знаешь? — Скарамуш качает головой. — Тебе повезло, что ты победил меня до сих пор, но я не собираюсь подвергать себя дальнейшему риску. — Чайлд смотрит на него умоляющими глазами, и Скарамуш наклоняется вперед, зарываясь лицо в ладони. — …по крайней мере, не сегодня. — Одиннадцатый кивает и снова прижимает голову Скарамуша к своему плечу крепкой, мозолистой рукой. — Ладно, ладно, я пока отстану. — Он отступает, и Скарамуш почти улыбается от облегчения. Почти. Чайлд обхватывает его за плечо, на что он почти отталкивается, но честно? На обратном пути в Снежную он не спал несколько дней, и все эти трогательные разговоры и прикосновения уже порядком начали его утомлять. Когда его глаза закрылись, Скарамуш почувствовал удовлетворение, как будто его уже давно душил голод. И, хотя он не подозревал об этом, Чайлд чувствовал рядом с ним такое же удовлетворение.

+

Синьора сердито постучала в дверь Чайлда около пяти раз, и она знает, что он там, по его противному храпу. Она очень громко объявила, что у Царицы есть для него послание, но, очевидно, этот имбецил не уловил шума. В этот момент все это становится пустой тратой ее драгоценного времени, и она решает, что просто ворвется внутрь. Она просто молится своему бедному измученному сердцу, чтобы Чайлд не спал обнаженным. Она готовится к худшему, когда поворачивает ручку и медленно моргает, делая шаг внутрь. Но зрелище, которое ее встречает, прямо противоположно тому, что она ожидала. Чайлд обхватил Скарамуша руками, и они оба удобно расположились на кровати, в такой близости друг от друга, какой она никогда раньше не видела, чтобы Предвестники осмеливались даже приблизиться друг к другу. Это такое странное зрелище, словно из сна, видеть такую странную пару. Она ухмыляется. Чайлд и Скарамуш, кто бы мог подумать. Ну, они были самыми невинными из предвестников. Они так подвержены эмоциям, и сколько бы им ни пришлось пережить, они все еще такие дети в этом мире. Она почти жалеет их. На самом деле, они, вероятно, единственные из всех предвестников, кто может или хочет отдаваться любви. Остальные слишком обижены и в целом испорчены, чтобы сделать подобное. Она берет камеру со стола Чайлда, делает несколько снимков и распечатывает их. И, боже, просматривая фотографии, она видит на лице Скарамуччи легкую улыбку, а по его щекам текут слезы. Решив отложить разговор с Царицей на потом, Синьора выходит, гордая, и перед тем, как закрыть дверь, говорит то, что, по ее мнению, никогда не услышит этот сопляк. — Ты выглядишь таким умилительным малышом с улыбкой на лице. Я же говорила.