Поглядим на море вместе, капитан?

В самом начале Леви чувствует запах, оседающий соленым привкусом на уровне горла при каждом отчаянном вдохе ртом. Лошади несутся вперед, пока под массивными копытами мнется трава, разлетаются острые камни, а побелевшие пальцы чересчур сильно вцепляются в потертые поводья. Встречный ветер вряд ли может встретить всю компанию дружелюбно, сильным и порывистым потоком спутывая пряди волос, заставляя моргать куда чаще, чем хотелось бы. Темно-зеленые плащи развеваются сзади, вместе с ярким пятном символа разведкорпуса, как вечное напоминание того, кем они были, есть, а главное — будут. Внизу, на уровне груди, клокочет и бурлит щемящее чувство, словно они наконец-то достигли конца земли, где небо касается опоры под ногами, переворачивая привычный мир с ног наголову. Все молчат. Слишком давит, слишком радует, слишком удивляет всё происходящее. Неужели..? Хочется зажмуриться. Вблизи виднеются те самые возвышенности, стены, за которыми можно уловить едва различимый звук чего-то неимоверно прекрасного. Море..? Во рту резко становится пугающе сухо, а пальцы белеют до того сильно, что кажется ещё чуть-чуть и он оторвёт поводья с пугающим хрустом собственных костей. Спереди что-то кричит Армин, до того радостно и счастливо, что у Леви не остаётся сомнений — они на месте. Там, где берет начало вся история. Там, где в ушах можно услышать стук собственного сердца, которое по какой-то случайности всё ещё имеет возможность биться. Там, где хочется остаться, прирастая ногами к песку, с устремлённым взором вдаль, на длинную полосу морской глади. Там, где хочется сорвать с себя чёртов плащ, скинуть его на горячий песок, устремляясь бегом к воде, быстрее и быстрее, касаясь пальцами соленой воды, потому что это — мечта. Несбыточная. Невозможная. По-детски наивная и глупая. О которой страшно признаться себе самому, но где-то глубоко, в самом сердце, понимаешь — это того стоило. Выбор без сожалений. Выбор без права на ошибку. Выбор, режущий по стальному, закаленному сердцу. Так ли всё было на самом деле? Аккерман слышит смех своих товарищей, когда они наспех стягивают с себя сапоги, отстегивают натирающее снаряжение, и бегут в ледяные объятия моря, спотыкаясь от волнения, забывая все застрявшие в глотке слова, но бегут, бегут, бегут, пока волны не достигают их конечностей, а зрачки не расширяются от тихого осознания: свершилось. Мужчина не двигается. Не позволяет себе двинуться. Стеклянный взор прирос к волнам, не моргая, не отводя ни на одну долю минуты, секунды, мгновения. Тяжело вдохнуть. Легкие будто налиты свинцом. Руки и ноги отяжелели под натиском мыслей, вертящихся целым круговоротом в голове. Эрвин. *** — Ты хочешь посмотреть на море, Леви? — заданный вслух вопрос застаёт мужчину врасплох, пока два ледяных глаза устремляются на рядом лежащего виновника происшествия, слишком уж довольно улыбающегося для того, кто пару минут назад собирался заснуть. — Спи, а не забивай себе перед сном голову ненужными размышлениями, Эрвин, — Аккерман до самого подбородка одеяло натягивает, не переставая буравить лежащего напротив командующего недовольным взглядом. Море. Ему было не до моря. Ему, в принципе, было не до различного рода мечтаний. Этот урок он усвоил ещё в детстве, осознавая, что все нескончаемо далёкое и недоступное когда-то может ударить по тебе сильнее, чем ты ожидаешь. Все свои мечты, планы и ожидания он сводил к простому минимуму, наполняющего его жизнь смыслом — быть верным. Обещанию. Судьбе человечества. И продолжавшему улыбаться наглецу, лежащему напротив слишком близко. — И, всё же, разве ты не представлял, каково увидеть море? Не на иллюстрациях учебников, нарисованных теми, кто его никогда не видел. А собственными глазами, — Эрвин всегда был чертовски упёртым, даже в таких мелочах, как элементарное получение ответа в то время, когда стрелки часов уже переваливали за полночь, а желающие выспаться уже видят не первый сон подряд. И что-то такое видит в его взоре Аккерман, что тихо вздыхает, приподнимаясь на локтях. — Я не думаю о море. Но, если бы мне предоставилась возможность, то не отказался бы взглянуть. — Отец часто показывал мне картинку у себя в блокноте, которую вырвал из одного учебника, всегда комментируя это тем, что если мне удастся узнать правду — я посмотрю на море. Своего рода мотивация? Не знаю, — губ касается грустная улыбка, пока Смит подушечками пальцев осторожно проводит по предплечью темноволосого, застывшего на месте, словно каменная статуя. Каждая мысль, мечта, желание, всё это всегда начинало свои истоки с отца Эрвина, какими бы видоизменёнными со временем они не становились. Почти всегда. — И ты увидишь. Если не умрёшь от нехватки сна, которая вот-вот настанет, — Леви в который раз вздыхает, придвигаясь ближе, хотя спать в чужих объятиях сейчас было не самым первым желанием в его списке. — Мне бы хотелось посмотреть на море с тобой, Леви. Если мы попадём в тот подвал, узнаем правду, а затем расскажем о ней всему человечеству. И, если ты не будешь возражать, в тот момент взять тебя за руку, — Смит тихо смеётся, целуя тёплыми губами того в висок, прежде чем закрыть глаза, наконец-то удовлетворенно засыпая. Но, что самое интересное, Леви бы не возражал. *** Стоит, не смея шевельнуться, пока обрывки воспоминаний всплывают на поверхность, заставляя сердце сжаться до уровня такой же маленькой песчинки, как и те, что сейчас находятся под его ногами. Чужой смех, голос, слова, всё это настолько прочно въелось в самую подкорку сознания, что захочешь не захочешь, а не избавишься. С кровью смешалось, по венам пробегаясь также уверенно, как и все молекулы в организме. Помнит, слишком хорошо всё помнит, чтобы шаг вперёд сделать, на чужой голос откликнуться, что зовёт его набрать в ладони солёную воду. Ведь совсем иной голос сейчас хочется слышать. Подбежать бы с разбегу к самому краю, а вокруг — только бескрайня гладь и простор, но ускользать прекрасному неизменно задумано, ускользать прямиком в самую душу, до сердца просачиваясь тонкой струйкой выцветших воспоминаний, сравнимых с фотографиями, что в медальонах принято будет хранить. Но медальоном Леви была его память, а фотографией — ещё не размывшееся воспоминание. Руку вперед тянет, будто взять что-то хочет. Пустота. Не пальцы тёплые, сжимающие его собственные, холодные и тонкие, лишь воздух, пропитавшийся тем, чему никогда не было суждено произойти. И слышит шум волн оглушающих, вместо голоса низкого, возле уха едва различимого, что прошептал бы: «Поглядим вместе на море?». «Да. Эрвин. Да. Я погляжу на него за нас двоих». Погляжу, но так и не подойду.