Твоë решение — моя жизнь

Антон осел на пол, облокачиваясь на дверь в их с Арсением спальню. Так вот почему тот говорил, что не хочет видеть? Чтобы Антон не приходил? Тогда... Тогда зачем Арсений раз за разом, после того как отталкивал, бежал и возвращал, молил и целовал? Так вот что значила его внезапная фраза "Прости, если я сейчас же не сорвусь — потеряю карьеру". Ага, в четвёртом часу ночи, когда Антон почти у нервного срыва. И только казалось, что Арсений пришёл к нему, обнял и к сердцу прижал, обещая быть рядом. И Антон вновь, глухо веря человеку, с которым знаком так давно, а вместе почти десять лет, ещё с того времени, когда они вместе жили впроголодь, носясь с высунутым языком, силясь устроить свой совместный быт, зато точно были любимы и любили оба; закусил губу и пережил свой срыв, почти готовый наконец-то расстаться и отпустить, после нескольких недель очередных нервных качелей — Арс снова не позволил. Пришёл, обнял, обогрел, поцеловал, и Тоша... Тоша растаял, любя, искренне любя и не понимая, что происходит и насколько его ещё хватит. Не прошло и часа в тёплых объятьях и горячих поцелуях на их любимом месте в парке, как Арсению кто-то стал названивать. Он сбрасывал, но всё-таки до него, видимо, добрались в месседжере. И, закусив губу, Арсений посмотрел на сидящего в своих объятиях парня, который лишь по взгляду всё понял и, не дав и слова сказать, отпустил, скрипнув зубами и сердцем. Виноватый взгляд Арсения залез Антону в душу. Просидел на месте несколько часов, теряясь в своих мыслях, ситуациях, нервах, боли. Антон не чувствовал себя — последние пару дней без сна, еды, на кофе, пиве, сигаретах и стрессе сказались на нём слишком плохо. Сил не было. Никаких. Сидел на полу, не только слушая тихое женское дыхание и мирное дыхание любимого, но и видя, как эстетически красивые тела переплелись в кровати, находясь в царстве Морфея: в предрассветных поздних сумерках, которые бывают осенью, вырисовывались два изящных силуэта — её и любимый. Женские чёрные волосы на подушке, на которой он спал, не вызывали уже ничего. Антон кусал губы, давно осев по стенке и просто не осознавая, что он чувствует. Боль? Тяжесть? Грусть? Неверие? А его любимый когда-то мужчина неожиданно дëрнулся, прошептал что-то смутно похожее на его имя. Антон впал в ступор, вообще ничего не понимая. Как? Почему? Арсений думал о нём сейчас? Сейчас? Во сне? После... секса? Что? В голове слишком много вопросов, но спрашивать ничего не хочется — слишком страшно услышать ответ. Арсений заворочался и сел на кровати, потёр лицо, скользнул взглядом по женской фигуре, прошептал что-то смутно напоминающее мат. Его взгляд некоторое время скользил по ней, а потом, держась за голову, Арсений откинул одеяло, оглядел себя и встал. Мужчина бы точно врезался в неподвижный силуэт Антона, но всё же, заметив блестящие глаза, остановился и, не веря, нервно оглянувшись на Камиллу в кровати, с нерешительностью посмотрел в зелёные. Антон видел, как любимый некогда мужчина как рыба распахивает и закрывает рот, сжимает кулаки, кусает губы. — Так ты хотел, чтобы я был таким? Сидел и ждал тебя, пока ты, — подбирает слова, — делаешь что хочешь? И после этого я правда должен верить, что ты мне не изменяешь? Или теперь я даже глазам своим верить не должен, а лишь твоему слову? Антон поднимает голову и смотрит на молчащего напротив мужчину. Арсений не может подобрать слов, ведь любое из оправданий — безумный бред, да и... пожалуй, само оправдание — никому не нужные, пустые слова. У него нет ни слов для Антона, которые сейчас могут прозвучать так, как он бы хотел, так, как он чувствует, то что ощущает внутри, что смогло бы доказать Антону, что всё не так как кажется: будто только сейчас понимает, что уничтожил не только того, кто так сильно любил... любил? Любил. Такое не прощают. Но и разрушил свой мир, своë счастье, то, что давало сил, то, что создавало для него эту жизнь. Антон был рядом всю жизнь, каждую минуту делил с ним, а что теперь? Арсения слёзы душат, он сказать ничего не может, лишь смотрит в глаза Антона, которые с каждой секундой гаснут как и его свет. У Антона во взгляде зияющая пустота, которая как огнём обжигает. Дотронуться до такого родного, любимого человека хочется, но даже так видит, как Шастун в себе пропал без шанса выбраться. Нет больше Шаста — весёлого, любящего, живого. Есть лишь оболочка — разбитая, пронизанная болью и сожалением Антон поднимается на нетвëрдые ноги и делает несколько шагов в коридор, ожидая чего-то, стои́т, и стóит Арсению выйти из их комнаты, как он закрывает дверь. Да что у него в голове? Почему он не чувствует себя в праве начать скандал? Закричать, вытолкать её из их постели? Вместо этого он ограждает её сон от них двоих, плотно закрывает дверь и отходит на пару шагов от Арсения, замирает посреди коридора, не доходя пары шагов до кухни. Арсений по-прежнему молчит, хоть и знает, что должен говорить не замолкая, умолять, встать на колени, сделать всё, лишь бы Антон не бросил его, не ушёл, но тот похоже никуда и не собирается. Делает шаг ближе, не чувствуя, сильно впивается зубами в свою губу, и, ошарашивая Арсения своими действиями, тянется к ширинке его джинс — одним порывистым движением дëргает замок и спускает их, резко опускается на колени, и прежде чем Попов успевает что-то сообразить, прижимается щекой к его вялому члену. — Хочешь, чтобы я был таким? — нажимает на слово Антон, перехватывая орган рукой, вынуждая тело Арсения реагировать на действия вопреки воли хозяина. Антон всасывает розовеющую головку, раздувая щëки, и смотрит своими невозможными зелёными вверх, прямо Арсу в глаза, ощущая непривычный, инородный запах женских духов. Весь хмель улетучивается из Арсения, будто он и не пил вместе с продюсером, извиняясь и в ножки ему кланяюсь, обещаяя больше не подводить. А после не догонялся на радостях с Камиллой. В Арсении что-то умирает. Хочется рыдать навзрыд и биться головой о стену, к которой он прижался. Невозможно смотреть на Антона, в глазах которого столько боли, жгучей, убивающей боли, которая уничтожает. Безумно хочется отодвинуться, спрятаться, сбежать. Но Антон держит крепко, вцепившись пальцами до побеления костяшек в его бëдра. Член берёт полностью, напрягая губы и щëки, глубоко — он прекрасно знает, как любит Арсений, как ласкать так, чтобы у Попова голову отключало. Арсений ненавидит себя, не знает куда себя деть, что сделать и как быть... Ведь вообще не понятно, почему Антон, когда-то его обожаемый Антон, сейчас стоит на коленях, глотает и давится его членом, не отводя своих глаз, смотреть в которые невообразимо больно, ведь кажется, что ничего не произошло, что Антон как и прежде безумно любит, будто он ждал его с тяжёлого съёмочного дня и, стоило Арсению войти в квартиру, безумно обрадовался и накинулся на него. Но всё нихрена не так. Камилла... какого хрена она лежит рядом? Какого чёрта эта женщина делает в их постели? Но он же не мог? Нет, он ведь ни-ког-да! И Антон это видел, прекрасно видел. Смотрел. Не сбежал, не ушёл, а смотрел, слышал и разрушал себя. А после, Боже, позаботился о ней — "любовнице" своего мужчины, а теперь... а теперь вновь как прежде дарит свою любовь. С одним лишь различием: со дна зелёных глаз смотрит боль, а не обожание как ранее. Арсений трëт лицо ладонью, панически пытаясь вспомнить, чем закончился вчерашний вечер, ночь? Продюссер, алкоголь, Камилла, алкоголь, а дальше всë очень смутно. Камилла, он от чего-то отпирается, косяк, ушиб плеча и он падает носом в подушку. Всё. Финита ля комедия. Как минимум это объясняет, почему он спал в джинсах, расстëгнутую рубашку. Вопрос остаётся открытым: как... после всего, мать его, что Арсений успел натворить своим лишь невниманием, извечными фанатками, которые вечно порывались оставить на нём что-то о себе, о всех статьях в интернете, его фразах на интервью после очередной перепалки с Антоном, после флирта на публику, после того как он оставил его одного, когда осознавал, что нужен больше чем воздух, он всё равно его оставил, а теперь, вернувшись домой, Антон видит это... видит её на своём месте в их кровати. Как доказать, пояснить или сказать, что он любит его? Чтобы Антон в очередной раз слепо поверил? Ведь Арсений никогда... ни-ког-да бы так не предал. Смотреть Антону в глаза выше сил, и веки сами сжимаются, позволяя влаге в уголке глаза упасть на любимую родинку на носу Антона. Распахнув ресницы, он бросает взгляд и успевает заметить, как Антон утирает нос запястьем, полностью игнорируя, как будто это нормально, сил смотреть на него и дальше нет. Арсений откидывается затылком на стену, вновь прикрывая глаза, и на ощупь привычно находит любимые кудряшки, путая в них пальцы. Снизу слышится рычание, и рука Арсения ложится на любимую щëку, поглаживая её. — Я никогда... — слетает с губ вместе с шумным выдохом. Антон движет головой быстрее, дыхание у Арсения сбивается, вздыхает тяжело и шумно, резко выдыхает, сильней натягивая кучерявые пряди. Опускает руку со щеки на шею, в такт движений Антона прижимает его голову к себе, заставляя дольше удерживать член внутри. Он потихоньку сдаётся, отстраняя от своего разума чëртову двусмысленную ситуацию. Привычный дурман, даримый любимыми губами и ртом Антона, накрывает с головой, и Арсений вновь опускает глаза: хочет запомнить эти запелененные глаза, цепкие пальцы, сжимающие его бëдра, припухшие губы на члене, прижимающиеся к тëмным волоскам на лобке. Запомнить, запечатлеть и навечно сохранить в памяти. Арсений чувствует: ещё пару движений влажных губ, и он грубо спустит Антону в горло. Антон это понимает тоже, привычно замечая изменившуюся радужку в глазах, ощущая усилившуюся хватку на его шее и волосах. Арсений тянет его к себе, прижимает. — Анто-он, — шёпот слетает с губ, принося боль обоим. Антон не выдерживает — отстраняется, вставая на ноги и используя стену позади в виде опоры. Он не смотрит на Арсения, дышит тяжело, по-блядски медленно облизывает губы, слизывая с них свою слюну и ощущая знакомый еле ощутимый привкус арсовой смазки. Тяжело выдыхает, прикрывает веки, но распахивает, чувствуя, как чужие руки тянутся к его ремню. Арсений, сжав челюсть, дышит очень рвано, грудь нервно вздымается, а Антону просто плевать, он смотрит равнодушно, с сожалением, грустью и болью, будто кроме этих чувств некогда любимые руки не приносят ровным счётом ничего приятного, лишь отрицательные эмоции. Арсений ловит его взгляд, и руки замирают, оставляя ширинку в покое, но Антон кладёт ладони поверх, подталкивая и одобряя действия. — Ты хочешь? — облизав губы, шепчет Арсений ему в область шеи, прижимаясь к телу Антона, наконец замечая как тот дрожит. Шастун не отвечает, отстраняется и, разворачиваясь к стене лицом, прячет заблестевшие слезы, которые более сдержать не в силах. Он выгибается, прижимаясь задницей к Арсению, привычно потеревшись о член. Не только Попов хочет запомнить Антона, но и Антон хочет, чтобы каждую его клеточку тела наполнили воспоминания прикосновений когда-то самых родных и желанных рук. Антон прикрывает глаза, чувствуя отчаенные поцелуи в шею, ощущает, как Арсений ладонями прижимает его к себе сильнее, как язык касается уха. И Антон чувствует себя премерзко: он лично видел, как эта женщина сладко спит в тëплых объятьях, видел чертов след от помады на рубашке его мужчины. — Ты... изменяя мне, хоть про презервативы не забыл? — голос ровный, равнодушный, совершенно не соответствующий тому, как чувствует Антон себя. Арсений замирает позади. — Я не изм... — он сглатывает, покусывает губу, — нет, — утыкаясь лбом Антону в загривок, приглушëнно отзывается Попов. — Тогда сделай это, — выдыхает Антон, надавливая на чужие руки, чувствуя, как крепко стоящий член упирается в задницу, и, позволяя себе хоть на минуту перестать думать о том, что было менее получаса назад. — Но... — Арсений не находит слов, вся его решимость испарилась, боль вновь накатила, заставляя люто ненавидеть себя. — Антон, послушай, я не... — Заткнись, умоляю, и сделай, — твëрдо и чётко. — Дай повод ещё больше ненавидеть себя, — одними губами продолжает Антон, но Арсений не слышит. — Я не могу... хочу, Антон, я хочу тебя, очень, но... но... бля-ядь, — пряча лицо в одежде Антона, мямлит Арсений, не осознавая, почему Антон поступает так: подпускает к себе, не сбегает, а вместо этого, наоборот, притягивает ближе, прижимается, доверчиво подставляет спину, даже после мнимого предательства не боится? Арсений пытается скинуть руки Антона со своих, но безрезультатно — Шастун держит крепко, вжимает в свои бëдра, а сам резко поворачивает голову: на дне суженых зелёных глаз плещется ярость. — Ты, сука, не посмеешь отказаться от меня сейчас. Я сказал: возьми. Я — твой. Сейчас же. Или что? Трахать любовницу за моей спиной ты можешь, а меня за её — нет? Я тебе противен? — шипит Антон и, насколько свободное пространство позволяет, бьëтся крепкой задницей о чужой пах, имитируя толчки, трëтся, просит. — Или я тебе только умоляющий, на коленях просящий или заглатывающий твой член по самые яйца, извиняющийся нравлюсь? Так что ж, мне на колени встать и умолять, чтобы ты смилостивился и взял меня? — прижимаясь лбом к стене, шипит Антон. Арсений слышит боль и ярость в каждом слове. Только не может понять, кого из них двоих Антон ненавидит больше: себя за желание и тягу, слабость и нежелание просто уйти или Арсения, за приносимую боль и предательство? — Антон, — жалобно скулит Арсений, — прошу тебя, не гов... — Не говорить таких слов? — Антон скалится, обернувшись. — А то что? Тебе больно, мой хороший? Мой любимый, мой...? — Он глотает подступивший к горлу ком, но отвернуться от несчастного и жалостливо выглядевшего Арсения себе не позволяет. Наоборот, решительно встречает взгляд поникших голубых глаз и толкается задницей сильнее. — Я ведь так люблю тебя, — продолжает Антон, наблюдая, как у Арсения опустились плечи, как он сгорбился. Он на Антона даже посмотреть не может, внутри всё тлеет, разрывается, разрушается, выстроенный их с Антоном замок обваливается, рассыпаясь по кирпичику, по камушку, по песчинке. Если бы Шастун просто ушёл, Арсений бы никогда не испытал столь ярких разрушающих эмоций, которые выворачивают от осознания, что это его вина. Он бы никогда не ощутил, кого потерял, кем пожертвовал. Шастун же даже сейчас любит: видит, как Арсений тонет, умирает, осознаёт, поэтому рядом, поэтому давит чувства в себе, но остаётся рядом. Не потому что себя не любит, не потому, что слаб или не уважает себя, а потому что истинно любит Арсения. Ведь тот... просто ошибся. Первый чëртов раз. Один единственный. — Пожалуйста, — тихо просит Антон, чувствуя, что перегнул. Хочет отвлечь, хочет увидеть ясные голубые глаза, не наполненные болью, как сейчас. Он отпускает одну руку Арсения, а вторую сплетает со своими пальцами и тащит почти ничего не соображающего Попова за собой — на кухню. Плотно прикрывает за ними дверь в коридор и, заглядывая в глаза, отмечает там неприкрытое раскаяние, истинное, не поддельное, отчаянное. Антон стягивает с себя тонкую джинсу, оставляя болтаться на одной ноге, и вновь присаживается перед Арсением на колени, в глаза не смотрит, привычно трëтся щекой о член, пах Попова едва не мурлычет. Арсений смотрит на Антона, боясь отвести глаза, любуется, заставляя себя купаться в боли, заставляя чувствовать, что он натворил. Упиваться чувством, сковывающим грудь и горло. Он запрокидывает голову, глядя в потолок, не позволяя себе выпустить ни слезинки, чтобы не отпускать уничтожающие чувства. Он их запомнит, они умрут с ним. Он всегда будет помнить боль, которую подарил Антону в обмен на его любовь. То ли стон, то ли всхлип срывается с губ, когда Антон лижет головку его члена, плотно обхватывая ствол губами. Арсений, не выдерживая контраста между болью в глазах Антона и даримой им нежностью, скользящей по бëдрам, ласковым касаниям пальцев длинных, изящных, родных. Попов присаживается перед Антоном, хватает его лицо в свои руки, прикрыв на секунду глаза, болезненно выдыхает. Тут же распахивает веки и напористо, отчаянно, вкладывая в это нежнейшее касание губ Антона своими всего себя, целует его, не отрываясь от любимых зелёных глаз. — Я так сильно люблю тебя, — шепчет в губы, отчаянно, горько, чувствуя, что его накрывает. Антон хватает его за шею, притягивая к себе ближе. Мажет языком по чужим губам, и Арсений впускает его в свой рот, прижимаясь ближе, ещё и ещё, желая слиться вместе и никогда не отпустить Антона от себя, целует глубоко, тут же перехватывая инициативу. Шастун не сопротивляется, отдаёт. Видит, как Арсений держится, сжимая пальцы на его лице, как складка пролегает меж его бровей, а глаза то и дело прикрывает — Антон уверен — они слезятся. Антон встаёт, не отрываясь от Арсения, тянет его за собой, пятится, пока не упирается ягодицами в кухонный стол. Садится на него, притягивая Попова к себе за бедра. Тяжёлые узкие джинсы так и висят на середине бедра. Антон обхватывает Арсения ногами, скрещивая за ним. Разрывает наполненный отчаянньем поцелуй и ложится на стол спиной. Попов следует за его губами, нависая сверху. Он в растерянности оглядывает Антона: нежную полу-улыбку на губах, руки, что тянутся к нему в желании Шастуна прижать к себе. Он не просит, но Арсений понимает, что Антон... его Антон всё ещё ждёт от него. Неужели и сейчас он хочет секса с ним? С предателем? Арсений уверен, что не заслужил Антона, что Шастун лучший в мире, что этот парень — его мир, и когда он уйдёт, а он точно уйдёт, кто сможет остаться... с таким? С таким как он — Арсений Попов умрёт как личность. Сейчас, прощаясь, Антон забирает с собой всё, что дарил, не физическое — моральное, душевное, тëплое, нежное, родное — отбирает всё. Руша и оставляя после себя лишь выжженную землю. Наконец поняв, зачем Антону этот секс, Арсений смиряется. Принимает. Сам отдаёт свою голову на отсечение: — Я... могу? — Да. Уточнения излишни, и Арсений, прикрыв глаза и выдав Антону весь спектр боли на своём лице, толкается в него, чувствуя, как тугие не разработанные мышцы сфинктера слишком сильно сжимают проскользнувшую внутрь головку его члена, принося боль не только Антону, но и самому Арсению. Он шипит, хочет податься назад, выйти и разработать мышцы, ведь он не садист и не готов приносить Антону ещё больше боли. Но Шастун думает по-другому: резким движением ноги бьёт Арсения под коленку, сам подаваясь вперёд и насаживаясь на член, сжимает губы, но с них всё равно срывается всхлип, и тогда он тянет руку к запястью Арсения и зажимает ею свой рот. Благодарно выдохнув, когда Попов сам прижимает её к губам. Следующий толчок Арсений делает сам. С жалостью смотрит, как глаза Антона выражают боль, молча извиняется и опускает руку на его полуопавший член, стараясь хоть немного дать Антону приятных ощущений, чтобы перекрыть боль хоть чуть-чуть. И понимает — сейчас. Иначе он никогда не скажет то, что так хотел бы сказать Антону. Ведь стоит им обоим кончить, и Шастун уйдёт. И вряд ли хоть когда-нибудь позволит приблизиться к себе. — Я никогда тебе не изменял. Я люблю тебя, я не знаю, как объясниться перед тобой, как доказать, что чист перед тобой, ведь сам помню слабо, лишь знаю, что я бы никогда, — Арсений говорит, толкаясь внутрь, смотря в глаза, хоть и тяжело невероятно, но Антону несоизмеримо тяжелее и больнее. — А если бы что... я бы не смог скрывать от тебя. Не смог смотреть в твои глаза. Как только бы ты пришёл, я встал бы пред тобой на колени и сам бы сказал без утайки. Я считаю, что это было бы честно. Но всё равно... Ты любил меня, а я так тебе отплатил. Я знаю, что больше не увижу тебя. Как бы мне ни было больно, я обязан отпустить тебя, не могу и не имею права удерживать рядом. Ты.... — он прикрыл глаза, сдержать слëзы стало почти что невозможно, но он превозмог себя и свободной рукой утëр одинокую слезу, скатившуюся с глаза Антона. Его взгляд говорил больше, чем он смог бы сказать. Арсений и без слов мог представить, что он чувствует. — У меня нет слов, чтобы хоть немного притупить твою боль, Антон. Я заслужил, чтобы ты избил меня, покалечил, разодрал, выплëскивая всю свою боль, что я причинил тебе... А вместо этого ты... Боже... — Антон двинулся ему навстречу, чуть приподнимая бëдра, — Анто-он, — очень жалобно произнёс Арсений, — пожалуйста, пощади... твоя покорность, нежность, забота — разрушают гораздо сильнее того, с чем я бы мог справиться, — он перешёл на невнятное бормотание, укладываясь на антоновой груди. — Я люблю тебя... как же люблю, ты... моё всё... не бросай меня, — почти неразборчиво. — Я не знаю, что ты должен сделать, чтобы я хотя бы задумался, — Арсений вздрагивает, голос Антона становится для него неожиданностью. Несмотря на слова, голос его тёплый, он даже улыбается, убирает руку Арсения со своих губ окончательно, сплетая пальцы, толкается быстро, грубо и сам же мычит, прикрывая глаза. — Я люблю тебя, — громко, уверено, но отчаянно произносит Арсений, перехватывая Антона за бëдра и сам дëргает его на себя. Антон стонет, не сдерживаясь. Стало так плевать, услышит ли Камилла, проснётся ли? Вообще всё равно, что будет дальше. Ведь когда этот прощальный секс кончится, их "навсегда" треснет окончательно. Разрушится, разойдётся по шву, который они сшивали вдвоём, образуя единое пространство, объединяющее два их личных. Как быть дальше — Антон думать не хочет. Всё что его сейчас волнует — горячий член внутри, который так привычно трётся, даря то, что никогда не придаст и не изменится: чувство единение с тем, кого любишь. Просто в будущем изменятся те, кого мы называем любимыми сейчас. — Антон, я... Прости, я... — Мне плевать, давай, — отзывается привычно Антон. И сильнее толкается на встречу замершему Арсению. Чувствуя, как привычно распирает внутри, Антон мычит, закинув голову. Арсений же опускает руку на член Шастуна, но успевает сделать лишь пару движений, пока Антон не бьёт его по руке. Он отпихивает от себя Арсения, встаёт на негнущиеся ноги и натягивает на себя свои штаны, которые так и болтались на ноге. Поправляет кофту, ветровку и пытается порывисто выйти из кухни, как тëплые пальцы Арсения хватают его за запястье. Он не оборачивается. Стоит, держа второй рукой дверь и чувствуя, как хватка чужих пальцев слабеет, выпуская. Антон движется не сразу. Роется по карманам, находит ключи и кидает их на пол: лишь бы не оборачиваться сейчас и не видеть Арсения, который осел на пол и с ужасом уставился на свою руку, которая только что чувствовала тепло руки Антона. Слышится тихий хлопок входной двери, а Арсений так и сидит со спущенными штанами, с вялым членом наперевес. Нет ничего важнее того, что после себя оставил Антон: полное ощущение безнадëги, остаточное тепло от своих касаний и остатки арсовой спермы на столе. В коридоре слышится шебуршание и Арсений, встряхнув головой, приходит в себя. Он в доме не один! Рывком натягивает джинсы и успевает как раз тогда, когда в открывшуюся дверь кухни входит, позëвывая, красивая девушка. Арсений всегда считал Камиллу красавицей, ему казалось, что девушка должна была быть по меньшей мере моделью, а не тратить свою жизнь на него, работая его пиар-агентом. — Арсюша, — тянет она сладко. — Что у нас на завтрак? Арсений смотрит на неё с минуту, а потом осознаёт: какого хуя он делает? И прям так, в тапочках, подхватывает ключи с пола, мечется за телефоном и, уже направляясь к входной двери, останавливается окриком девушки: — Эй! — Тебе лучше собраться и уйти. А я за Антоном. Я даже знать не хочу, какого чёрта ты в моей постели делала! — вскрикивает он и бросается бежать. Благо Антон никуда не спешит, а ему в принципе и не куда больше спешить. И Арсений успевает поймать его у соседнего дома. Он налетает на него, чуть не сбивает с ног. — Что мне сделать, чтобы я смог хотя бы видеть тебя? — эгоистично шепчет Антону в шею. — Я сделаю всё, готов на всё. Абсолютно. Я... хочешь, я признаю во всеуслышание, что люблю тебя? Хочешь, сделаю предложение прилюдно? Хочешь, я.... Хочешь, ты станешь моим агентом и будешь со мной всегда-всегда. Я больше никогда не подведу тебя... Прошу тебя, ответь.... Ну хоть что-то... Антон мягко выпутывается из его объятий, поворачивается и, заглянув в глаза, смотрит в них с несколько долгих минут. — Мне, — голос пропадает, он прокашливается, — мне нужно время, Арс. И свобода. Я должен подумать... о... о многом. — Я не изменял тебе... — опустив руки и сжав их в кулаки, произносит Арсений тихо. Смотря как сгорбленная фигура удаляется от него, ему стоит колоссальных усилий не побежать за Антоном следом. Арсений отпускает его. Сейчас. Но знает: он никогда не сможет жить без Антона. И чтобы добиться его прощения, он пойдëт на всё. Даже если Шастун решит, что Попов ему не нужен, он будет рядом. В любой ипостаси: друга, врага, простого любовника. Смешно — великий актёр Арсений Попов бегает на задних лапках перед неизвестным Антоном Шастуном, чтобы добиться хоть секундного внимания своего хозяина. Примерный план в голове есть, и Арсений его придерживается. Не дожидаясь, пока Антон выдохнет без него, вечером звонит ему. Явно давая понять, что он волнуется, где Шастун будет жить, ночевать. Предлагая, чтобы тот жил в их квартире, а если так захочет, то Попов может и где-то снять себе квартиру. Да и... Арсений настаивает, что квартира принадлежит им в равных долях, даже если и по документам не так. Антон отказывается. Говорит, что разберётся сам, в подробности не вдаётся. Через месяц Антон привыкает засыпать и просыпаться с смс-ками на телефоне от Арсения, хоть и почти не отвечает на них: лишь когда есть особое желание. Спустя полгода Антон позволяет Арсению приехать на свой др, сам же ограничивается сухим поздравлением. И Попов узнаёт, где тот поселился: снял себе комнату напару с Эдом. Спустя ещё три месяца, когда Антон позволяет Арсу просто приехать в гости, чтобы провести время вместе и поиграть в приставку, разрешает ему остаться, но укладывает его на кровати Эда — друг свалил к своей на все выходные. Спустя ещё пару месяцев Антон позволяет взять себя за руку при прогулке в парке. В тот же день на прощанье позволяет поцеловать себя, не как раньше — сразу и властно — Арсений лишь касается его губ. Спустя две недели на телефон Шастуну приходит смс с адресом от Арсения и приписка: «Я хотел бы подарить тебе наш совместный фотосет, надеюсь, ты его примешь». На встречный вопрос «в чëм быть» Антон получает то, что заставляет его улыбнуться — «в себе». Приехав к назначенному времени, Антон нервничает. Не до конца верит, что идёт Арсению навстречу, но столь яркой боли более не испытывает. Арсений почти что за год доказал, что Антон ему действительно нужен. И Шастуну уже всё проще и проще думать о том, чтобы позволить Арсению вернуться в его жизнь. Шастун ни разу не упрекнул, ни вспомнил Арсению о его проëбе. Антону нравилось, что Арсений не пытался изменять себе и лизать ему пятки, а просто искренне, медленно и методично, день за днём, доказал, что действительно любит, хоть ни разу более и не сказал этого, видимо понимая, что это разрушило бы любую возможность заново выстроить хоть какие-то мосты. Сначала было безумно больно даже просто вспоминать о нём, потом же стало всё равно. Антон и сейчас с ужасом вспоминает, как он несколько часов припадочно кричал, рыдал, метелил всё, что под руку попадалось, в иссушающей истерике из-за необходимости выплеснуть из себя весь тот ужас накативший на него, когда он действительно осознал, что сделал его любимый Арсений. В его слабое "я тебе не изменял" верилось с трудом. Спустя пару часов, как вышел из их квартиры. Благо тогда он брëл не видя куда, по какому-то лесопарку. Заметив Арсения, своего Арсения, который заулыбался при виде его, Антон не сдержал улыбки. Попов в рваных чëрных джинсах, с расстёгнутой ярко-синей рубашкой с кем-то говорил до того, как заметил Шастуна, но тут же бросил разговор и вальяжно подошёл к вошедшему в съёмочный павильон Антону. — Эй, ты чего так волнуешься? — спросил Арсений, притягивая Антона к себе в объятья. Попов с той "измены" более ни разу не заикнулся ни о фанатках, ни о том, что они должны скрываться, ему явно больше было вообще не до этого. Так что это Антон увернулся сейчас от поцелуя, который Арсений оставил на его щеке. — Ладно, прости. Я просто соскучился, — Попов улыбнулся и, перехватив Антона за руку, повёл за собой в свою гримёрку. — Расскажи, что я здесь делаю. И... и почему вдруг я? — Я должен был сниматься для журнала в полу-эротике с девушкой. Но поставил условие, что либо с тобой, либо не бывать этому. — Что? Со мной? Эротику? Арс! — панически воскликнул Антон. — Угу. Камилле, — он бросил извиняющийся взгляд на Антона, ранее это имя было под молчаливым запретом, собственно, как и его работа, но продолжил, — пришлось крупно попотеть, чтобы добиться согласования. — Она до сих пор работает на тебя? — Разочарованно. — Да. Я не смог найти ей замену, — обречённо. — Конечно, кто бы ещё согласился на работу с продолжением, — язвит Шастун. — Антон! — обречённо выдыхает Арсений, а Шастун лишь пожимает плечами, оглядывая наряд, висящий на вешалке, видимо, для него. Чëрно-зелëные узкие джинсы и... Всё? — Я отдам тебе свою, — прослеживая взгляд Антона, отвечает Арсений. — Антон, — Арсений хватает за руку и дëргает его к себе, заставляя всё внимание перевести на себя, — ты правда думаешь, что я положил столько сил, чтобы просто трахаться за твоей спиной? — Антон отводит глаза, да, он именно так и думает, но вслух, никогда не скажет. — Нет, Антон. Никогда. Я всё тебе отдам, всё для тебя сделаю, но я больше никогда не позволю себе причинить тебе такую боль. Я никогда не предам, слышишь? — он не отрывает глаз от Антона, касается губами его костяшек, оставляя на них поцелуй. Арсений первый раз за этот период говорит о том случае и своих чувствах. — Он ещё не одет? — В незакрытую дверь бесцеремонно заглядывает Камилла и поджимает губы. Видно, что вся ситуация ей неприятна. — Антон ещё не дал своего согласия, если он не захочет... — хмуро начинает Попов, с ледяными нотками в голосе обращаясь к девушке, которая закатывает глаза. — Я согласен, — перебивает Антон, смотря Камилле в глаза. Девушка тянет губы, но уступает. Арсений уже не раз сказал ей, что уволит тут же, когда найдёт человека, который сможет её заменить. Поэтому что-то там ловить ей больше неинтересно, а терять столь прибыльное, хоть и сложное, рабочее место, в которое она вложила столько сил, души и себя не хочется. Так что поделать, если Арсений оказался таким? Влюблённым по уши идиотом, не в неё, и, соответственно, непонимающим, какая она прекрасная и хорошая партия. И не оценил её порыва сблизиться с ним. — Спасибо, Антон, я даже и не знаю, как бы улаживала конфликт с агенством, если бы ты отказался, — со вздохом благодарно произносит Камилла. — Тогда не буду мешать, переодевайся, пойду сообщу приятные вести фотографу, а то мы все были на нервах, — она почти закрывает дверь гримёрки. — И, Антон, — Шастун непонимающе смотрит на неё через плотный кокон обнимающих его рук Арсения, — прости меня, я не должна была лезть в ваши отношения и подставлять его. У Шастуна глаза на лоб от удивления лезут. Он и в самом радужном мире, где единороги по радуге бегают, не мог представить, что любовница его Арсения вот так просто придёт и извинится перед ним. Спустя неделю после той съёмки, на которой Антон сначала краснел, когда Арсений, его Арсений, прижимал к себе, целовал и позволял себе несколько больше чем обычно, но не переходил черту, затем бледнел, когда фотограф ставил их в не самые целомудренные позы. Фотки были закинуты на почту. Антон долго пускал слюни и не только слюни на них. А когда удивлённая Катесса Позова — лучшая подруга — скинула ему статью в самом известном журнале, на обложке которого красовалось его лицо, влюблёнными глазами смотрящее на расслабленно стоящего Арсения, приобнимающего его за талию, и открыто улыбающийся ему, прижимающийся лбом ко лбу. Стоящий в одних джинсах, распахивающий свою синюю рубашку, которую тот сам надел на сопротивляющегося Антона. И приписка гласит: «Арсений Попов дал скандальное интервью! Известный актёр показал миру своего любимого мужчину!». Спустя пять минут шока Антон, схватив телефон, карту и ключи, пробурчав Эду, что его можно не ждать, бросился к павильону, в котором Арсений сегодня должен был играть. Попов теперь всегда держит своего Антона в курсе, отписываясь ему каждую свободную минуту, которых теперь откуда-то взялось достаточно. Стоило Антону оказаться около толпы подле павильона, как журналисты напали на него с вопросами, а Шастун, растерявшись, впал в ступор, и если бы кто-то не дëрнул его за руку, увлекая за собой, он бы так и стоял, охуевая от вопросов. Когда они оказались на крыльце, Антон смог оглядеть своего спасителя: Серëга, верный друг и телохранитель Арсения. — Арс знал, что ты придёшь. Попросил быть начеку и встретить. Пойдём, провожу. Антон кивает, всё ещё не догоняя, что происходит. Стоит Арсению увидеть Антона, как он почти осекается со своей речью, но доигрывает сцену и просит перерыв, следом тут же подлетая к Шастуну, но тормозит ровно перед ним, не зная, что ему ждать: его будут бить или поцелуют. Глаза Антона светятся недоверием и восхищением одновременно. Стоящая недалеко Камилла улыбается, — после тяжёлого разговора по душам с Арсением она признала свою вину и отказалась от идиотской идеи женить его на себе, а искренне раскаявшись, она старалась сделать всё, лишь бы искупить свою вину, поэтому уж она-то знает, сколько потребовалось Арсению сил, времени и нервов, чтобы случился этот момент: Антон сам пришёл к нему, в его жизнь, в его работу. — Я... — начинает Антон, но замолкает, замечая, что все взгляды направлены на них, ему даже кажется, что и камеры тоже снимают, — я пришёл. — Бить будешь или поцелуешь? — напрямую спрашивает Арсений, весь издëргавшийся за это утро: утро, когда номер журнала с данным ему интервью должен был выйти в свет. А там осталось лишь ждать, когда его увидит Антон. — Твой мужчина, значит? — Произносит Шастун задумчиво, словно катает слова на языке. — Слишком самонадеянно? — С затаëнной надеждой спрашивает Арсений. Антон усмехается. — Не-а, — выдыхает в любимые губы. — Блядь, я так сильно люблю тебя, — бормочет Арсений, прежде чем поддаться Антону на слишком долгожданный поцелуй, обхватывая любимую талию и привлекая к себе. А вокруг со всех сторон слышится улюлюканье, хлопки в ладоши и Камиллино "наконец-то!".