Вечер встречи выпускников
2 сентября 2022 г., 16:09
01 Аникина Анастасия
Аникина Анастасия издалека заметила обозначение Посёлка, в котором она провела всю свою сознательную жизнь. Возвращаться не сильно хотелось, но Стёпка настоял, что хочет попасть на вечер встречи выпускников. Настя не хотела ему потакать, но брат слишком хорошо себя вёл, и она просто не могла ему отказать. Тем более он на отлично закончил семестр в том же институте, где училась ранее Настя. Только ей было не так легко и обязательно в каждом семестре выходило несколько троек.
Поэтому Настя и согласилась отвезти брата на вечер встречи в Посёлок. Она не понимала, зачем ему было ехать, но Стёпка настоял, ссылаясь, что у его класса юбилей. На что Настя усмехалась, говоря, что пять лет нефига не юбилей, а вот десять, как у её класса — вот это да. Стёпка долго с ней спорил, доказывал, что у них на работе отмечают возраст типа пятидесяти пяти или шестидесяти пяти, как юбилейный, и Настя не знала, что ответить. Пришлось нехотя соглашаться.
Стёпка весь путь дремал. Он плохо переносил дорогу, особенно в общественном транспорте. Поэтому Настя кое-как накопила денег на машину. Правда ей и самой было удобней ездить домой на машине, чем трястись в автобусе до одного города, там ждать около часа другой маршрут и потом ещё идти пешком минут пятнадцать. И это в любую погоду. На собственном авто было много проще.
Настя подъехала к двухэтажному красному кирпичному дому. На втором этаже, где она жила до одиннадцатого класса, и где чувствовала себя как дома, горел свет. Настя тяжело вздохнула: заходить в квартиру не хотелось. Но делать нечего.
— Не хочешь встречаться с ним? — грустно спросил проснувшийся Стёпка.
Настя молча на него взглянула, и хотела было ответить, что это не его дело, как поняла, с братом такие отговорки уже не прокатывают. Стёпка давно начал давать советы и часто помогать чинить мелкие вещи в квартире, которую Настя снимала. Стёпка же сам пока ещё жил в общаге, и ему нравилось там жить: социализация, много друзей, вечерние посиделки и мафия до ночи. И как он успевал параллельно с этим учиться?
Настя моргнула:
— Да, — но тотчас спохватилась. — Нет, он хороший. Вижу, что хороший: и чувство юмора при нём, и руки откуда надо, и мама с ним вроде как счастлива. Но я не могу понять почему… он мне не нравится. Не могу это объяснить. Просто какое-то отторжение идёт. Да и прошлое его не внушает уверенности: ушёл раз, уйдёт и два.
— Может ты просто не рада, что у мамы появился мужчина? — Стёпка серьёзно смотрел на светящееся окна на втором этаже: пока никто не заметил, что они подъехали.
— Да ты что! Конечно я рада. Просто… не могу объяснить. Но такое ощущение, что он что-то то ли утаивает, то ли просто с ним что-то не так. Не знаю.
Последнюю фразу Настя сказала немного плаксиво, потому как сама не могла объяснить, почему мамин ухажёр, мамин мужчина, как назвал его Стёпка, не нравился Насте. Но когда она видела его, то хотелось опустить глаза, начать смотреть телевизор, уткнуться в телефон и всё это одновременно, но только чтобы с ним не разговаривать. Он же наоборот, пытался найти с ней общий язык, а Настя всё недоумевала: зачем? Ведь это с мамой ему жить, а не с Настей. Пусть её не трогает. Пусть радуется, что Настя вообще дала добро на их отношения.
Настя завозилась с ремнём безопасности. Стёпка тяжело вздохнул, словно понял, что на этом откровения закончились. Вообще Настя ему мало что рассказывала и практически не делилась своими соображениями. Она понимала, что минутным откровением скорей удивила брата, но уже невозможно было держать свои чувства внутри.
Каждая поездка домой, вот уже второй год подряд, выматывала Настю. Малознакомый человек непроизвольно заставлял всё быстрей уезжать её из в прошлом собственного дома. Стёпке же нравилось приезжать в Посёлок. Он искренне смеялся шуткам маминого мужчины, и широко улыбался, когда мама в прямом и переносном смысле опиралась на него. Настя видела, что мама стала нежной и более ранимой. Теперь она не рвалась сама чинить замок или вкручивать лампочку (хотя до этого для неё было не проблемой поменять, например, розетку) — для этого у неё был мужчина.
Настя успела вытащить из багажника чемоданы, когда Стёпка подоспел на помощь. Она непроизвольно подняла глаза и увидела, как в окне мама машет рукой: на душе разлилось тепло. Но вот мама что-то сказала в сторону и позади неё выросла рослая тень. Настя не перестала махать в ответ, и улыбку с лица не убрала, но тепло в душе растаяло, его унесло первофевральским ветром, который ни с того ни с сего сыпанул Насте в лицо горсть хлопьев только начавшегося снега.
Было четыре часа дня.
*
Мама встретила их накрытым столом и вкусной, жирной, очень сытной домашней едой, которой Настя в большом городе не слишком баловалась. Да и Стёпка, насколько она знала, не сильно тяготел к готовке. Конечно, он рассказывал, как в общаге девчонки иногда делали большие плашки плова и делились с несчастными парнями. Но это не то же, что и домашние, мамины котлеты, и далеко не голубцы, от которых Стёпку невозможно было оторвать.
— На вечер встречи идёте? — спросил Игорь — «мамин мужчина» — сидящий напротив мамы, словно они американская семья, где родители сидят друг напротив друга.
Не поднимая глаз, Настя почувствовала, что вопрос больше относится к ней.
Каждый раз, как Настя привозила Стёпку, который ещё не успел растерять желание почаще бывать дома, она чувствовала, что Игорь больше внимания уделяет именно ей. Словно пытается вытащить на разговоры своими наводящими вопросами. Она же сопротивлялась. Не хотелось говорить и отвечать. Просто не хотелось.
Стёпка спохватился на ответ, будто почувствовал её нежелание и закрытость.
— Мы собираемся почти всем классом, — начал он, чтобы чуть разрядить обстановку. — Решили после концерта сходить в Меркурий. Кто-то из ребят уже забил места.
За столом снова воцарилась тишина.
— А ваш класс, Настя, будет собираться? — Игорь не отставал. Видимо, всё же решил испортить ей настроение.
С досады Настя скрипнула зубами и, внутренне собравшись, подняла голову с максимально беззаботным взглядом.
— Не знаю, кто-то вроде собирался идти, но я не пойду.
— Почему?
Игорь напирал, словно пытался то ли намекнуть на необходимость идти, то ли просто интересовался. Настя уже пожалела, что сказала Олесе, что не собирается приезжать в Посёлок. Потому что теперь ей хотелось одного: пойти на этот чёртов вечер встречи выпускников, только чтобы не видеть Игоря и не отвечать на его вопросы.
— Не хочу видеться с одноклассниками. Наверно мало кто придёт. Да и то те, кто тут живёт. И кому скучно. Мне и дома хорошо.
Настя невольно содрогнулась от собственных слов.
Игорь кивнул, словно всё понял. Настя в голове глубоко вздохнула и подумала, что ничего с ней не станет, если она сходит на вечер встречи. Возможно встретится с Катериной. Хотя нет. Катерина хоть и в Посёлке, но совершенно по другой причине. Совершенно грустной и несчастной. Ей некогда будет приходить.
Но Настя уже поняла, что не сможет находиться весь вечер наедине с этой парочкой — мама и её ухажёр. Стёпка же уйдёт. А она здесь останется одна под обстрелом вопросов. Настя в панике глянула на брата, который тотчас поднял на неё глаза.
— Чего? — сам испугался Стёпка, напоровшись на испуганный взгляд сестры.
— Думаю, — Настя постаралась придать голосу уверенность и снять с лица загнанный вид, — тоже всё-таки сходить в школу. Всё равно хуже не будет. А так хоть старых знакомых встречу. Возьмёшь меня на хвост до школы?
Стёпка, просияв, усиленно закивал.
— Вот и славно, — подытожил её слова Игорь, будто только и добивался того, чтобы Настя выбралась из дома, в котором жила и выросла.
Что ж, у него это получилось.
— Настя, — Игорь глянул на неё серьёзно, но потом улыбнулся своим мыслям. — Если она там будет, передашь привет моей Насте?
— Лучше бы вы сами сходили и передали, — нахмурилась Настя, у которой никак не получалось перейти на «ты» с Игорем, хоть он и просил. Не хотелось бы бывшей однокласснице лишний раз напоминать, что по сути-то отца у неё теперь нет.
— А что, она приехала? — встрепенулся Игорь.
— Не знаю, — покачала головой Настя. — Но так и быть, если будет, то скажу ей, что вы завтра придёте.
Настя почувствовала удовлетворение, когда увидела, как дёрнулся и отпрянул от неё Игорь, словно испугался её слов, словно ему было страшно даже представить такое.
— Д-да, — прозаикался он. — Так, наверно, будет лучше.
Настя кивнула, подтверждая его предположение. Действительно, что лучше: увидеть отца собственными глазами или получить привет от его падчерицы?
02 Астапенко Михаил
Астапенко Михаил редко заходил ВК. По большей части он туда наведывался раз в неделю, чтобы быть в курсе современных приколов и мемов. Конечно ему негде было их использовать, но на работе парни-грузчики часто хохотали над каким-нибудь приколом, а Михаил в это время обычно оставался не у дел. Вот и пришлось снова возвратиться в старый аккаунт, который после института Михаил собирался забросить.
Как-то в субботу вечером, незадолго до сна Михаил зашёл в соцсеть и удивился, обнаружив одно непрочитанное сообщение. Он выключил возможность отправки сообщений от мимо проходящих, — от не друзей, — поэтому написать ему мог только тот, с кем он «дружил» ВК.
Михаил недоверчиво тыкнул в значок сообщений. Вверху экрана появилось уведомление непрочитанного сообщения от Филатовой Олеси, одноклассницы Михаила, старосты их бывшего одиннадцатого «а».
Начало сообщения гласило: «Миша, привет. Ты наверно помнишь, что…» Михаил тяжело вздохнул. Он не знал, что должен помнить, но ему уже не понравилось то, что Олеся написала. Было ощущение, что ничем хорошим это не кончится. Но игнорировать сообщение было бы некрасиво, поэтому Михаил нажал на него и дочитал.
«Миша, привет. Ты наверно помнишь, что десять лет назад мы закончили школу. Я хочу собрать класс на вечере встречи выпускников. Хотела спросить, придёшь ли ты?»
Михаил посмотрел на стену, где ещё со школьного времени висела карта мира, прикидывая, как бы отмазаться. Он открыл календарь на телефоне, глянул, что первая суббота февраля будет через две недели. Подумал, что бы такого сочинить.
«Привет, Лесь. Спасибо за приглашение, но меня не будет в посёлке».
Михаил со спокойной совестью отправил сообщение, думая, что Олеся не будет настаивать, и оставит его в покое.
Как интересно, Михаил и забыл, что в этом году десять лет их выпуску. Он глянул в заблокированный экран, который отражал его лицо в тёмном экране. Ощущение, что ничего не изменилось. Да так и было. Только Михаил стал более замкнутый. Но вообще это стоило списать совсем на другие события, а не на институт и последующие годы.
Он задумался. Если будет вечер встречи, значит, вероятно, приедет Сашка.
Михаил занервничал. Его сводный брат, Александр, — Сашка, — приезжал редко в Посёлок к родителям. Всё оттого, что недолюбливал Михаила и его маму, которая в школьное время стала и мамой Александра. Точнее мачехой.
Как же это запутано и глупо.
Прикинув, Михаил пришёл к выводу, что Сашка скорей всего не приедет на вечер встречи. Если он не хочет видеть брата, то и на весь класс ему будет, так сказать, наплевать. С чего ему подрываться и ехать? Михаил понадеялся, что так и выйдет.
Телефон тренькнул уведомлением. Олеся была в сети и успела ответить.
«А ты разве не в Посёлке живёшь?»
Михаил недовольно фыркнул: всезнающие родители всегда сдавали своих детей.
«В Посёлке. Но в субботу поеду за поставкой. Не знаю, успею ли вернуться».
Ему действительно надо будет ехать в ту субботу до Рославля, но это будет утром, и до обеда он точно успеет вернуться. Такое случалось уже ранее.
«Понятно. Если успеешь, обязательно приходи. Я хочу собрать весь класс. Правда, пока мало кто согласился прийти».
Михаил почувствовал грусть Олеси через сообщение. Удивился, что ему стало её жалко. Сразу же захотелось заверить одноклассницу, что он обязательно придёт, но поспешно убрал телефон в сторону, чтобы не совершить ошибку.
Получается, уже есть согласившиеся? Интересно кто это? Михаил задумался. Наверно Лерка Фёдорова, она часто бывает в Посёлке. Может ещё Настя Аникина, они с братом в последнее время всё чаще приезжают вместе. Повезло. Может ещё Соня Громова придёт. Конечно если с её мамой в этот день всё будет хорошо. Может Влад с Мариной заглянут — они тоже иногда приезжают к родителям. Интересно, а что Сашка?
Михаил подтянул телефон поближе. Снова зашёл ВК, глянул, когда Сашка был в последний раз в сети. Наткнулся на горящий зелёный кружок возле аватарки брата. Поспешно вышел из приложения, словно Александр через экран мог увидеть подглядывающего брата.
Нет, Сашка не приедет. Ему Посёлок не нравится. Ему их семья не нравится. Делать брату здесь нечего.
*
Школа находилась в двадцати пяти минутах ходьбы от Кирпички — улицы Кирпичной, на которой жил Михаил с родителями. На протяжении всей своей школьной жизни Михаилу приходилось ходить пешком при любой погоде. Одному. Несмотря на то, что жил-то он с братом, Александром, который учился в той же школе, в том же классе.
Михаил не противился школе, но был рад её закончить. И пожить в городе было интересно, там он отучился в универе только для того, чтобы была корочка. Однако Михаил сразу решил, что вернётся обратно. В родной дом.
На улице кто-то зашумел, во дворе залаял Дик. Залаял, но не вылез из своей будки: Михаил это понял по глухому лаю. Если Дик не вылез, значит пришёл кто-то из своих. Но родителям ещё рано было возвращаться: они поехали до другой квартиры — протопить её, чтобы там не образовалась плесень. Больше некому сейчас было присматривать за ней. Да и Михаил догадывался, что они ещё кое-чем там занимаются. Догадывался, но не хотел признаваться себе в том, что здесь он родителям немного мешает. Михаилу не хотелось уезжать из дома, где он вырос. Дома было уютно и хорошо. Ему не хотелось жить одному.
В коридоре что-то стукнуло. По полу коридора проехались маленькие колёсики и затихли перед дверью. Михаил подскочил к двери, чтобы встретить нежданного гостя. Раскрыл дверь и замер. На пороге с поднятой рукой стоял Сашка, Александр Кузин, сводный брат Михаила.
03 Белова Виолетта
Белова Виолетта въехала в Посёлок на собственной машине, мерседесе. Она знала, что сильно привлекает внимание своей крупной, ярко-красной машиной, но ничего не могла с собой поделать: ей нравилось быть в центре, обращать на себя внимание, видеть на лице человека лёгкую (или нет) зависть, смотреть как он внимательно оглядывает вначале машину, а потом завидев водителя — Виолетту — кривится и наверняка сам себя уговаривает, что она насосала.
Конечно, человеку проще думать, что девушка (и не обязательно девушка) не может собственным трудом и возможностями заработать на крутые машины, на квартиру недалеко от центра, на дачу (которую Виолетта сдавала). Людям проще думать, что красивые — обязательно тупые, что они могут пользоваться только своей внешностью и ничем другим. А в это время Виолетта пользовалась своим умом по максимуму и открыла собственное юридическое агентство. Конечно, она начинала с государственной должности, была бесплатным адвокатом. Но знания и умение отстаивать свою точку зрения и доказывать её, помогли Виолетте вырваться из государственной системы и стать частником. Естественно, приходилось платить налоги, но Виолетте прилично оставалось и на фирму, и на себя.
Виолетта была успешным адвокатом. Прокурором ей становиться не хотелось. Она брала клиентов, которые на самом деле были не виновны. Виолетте на хотелось «отмазывать» каких-нибудь богатеньких отморозков, которые не потрудились даже не попасться на собственном косяке. Таких она сразу же отправляла. Видела их издалека: расслабленная поза, снисходительный тон, «пальцы веером». Такие лихачи часто были дерзки и резки, не слушали профессионалов и делали так, как хочется и нравится им.
Несмотря на снег, который как обычно был не сильно-то хорошо почищен на дорогах Посёлка, Виолетта умудрилась собрать большую часть ямок, пока добралась до дома.
Света в окнах не было. Виолетта вышла из машины. Решила пока не забирать чемодан, а пойти проверить, что творится в квартире.
Ключи от дома детства Виолетта уже давно стала возить с собой. После того, как умерла бабушка, можно было приехать на квартиру и найти всё, что угодно: от спящей под успокоительными матери до сгоревшей квартиры, чего Виолетта ещё не находила (тьфу-тьфу-тьфу), но страшилась больше всего.
Но каждый раз Виолетта боялась, что ключи не подойдут. Что мама выйдет из своего забытья и сумасшествия и захочет поменять замок. Просто так. Но и на этот раз обошлось: дверь открылась с лёгким скрипом.
В противоположность морозной зимней лёгкости в квартире стоял затхлый, недвигающийся воздух. Словно ни окна, ни даже входная дверь не открывались долгое и долгое время. Виолетта прикрыла нос и рот шарфом и, включив свет, прошла вглубь квартиры.
На кухне и в зале она никого не нашла. На кухне на столе стояла пустая кастрюля и две грязные тарелки, в зале был запущенный порядок, будто из квартиры давно кто-то съехал.
Виолетта направилась в последнее пристанище, где мог находиться живой человек: спальню. Она надеялась, что мама окажется хотя бы там, иначе придётся долго и нудно искать, возвращаться обратно. И почему Виолетта до сих пор не отправила маму в какой-нибудь пансионат, где о ней заботились бы? По ногам пробежались стыдливые мурашки и старые устои: не выносить сор из избы — от которых надо было бы избавиться, на что не было ни сил, ни времени. Как успокаивала себя Виолетта.
Она открыла комнату, в которой невозможно было продохнуть. Через мрак задёрнутых штор и слабого света из коридора разглядела, что на кровати лежит куча одеял, которая слегка шевелилась.
— Светочка? Мне сегодня что-то ничего не хочется. Можешь идти домой. Спасибо, — мама говорила вяло, еле слышно, но Виолетта всё разобрала.
— Мам, это я, — тяжело вздохнув, сказала она.
Куча зашевелилась более явственно и сильней. С края кровати свалился шерстяной плед, который Виолетта привозила маме в те времена, когда ещё не зарабатывала так много, и когда с маминой головой всё было в порядке.
— Виолетта? — голова мамы высунулся из-под одеяла. Виолетта успела разглядеть, что волосы на голове мамы грязные и запутанные настолько, словно она не мылась то ли месяц, то ли полгода. Но кислого запаха грязного тела не было.
— Да, мам, ты чего закопалась? — Виолетта придерживалась того мнения, что с больными не надо вести себя так, словно они больные. Думала, если закрывать глаза на то, что с её матерью что-то происходит, эта проблема сама испарится, исчезнет.
— Ой, а я не ждала тебя, — засуетилась под одеялами мама. Засуетилась, но не вылезла. — Там на кухне наверно ничего нет поесть?
— Нет.
— Может сходишь в магазин? А я тут пока приберусь.
Виолетта подавила раздражение, сжала руки в кулаки и бросила:
— Хорошо, я быстро.
Виолетта не слушала, что происходило дальше под одеялами. Она надеялась, что мама самостоятельно вылезет оттуда, что она действительно соберётся и Виолетте по возвращении из магазина не придётся вытаскивать маму из собственно созданного заскока.
Продавщиц в магазине Виолетта не узнала. Она уже давно поняла, что никого не только не помнит, но и не знает в посёлке. Несмотря на то, что народу здесь жило мало и они все друг друга знали, Виолетта, которая давно отчалила из этого места, за сменившимся поколением совершенно не следила. И, в принципе, ей нравился такой поворот событий.
Когда она пришла из магазина, на подъездной площадке открылась соседская дверь и оттуда появилась тётя Света.
— Привет, Виолетта, — прошептала та, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание остальных соседей. — Как доехала?
— Хорошо, спасибо тёть Свет, — улыбнулась Виолетта. — И спасибо, что позвонили мне насчёт мамы.
— Да не за что, — отмахнулась тётя Света. — Понимаю, что ей плохо. Пыталась её вытащить из кучи, но что-то не вышло. Она в какой-то своей вселенной. Даже редко на меня внимания обращала.
Виолетта пока слушала всё махала головой и посматривала по сторонам. Было некомфортно, что кто-то знал о её странной и больной матери. Больной неизвестно чем. Виолетта бросила новый раздражённый взгляд на дверь, за которой от чего-то страдала её мама.
— Понимаю, я посмотрю, что с ней, — быстро проговорила Виолетта, надеясь, что на этом разговор закончен.
— Ты бы это, — неуверенно протянула тётя Света, видимо опасаясь, что её мнение никому не нужно. — Показала бы её специалисту. Чего несчастную прятать по комнатам, да заставлять самой вариться в собственной голове, которая хуже клетки.
Виолетта нахмурилась, но кивнула.
— Конечно, я подумаю над этим.
Она быстро юркнула в квартиру и прикрыла дверь: как же надоели соседи, которые суют везде свой нос. Но на тёть Свету злиться было нельзя: Виолетта просила соседку присматривать за мамой. И она была единственным человеком, который видел день ото дня, что именно происходило с мамой.
В комнате ничего не изменилось. Мама так и осталась лежать под горой. Виолетту перетрясло от злости и бессилия: и что делать?
Она отнесла пакет с едой на кухню. Осмотрелась: чисто и прибрано. Тёть Света знала своё дело. Надо будет ей потом отнести какую-нибудь шоколадку или коробку конфет. Хоть Виолетта и платила соседке за то, что она приглядывала за мамой, надо было как-то по-человечески поблагодарить тёть Свету, выразить признак внимания, человечности.
Время на уборку тратить не пришлось, и Виолетта решила приготовить поесть. Мама так и не вылезла из своего кокона, и Виолетта пока не придумала, как её оттуда вытащить. Но попытаться всё равно надо было.
— Мам? — Виолетта зашла в спальню. — Не хочешь поесть?
Одеяла шевельнулись. Послышался приглушённый голос:
— А что там? — чуть заинтересовано, но пока недостаточно, послышалось в ответ.
— Сделала тебе толчёнку с сосисками, — Виолетта надеялась, что это вытащит маму из укрытия. Но всё равно удивилась, когда это подействовало.
Мама начала выползать. Вначале гора сместилась к краю, норовя повалиться на пол, но потом перенеслась на противоположную сторону к стене, где и осталась. Из-под одеял показалась одна нога: худая, вся в цыпках. Показалась вторая нога, такая же. Мама встала и чуть пошатнулась. На ней были короткие шорты и объёмная футболка, под которой она казалась высохшей мумией.
Виолетта с отчаянием глянула на волосы, которые превратились в перекати-поле. Глянула на погрызенные ногти. Заметила что-то наподобие затёртой кожи на внешней стороне бедра.
Она подскочила к маме, чтобы та не упала. Но Виолетта хотела её придержать ещё для того, чтобы мама не надумала вернуться обратно в кровать.
— Может, вначале помоемся? — неуверенно спросила Виолетта, думая, что сразу же получит отказом в лоб.
Мама грустно на неё глянула, улыбнулась, неуверенно оглядела себя и так же неуверенно кивнула. Виолетта вновь удивилась, но повела маму в ванную.
Виолетта не впервые помогала мыться маме, но в этот раз всё было иначе.
Она ввела маму в ванную, постелила коврик на дно, чтобы та не поскользнулась. Помогла ей раздеться (под основной одеждой ничего не было). И поддержала, пока мама забиралась в ванную. Только вот стоять долго она не смогла: медленно осела, опустилась на тот самый коврик и подтянула под себя коленки, словно страдающий подросток.
Виолетта испуганно смотрела на то подобие мамы, что от неё осталось. Как же она раньше была весела, счастлива. Что же с ней произошло? Отчего стала такой апатичной и ни на что не обращающей внимание сомнамбулой?
Но сейчас предаваться размышлениям и предположениям времени не было. Виолетта развела воду, полила на свою руку из душа, чтобы понять нормальность температуры. И аккуратно начала намыливать, нежно натирать, ополаскивать маму, будто перед Виолеттой находилась нежная ткань, а не живой человек.
Мама отсутствующим взглядом смотрела в стену, а Виолетта всё намывала. В нужный момент мама закрывала глаза, но потом снова их открывала, а в них было всё то же безразличие к происходящему и апатичность.
Виолетта держалась. Нельзя было высказываться по этому поводу. Она не знала, что происходит с мамой, и не думала, что своим криком и истериками чем-то поможет ей. Поэтому она молча помыла маму, переодела её в чистую пижаму. И отвела на кухню, где она немного поклевала пюрешку и съела два кусочка сосиски. На большее её не хватило. Большее Виолетта от неё и не требовала.
Когда мама молча снова зарылась в одеяла и, тяжело вздохнув, затихла там, Виолетта готова была развалиться от усталости. Это ж надо: почти ничего не сделала, а так утомилась. Но она понимала, что устала больше морально, чем физически. Ей приходилось сдерживаться и прикладывать все силы к тому, чтобы не ляпнуть глупость, чтобы не разораться, чтобы не начать угрожать маме, что отправит её в лечебницу и придётся той проводить время с незнакомыми людьми и всё им рассказывать. Или может… это был оптимальный вариант?
Мама притихла. Заснула. Виолетта вымученно присела на кухне, отхлебнула заваренный растворимый кофе и скривилась: какая же бурда, жаль в посёлке негде было найти достойный натуральный кофе. По-любому ни у кого в этом захолустье не было кофемашины.
В дверь позвонили, Виолетта подорвалась, чтобы не прозвучало второго звонка, чтобы тот не разбудил маму. На пороге стояла тётя Света.
— Ну что, как она?
Виолетта неопределённо пожала плечами, соображая, впускать ли соседку, но в итоге поняла, что будет некрасиво оставлять за дверью ту, кто в этой квартире проводит больше времени, чем сама Виолетта.
— Проходите, — посторонилась она. — Мама помылась. И немного поела. Но сейчас опять спряталась в одеяла.
Проходя на кухню, тётя Света сочувственно погладила Виолетту по плечу. Виолетта молча приготовила соседке чай и поставила перед ней пресловутую коробку конфет.
Они в тишине пару раз хлебнули. Тётя Света глянула часы, висящие на стене над проходом.
— А ты чего дома сидишь? — тихонько удивилась она.
— В каком смысле? — Виолетта глянула на соседку.
— В школу не пойдёшь что ли?
— Школу я закончила уже давно, — усмехнулась Виолетта. — Теперь мне там делать нечего.
Тётя Света улыбнулась.
— Как давно ты закончила школу?
Виолетта задумчиво подняла взгляд к потолку, подсчитывая.
— Десять лет назад? — полувопросительно ответила она.
— Важная дата, не находишь? — участливо глянула на неё тётя Света.
— Да нет, — беззаботно пожала плечами Виолетта. — Ничего особенного.
— Твои одноклассники наверно придут на вечер встречи. А потом соберутся где-нибудь вместе, — взяла тётя Света конфетку, откусывая кусочек. — М-м, пьяная вишня, мои любимые.
Тётя Света хихикнула, словно молоденькая девочка, которой родители запрещают даже смотреть на алкоголь. Виолетта же лишь ошарашенно приподняла коробку с конфетами, чтобы отчётливо увидеть там надпись «Птичье молоко»: может на производстве нечаянно перепутали конфету?
— Сходила бы, посмотрела на старых знакомых. Вспомнили бы молодость. А я тут посижу, присмотрю за Алёной, — участливо добавила тётя Света.
Виолетта не помнила про вечер встречи. Она даже не вспомнила бы о нём и через двадцать лет. Ей было не до этого. Но так сложилось, что именно в этот вечер она оказалась в Посёлке. И не идти в школу было бы наверно здравой мыслью, но вот именно после напоминания Виолетте нестерпимо захотелось увидеть хоть одного знакомого, который немного знал её настоящую, а не картинку, которую Виолетта рисовала и подрисовывала день ото дня.
Но одновременно она страшилась того, что встретит одноклассников, которые знали её до того, как Виолетта научилась быть другим человеком.
— Да, наверно можно и сходить, — проговорила она в кружку.
— Конечно сходи, я тут побуду, — ответила тётя Света, отправляя очередную конфетку в рот. — Вкусные.
Виолетта махнула головой, соглашаясь, вяло улыбнулась. Поднялась со стула и пошла собираться в школу, куда не наведывалась вот уже добрых десять лет.
04 Голубев Максим
Голубев Максим проснулся от того, что автобус наехал на ямку, которая, вероятно, под снегом была не видна. Проморгался, пытаясь всмотреться в расстилающееся за окном белоснежное поле, чтобы понять, где находится, но толку было ноль: всё едино, всё монотонно. Но Максиму повезло: мимо проплыло знакомое название «Первомайский», значит минут через двадцать будет Посёлок. Не удивительно, что начались ямки: в Посёлке и на подъезде к нему ничего хорошего от дорог ждать не приходилось.
Максим вновь распереживался. Рано утром ему позвонила мама. На нервах, высоким голосом она рассказала, что папа сломал ногу, пока утром чистил снег. Она не просила Максима приезжать, но он сам подорвался и поехал к родителям: помочь маме по хозяйству, помочь отцу передвигаться, и вообще посмотреть насколько всё серьёзно. Он знал, что мама часто преуменьшала масштабы трагедии, чтобы другие не волновались. Поэтому Максим с утра пораньше поцеловал жену, позвонил на работу, отпросившись на пару дней (благо начальник хороший и понимающий, отпустил), и уселся на первый автобус до Посёлка.
В пол-одиннадцатого утра Посёлок ещё полностью не проснулся. Была суббота, поэтому на работу коммунальщики не торопились и почистили только центральные улицы. Максиму же пришлось тащиться через занесённые дороги, где ранние пташки успели протоптать небольшие тропинки по следам недавно проехавшей машины. Но Максим всё равно нахватал снега в ботинки, замёрз. Да и дом его встретил пустыми окнами без света.
— В больнице ещё что ли? — проговорил сам себе вслух Максим, подходя к закрытой на висячий замок двери.
Максиму нравились деревенские, словно бы забытые во времени штуки в Посёлке. Например, замки на частных домах: большие, крепкие, чтобы никто не подумал залезть в простенький деревянный домик. Или просторные — у некоторых — огороды, на которых в урожайное время можно пастись целый день, подъедая с него горох, сочные помидорки и свежие огурцы. В городе всё было не так. В Посёлке же и за весь день можно не услышать гул машины.
Максим успел зайти в дом, бросить сумку в прихожей, обтрясти ботинки, когда услышал, как подъехала какая-то крупная машины. Он выглянул в окно и заметил скорую, из которой вышла мама, а следом на трёх с половиной ногах аккуратно вылез папа: костыли он, видимо, взял напрокат и теперь неумело орудовал ими, чтобы спуститься с небольших ступенек. Максим выскочил на улицу, чтобы помочь.
— Ой, Максимка, — воскликнула мама, поддерживая отца, и успела недовольно спросить. — Ты один?
Максим опешил: даже несмотря на беду, мама умудрилась вспомнить про его вторую жену, которую не переносила.
— Один-один, — буркнул Максим, подставляя отцу плечо, на которое тот с благодарностью облокотился.
— И зря, что один, — улыбнулся отец Максиму, — мне нравится Аннушка, хорошая девушка.
— Была б хорошей, не болела бы, — ядовито бросила мама.
Максим нахмурился: ему не нравилось, когда мама начинала говорить про Аню, ничем хорошим эти разговоры не заканчивались.
— Юлька, брось это дело, — строго проговорил папа, ковыляя до дома. — Если Максим её выбрал, значит она достойна быть любимой.
Мама фыркнула, Максим одними губами поблагодарил отца, на что тот как-то успел похлопать его по плечу.
— Что с ногой-то? — спросил Максим, усаживая отца на диване в зале. Мама хлопотала вокруг: принесла одеяло, побольше подушек, поставила стул возле дивана, на который принесла кружку с водой и таблетки.
— Закрытый перелом. Без смещения. Осколков нет. Врачи сказали заживёт быстро, если не буду тревожить, — пожал плечами отец, потирая ногу над гипсом. — Надеюсь до посевных всё срастётся.
— Конечно срастётся, — ободряюще улыбнулся Максим. — Ты главное не танцуй.
Отец остался на диване. Мама готовила поздний завтрак. Максим пошёл дальше расчищать двор от снега.
Он раскидывал снег в стороны и вспоминал, как каждое зимнее утро ему надо было встать пораньше перед школой, чтобы сделать то же самое. Иногда этим занимался папа, но в основном это была работа Максима. И каждый раз он про себя ворчал, что ему осточертел снег и дом, за которым надо присматривать.
Сейчас Максим жил в городе в многоквартирном доме. Там надо было присматривать только за квартирой. За двором смотрели дворники. Они же чистили снег, убирали листья и мусор перед домом. И не надо было заморачиваться по поводу облагороженности территории.
На своей земле такое не прокатит. Если не присматривать за травой, она разрастётся и поглотит овощи, которые высаживаются, чтобы было чем питаться в холодное время. Конечно, можно покупать их, но зарплаты в Посёлке редко хватает на всё, что надо для дома, для человека и для жизни в целом.
Максим вернулся в дом, когда еда была готова. Мама отнесла завтрак отцу в зал, где он стал наяривать макароны с куриным филе перед телевизором.
— Можно я с ним поем? — неуверенно спросил Максим у мамы, зная, что той не нравится, когда едят где-то кроме кухни.
— Можно. Только не намусори, — после короткого молчания и недовольно поджатых губ ответила мама.
Отец быстро расправился с едой и попросил добавки.
— Не получишь, — отрезала мама, забирая тарелку и принеся чай с печеньем, — больше положенного тебе нельзя есть пока мало двигаешься.
Папа нахмурился, на что Максим сказал:
— Она права. А то потом будет тяжело и в форму прийти, да и лишняя нагрузка будет на только что сросшиеся кости.
— И что же мне делать днями? В телек пялить? — недоумевал отец.
— Хочешь научу вязать? — подколола его мама. — Не есть же ты собрался.
Папа что-то пробубнил себе под нос и, потянувшись за книгой на рядом стоящей тумбочке, чуть не смахнул кружку с чаем, на что мама успела обложить его матюками и назвать увальнем.
Максим посмеялся, достал телефон, разблокировав его с помощью фэйс айди, и решил почитать новости. Тогда-то он и заметил сообщение ВК, которое пришло вчера вечером.
Сообщение было от Филатовой Олеси. Она напоминала, что в этом году у них десять лет выпуска — Максим удивился быстро пролетевшему времени, — и спрашивала не хочет ли Максим прийти на вечер встречи выпускников, который будет в первую субботу февраля, то есть прям первого февраля. Она писала, что концерт начнётся в шесть. Про дальнейшие планы сказано больше не было.
Максим посмотрел на дату: первое февраля. «Да неужели?» — подумал Максим. Он даже не собирался приезжать на эти выходные, но вот папа сломал ногу. Теперь же оказалось, вечером будет встреча выпускников. Странно. Максим недоверчиво хмыкнул, но списал всё на обычное совпадение и решил, что можно и сходить в школу. Тем более добираться ему меньше пяти минут. Хотя с таким снегом дорога будет дольше. Максим глянул в окно и заметил, как в свете фонарей медленно кружат снежинки в преддверии нового снегопада: завтра снова придётся чистить двор.
05 Громова Соня
Громова Соня смотрела, как спит мама: чутко, дёргано, постанывая, постоянно кривясь от боли и часто вздрагивая от неё же. Соня словно сама всё это чувствовала на себе. Было страшно видеть, как твоему родному и любимому человеку больно, и не иметь возможности это исправить.
Бессилие выматывало Соню. Она пыталась поддерживать маму, но и это выходило не очень: вот Соня повторяет, что они справятся, и вот уже мама устремляет взор в окно, за которым находилось старое кладбище. А оно тем временем своим безмолвным видом словно намекало, поджидало, словно призывало маму к себе, но Соня боролась. Не сдавалась. Что нельзя было сказать о маме, которой день ото дня становилось всё хуже. Соня переживала, но была бессильна.
Была середина дня. Суббота. Соня отложила с треснутым стеклом смартфон, где читала форумы тех, кто пережил потерю родных, поднялась с кресла и, бесшумно ступая шерстяными носками по холодному линолеуму, прошла на кухню сделать себе чай. Ведь только чай, как перекус, она могла себе позволить.
Большая часть денег уходила на лекарства маме. Соня питалась тем, что вырастало на огороде, когда она успевала на него выделять время, и тем, что перепадало от коллег на работе. Мамино пособие было небольшим и его мало на что хватало. Да и саму маму надо было на что-то кормить. Огород в этом плане сильно им помогал. С этим не поспоришь.
— Соня, — послышалось из комнаты, где осталась мама. Соня, торопясь, ошпарилась кипятком, и шипя от боли, влетела в комнату.
— Что? — испугано спросила Соня, тряся рукой.
Каждый раз, когда мама её звала, казалось, что это последний. Соня уже устала жить в ожидании. Врачи не знали, сколько протянет мама. Сейчас они давали срок от трёх месяцев до года. Причём два месяца из этого времени уже прошли.
— Да не пугайся ты так, — хмыкнула мама. — Жива я. Просто хотела попросить воды.
— Сейчас, бегу, — спохватилась Соня, вспоминая, что унесла кружку помыть и так не вернула её с водой.
— Аккуратней, не торопись, — прошелестела мама и затихла.
Соня испуганно оглянулась, но мама просто прикрыла глаза, грудь её при этом размеренно шевелилась. Всё в порядке.
Когда Соня вернулась с водой, мама снова заснула. Потирая слезящиеся глаза, Соня опустилась в кресло и тоже задремала.
Её разбудил звон и вода, намочившая леггинсы. Соня подскочила, не понимая, где находится. Снился сон, что она в универе, что у них вечеринка, было темно, но хорошо и спокойно. Хоть где-то Соня могла отдохнуть от выматывающей реальности.
Она включила свет и увидела извиняющийся мамин взгляд.
— Не удержала кружку, — грустно протянула мама. В её глазах стояли слёзы.
— Ничего страшного, я уберу, — улыбнулась Соня.
— Как же ты намучилась со мной, — мама смотрела в потолок, рассматривая там что-то своё.
— Не говори ерунды, — оборвала её Соня, подметая осколки и собирая воду тряпкой.
— Намучилась, я же вижу какие у тебя синяки под глазами. Да и похудела ты.
— Ничего страшного. Себя я приведу в порядок, когда ты поправишься, — кое-как беззаботно отозвалась Соня.
— То есть никогда? — хмыкнула мама.
— Нет! — Соня резко поднялась с корточек отчего голова закружилась, а перед глазами заплясали чёрные точки. — Не смей начинать снова. Ты поправишься!
— Хватит врать себе.
— Не вру я себе! — Соня услышала в своём тоне плаксивые нотки и попыталась успокоиться. — Не вру. Просто верю, что ты вылечишься.
— Нам же сказали, что у меня осталось не так много времени.
Соня, словно бы не слушая, мотала головой.
— На форумах пишут, что бывают исцеления. Что вот всё плохо, а в какой-то момент становится лучше. Опухоль спадает.
— Опухоль, — мягко обратила внимание мама на этот факт, — но не рак.
— И рак тоже, — упрямо стояла на своём Соня. Ноги неприятно холодил влажный пол: надо бы сходить подложить дров в печь, пока начавшаяся метель совсем не выдула жаркий воздух.
— Ладно, — сдалась мама, откинувшись устало на подушку. — У меня не получится переубедить тебя. Только ты сама можешь прийти к истине.
Соня упорно молчала. Эти изматывающие разговоры в последнее время всплывали всё чаще. Мама говорила, что скоро умрёт. Соня её не слушала, утверждая, что всё исправится, что рак, словно лёгкая царапина, заживёт, зарастёт. В глубине души она догадывалась, что на самом деле обманывает сама себя. Но не признавалась ни себе, ни тем более маме.
— Сколько времени? — тихо спросила мама.
Соня глянула на висящие между окнами часы.
— Пять вечера.
— Почему ты ещё не готова?
Соня удивлённо подняла бровь. И куда она должна была приготовиться?
— Ты о чём?
— О вечере встречи выпускников. Ты что, не идёшь? — мама приподняла голову.
Соня усмехнулась, нахмурив брови.
— Конечно нет.
— Но…
Но Соня не стала дожидаться ответа. Она просто вышла из комнаты, чтобы выкинуть осколки.
— Соня! — окликнула её мама.
— Что? — и ещё один разговор, который сопровождает разговор о смерти. Только в этом разговоре упоминается о том, что Соне надо почаще выходить из дома, встречаться с людьми, не терять связь с социумом.
— Соня, если ты не пойдёшь на вечер встречи, то я буду винить себя в этом, — мама многозначительно посмотрела на Соню. — Ты же не хочешь, чтобы к моей болезни прибавилась вина?
Мама хитро сощурилась, прекрасно зная, что Соня не выдержит такой манипуляции. Несмотря на то, что мама болела и Соня боялась хоть на десять минут выйти из дома, ей всё равно было одиноко. Да и выходить приходилось: летом — на огород и работу, зимой — на работу. Так что мама в любом случае часто оставалась одна. Так что изменится в этот раз?
— Ладно, — сдалась Соня. — Но ненадолго.
— Само собой, — победно улыбнулась мама и поудобней легла на кровать. — Только водички мне оставь.
Соня спохватилась, понимая, что мама до сих пор не попила. Стало стыдно за это промедление.
06 Жуков Артём
Жуков Артём вышел из автобуса и судорожно, трясущимися руками полез в карман за фляжкой. В автобусе ехать было тяжело, особенно пробирал страх, когда проносились встречные машины, совершенно бесстрашные и не сбавляющие скорости, отчего Артём всё думал: «А вдруг занесёт». Но никого не заносило. Автобус преспокойно доехал до Рославля и высадил счастливых пассажиров. И только Артём нервно хватался за фляжку, стараясь что-то забыть. В который раз.
Автостанция была уже открыта. Артёму надо было прождать около часа автобус до Посёлка. Если бы он приехал на следующем, то не успел бы на десять минут. И как только составляют это расписание? Конечно, всем не угодишь. Но тем, кто живёт близко к Рославлю можно же попытаться подсобить. А то так и времени не оберёшься.
Артём зашёл на автостанцию, осмотрелся. Маленькое помещение, легко выдуваемое, когда открывается дверь и впускает либо пассажиров, либо водителей, которые подписывают накладную. Артём решил постоять, поэтому, завернув за угол, он расположился в нише возле окна. Тем более там была батарея, благодаря которой будет теплее. Теперь главное не отвлечься и не пропустить автобус.
Стояла пасмурная морозная погода. Снег не шёл. Пока что. Артём включил фильм «Дорога», который давно хотел посмотреть, и, облокотившись к подоконнику, отключился.
Посмотрев чуть больше половины фильма, Артёму стало противно от действий, происходящих на экране телефона. Благо это был не большой экран, а то было бы совсем худо. И когда Артём выключил видео и поднял голову, понял, что всё же забылся, отвлёкся: посадка на автобус до Посёлка уже началась. Но ведь у него ещё не куплен билет!
Артём подбежал к окну, где продавали билеты. Очередь из трёх человек недовольно на него обернулась, словно он рвался к окну, не спрашивая никого.
— Извините, не пропустите? Мне до Посёлка как раз надо. А то посадка началась… — занервничал Артём, переживая, что пропустит автобус, и придётся ему ждать до двух дня. Или бросить всё и отправиться обратно в Брянск.
— Нам всем в ту сторону, — недовольно отозвалась бабка, стоящая второй. Первый дедок и третья молодая девушка утвердительно качнули головами, больше не оборачиваясь на Артёма.
Он стиснул зубы, но промолчал. Предположил, что все трое выйдут где-нибудь по пути, в деревнях, которые встретятся по дороге.
Так и оказалось. Первой вышла бабка, проехав до первой деревни после Рославля. Потом вышел дедок, где-то на середине пути, и следом за ним выскочила девушка, снова ни на кого не обращая внимая. Артём облегчённо вздохнул.
Посёлок приблизился слишком быстро. Слишком быстро принял в себя автобус и вместе с ним Артёма, который ошалело и неуверенно осматривался по сторонам: зачем приехал? Неужели ему так плохо и одиноко, что его так и притянуло домой? Но для чего?
— Возле Лазурного остановите, — пошатываясь от движения автобуса, Артём приблизился к водителю. Автобус плавно съехал на обочину. — Спасибо.
Артём вывалился из автобуса. Идти предстояло чуть больше десяти минут, а он уже устал и от Посёлка, и от того, что его может встретить. Или точнее, это он встретит то, что его здесь ожидает.
В начале недели Артём даже не собирался ехать в посёлок. Но в понедельник на переходе, обратив на себя внимание, его подрезала машина, такая же, на которой много лет назад он попал в аварию. С другом, с Димой. Во вторник на автобусной остановке он увидел паренька, который очень сильно походил на Диму. На того Диму, каким он мог бы стать спустя семь лет. В среду Артёму приснился Дима. В четверг гугл фото, приложив фотографии того дня, напомнило, что восемь лет назад в этот день они с Димой ходили на день рождения к однокурснице. В пятницу Артём внезапно вспомнил, что в этом году, в двадцатом, ровно десять лет, как он закончил школу.
Десять лет прошло с того момента, как Артём ушёл во взрослую жизнь, которая потрепала его так, что и живого места не осталось. И сейчас треплет. А точнее Артём сам себя истязает алкоголем, который помогает забывать страшные моменты прошлого, от которых всё никак не получалось избавиться.
Вот Артём и решил, что пора бы съездить домой. Сходить на вечер встречи: Артём догадывался, что там обязательно будет кто-то из одноклассников. Тем более, что Брянск всё больше стал напоминать о парне, который был его лучшим другом. О парне, который погиб и по вине Артёма. О парне, в которого Артём был влюблён до сих пор.
07 Зайцев Кирилл
Зайцеву Кириллу не нравилось приезжать в Посёлок зимой, особенно, когда вокруг были бесполезные сугробы. Пока Кирилл добирался на автобусе из одного города в другой, чтобы там пересесть на второй автобус, который доедет до Посёлка, он рассматривал бесконечную белую пелену, которая простиралась за окнами.
На улице стоял дикий холод, но Кирилл был доволен, что у него получилось уехать из дома. Провести выходные с женой, которая заставляет заниматься сексом по расписанию, было тяжело. И не только физически.
Кирилл понимал, что подобный распорядок дня для среднестатистического мужчины покажется блаженным, но не для Кирилла. Он уже устал от попыток жены забеременеть. Она составила график, когда они занимались сексом. И это могло быть в любое время. И если сначала Кириллу даже нравилось, то когда он понял для чего это всё затеялось, расстроился.
Он не хотел детей. Но сказать об этом жене не мог. Она любила его. Безмерно. Просто души не чаяла. Кирилл не хотел её обижать. Ему нравилась стабильность, с которой они жили. Нравился уют, пространство и минимализм в двухкомнатной квартирке, которую он взял в кредит до того, как женился.
Кирилл полюбил Елену, когда они встретились. Любил, когда они поженились. Любил первые года, но со временем чувство прошло. Сменилось на привязанность и благодарность за то, что она его терпит. Тихого, нелюдимого, закрытого, мало говорящего.
Кирилл не хотел детей. Он понимал, что это будет конец его спокойной жизни. Понимал, что не сможет предоставить жене полностью присматривать за ребёнком, потому как это будет и его ребёнок. Понимал, что ребёнок для него рано. Может быть потом, чуть позже. Но не сейчас.
В эти выходные у Кирилла еле получилось выбраться из дома. Он придумал причину, что надо помочь маме навести порядок в кладовой. На самом же деле Кирилл и рад был бы не ехать даже в Посёлок. Но больше не было мест, куда бы он мог схорониться, запрятаться и отдохнуть. Только дом. Только зашуганная, тихая мама. Только буйный, до сих пор часто пьющий отец. Ничего хорошего.
Когда Кирилл приехал в Рославль, ему ещё час предстояло ждать автобуса до Посёлка. Вот тебе и двадцать первый век, глубинка России, где за весь день до нужного тебе места автобусы ходят четыре раза. И их ещё надо поймать, если делаешь пересадку. Никакого метро, никаких трамваев, троллейбусов, никаких ежечасных маршруток. Только четыре автобуса за весь день. Кирилл решил подождать на автостанции. Ходить по заснеженному, холодному, малознакомому городу не хотелось. Кирилл сел на свободное место возле стены, поближе к палящей батарее и принялся ждать.
Автобус до Посёлка был холодный. И медленный. Кирилл успел задубеть в нём, и ожидал, что в родительском доме будет теплее. Правда перед этим ему ещё предстояло пятнадцать минут идти до дома пешком. Кирилл тяжело вздохнул и пошевелил озябшими пальцами в зимних кожаных ботинках, которые почему-то практически не грели.
На удивление в автобусе было мало народу. Наверное, все попрятались от холода и вьюги, которая, такое ощущение, собиралась как раз наведаться сегодня вечером. На первой остановке вышла бабка, которая покряхтывая тащила небольшую сумку. Где-то в середине пути вышел дедок, за которым выскочила девушка, словно сама забыла про свою остановку. Кирилл глядел на пассажиров отрешённо, мимоходом, не рассматривая. Отчего ему и показалось, что больше с ним никто не ехал.
Однако после того, как автобус въехал в посёлок, возле водителя возник молодой человек, низенький, плотненький, от которого пахнуло лёгким перегаром.
— Возле Лазурного остановите.
Голос парня показался Кириллу знакомым, но не успел он сообразить, что к чему, как парень выбежал из автобуса, словно тот его не собирался выпускать. Кирилл тряхнул головой, отгоняя наваждение: показалось, что это его одноклассник. Но Кирилл уже давно не видел одноклассников в Посёлке. Они то ли боялись сюда приезжать, то ли приезжали, но прятались в по домам, чтобы никого не видеть и не показываться самим. Правда и Кирилл редко выходил из дома, когда гостил у родителей. Хотя так и хотелось куда-нибудь сбежать и от них. Точнее от отца.
Когда Кирилл вышел из автобуса, снег только-только начинал опускаться: медленно, но неотвратимо. Смеркалось. С каждой минутой становилось всё темнее. Он тяжело ступал по плохо чищенной дороге, уворачивался от немногочисленных машин, которые ещё умудрились как-то выехать со дворов, чтобы добраться до магазина.
Ближе к дому, Кирилл понял, что жутко замёрз. Он уже мечтал о тёплой еде, горячей печке, вязаных носках и тёплом одеялке, в которое можно было бы укутаться с чаем. Если отец не будет бузеть.
Свет не горел. Кирилл перепугался, что дома никого нет, и стал твёрдо и уверенно настукивать в дверь: ключей у него с собой не было, а предупредить маму о своём приезде забыл. За дверью было тихо. Кирилл постучал ещё раз. Снова тишина. И только он собрался звонить маме на сотовый, как послышались неуверенные шаги. Качнулась тюль. Зашуршал крючок.
— Кир, — радостно улыбнулась мама, закрывая платком челюсть. — Как хорошо, что ты приехал.
Кирилл заметил, как мама с облегчением выдохнула.
— Снова распускает руки? — угрюмо кивнул Кирилл на безуспешные попытки матери прикрыть уже желтеющий синяк.
— Да это давно уже, — махнула она рукой, но не перестала закрываться. — Папа спит сейчас. Ты давай потише.
— Конечно, — ответил Кирилл на оба замечания.
Он молча шёл за мамой, которая казалось давно научилась бесшумно передвигаться по дому.
— Хромаешь? - заметил Кирилл.
Мама дёрнулась, словно её ударили.
— Поскользнулась на улице, — неуверенно ответила она.
Кирилл хмыкнул, но промолчал. Как же, поскользнулась. Опять отец руки распускает.
Он всегда бил и маму, и Кирилла за компанию, если тот подворачивался под руку. Хотя мама всегда старалась больше принять удар на себя, прикрывая сына. И только после окончания школы, когда Кирилл подрос, стал выше и более жилистым, чем отец, тот стал реже поколачивать свою семью. Особенно Кирилла, который подозревал, что не стал бы сопротивляться, если бы отец решил воспитать его ремнем. Но Кирилл думал, что у отца включился какой-то защитный механизм, который не позволял трогать того, кто больше, кто моложе и свежее.
Во время учёбы, когда Кирилл приезжал домой, отец становился шёлковым. Разговаривал с сыном, старался давать ему советы, пил по минимуму, обнимал жену. Но как только Кирилл ступал за порог, то всё становилось по-старому. Он знал об этом не со слов мамы, а с её интонаций и речи. Во время их телефонных разговоров она была тиха и призрачна. Долго подбирала нужные выражения, старалась лишнего не говорить.
Когда у Кирилла появилась постоянная работа и своя семья, он стал приезжать ещё реже. Отчего отец озверел больше. И вот теперь мама ходит с синяком и при это хромает. Кирилл нахмурился.
Наконец мама убрала руку, но шарф не сняла: в доме было прохладно.
— Почему в доме холодно? — спросил Кирилл, ёжась от прикосновения стылого воздуха после тёплой куртки.
— Из-за ноги я не смогла донести дрова. Принесла то, что получилось. Протопила тем, что было, — мама пристыженно опустила глаза.
— А он что? — Кирилл присел на краешек стула и почувствовал, как по ляжкам побежали холодные мурашки.
— Вначале его не было. Потом пришёл и лёг спать.
— Пьяный? — чуть презрительно бросил Кирилл.
Мама ничего не ответила, но по поджатым губам он понял, что так и было. Тем более в доме стоял неприятный смрад выдыхаемого спирта, от которого Кирилла до сих пор воротило, отчего он сам не мог пить алкоголь от слова совсем.
И только их разговор — тихий, практически беззвучный — закончился, как где-то в глубине дома протяжно заскрипели пружины. Послышалось тяжёлое дыхание напряженного человека. Потом шаги. Громкие и неуверенные, пришаркивавшие и пьяные.
— Кто тут шумит?
Отец ещё не вышел, но уже бузел. Кирилл заранее представил, как исказится неуверенностью лицо отца, когда тот его увидит, отчего непроизвольно улыбнулся.
Отец наконец зашёл на кухню, надеясь напороться только на жену, на которую можно будет с лёгкостью наорать, пристукнуть, чтобы не мешала спать. Но на глаза попался Кирилл, который не предупреждал о своём визите.
— Что ты тут делаешь? — отец непроизвольно сделал шаг назад, словно перед ним резко выросла стена.
— Домой приехал, — тихо ответил Кирилл. И замолчал, хотя так и хотелось что-нибудь сказать дальше.
— У тебя свой дом есть, — с ухмылкой ответил отец. — Теперь мы с мамой сами по себе.
Отец уже успел подойти поближе — осмелел. И теперь он схватил маму за талию, прижимая к себе и пытаясь её поцеловать. Мама не сопротивлялась, но и приятия в её глазах не было. Кирилл с досадой отвернулся, не хотелось видеть это чёртово насилие.
— Что, сынок? — ехидно спросил отец, видя, что никакого сопротивления ни со стороны жены, ни со стороны сына не видит. — Не нравятся нежности между родителями? Ты что же, со своей благоверной не жамкаешься что ли?
Кирилл поднял взгляд загнанного зверя и с сочувствием глянул на отца. Он знал, что тот не терпит сочувствия, особенно от Кирилла. Но это единственное неповиновение, на которое был способен Кирилл.
— Ты что, щенок, жалеть меня собрался? — взревел отец, замахивая руку для удара.
Но Кирилл решил не ждать разрешения событий и просто встал со стула. Того факта, что он на целую голову возвышался над отцом, который с недавнего времени стал расти вниз, хватило, чтобы рука опустилась, словно опавший после продолжительного ветра флаг.
На кухне воцарилось молчание. Кирилл слышал стук своего учащенного сердцебиения и не мог понять, отчего отец стал его опасаться, почему больше не бьёт.
— Пойду за дровами схожу, — тихо проговорил Кирилл и, накинув старую потертую фуфайку, вышел на улицу.
Кирилл слышал, как орал отец. По какой причине, не знал. Возможно, ему не понравилось стороннее вмешательство в жизненный уклад. А может он просто искал бутылку водки, чтобы продолжить свой сон, нарушенный безвольными голосами.
Когда Кирилл вернулся с охапкой дров, мама хлопотала в шкафу что-то переставляя на полках. Он по возможности тихо опустил дрова перед печью, и так и остался в фуфайке: после улицы на душе и в теле стало холоднее.
Мама вынырнула из шкафа и, не смотря на Кирилла, как-то боком, пробралась к печке, в которую с совершенно беззвучными охами стала складывать дерево для растопки.
— Куда он делся? — Кирилл понял, что в доме как-то слишком тихо.
— В туалет пошёл, — прошелестела мама.
Кирилла перетрясло от осознания того, что ходить в туалет придётся на улицу. Если летом он мог это вынести, то зимой было сложнее справиться с трясущимися руками и телом.
В коридоре послышался топот: отец стряхивал снег с калош, которыми пользовались все. Он зашёл молча. Грозно глянул на жену, которая даже не подняла не него взгляд. На Кирилла даже не посмотрел: то ли испугался ответного такого же взгляда, то ли это было ему не интересно. Отец прошёл в зал, где на большую громкость включил телевизор и стал хохотать над «Уральскими пельменями».
— И как ты его терпишь? — произнёс себе под нос Кирилл. Знал, что мама его не услышит. Но задавать этот вопрос он уже давно перестал, потому что мама не могла на него ответить.
Кирилл с мамой сидел на кухне. Слушал, как в соседней комнате отец ёрзает в кресле и вымученно смеется. Кирилл чувствовал себя глупо: в родном доме они ютятся по углам от отца, чтобы им не досталось. Как неприятно. Но ничего не мог поделать. Идти в зал не хотелось. Идти на улицу — холодно, тем более, что в доме с каждой проведенной минутой становилось теплее, особенно возле печки.
Смех затих. Послышались шаги. Отец молча зашёл на кухню, нахмуренный, суровый. Полез за бутылкой в шкаф, достал оттуда же рюмку. Залез в холодильник и вытащил солёные огурцы, сыр, колбасу. Нарезал всё это, добавив сбоку толстопорезанные куски хлеба. Мама в этот момент стояла в стороночке, чтобы не мешаться, хотя до этого готовила есть.
Отец медленной поступью, чтобы ничего не растерять, ушёл в зал, где снова продолжил хохотать, словно только что и не приходил в напряжении. Кирилл жалостливо покачал головой.
— Тебе помочь? — наконец Кириллу надоело просто так сидеть.
Мама покачала головой, доставая замороженные грибы.
— Шёл бы ты пока из дома, — печально ответила мама.
— Куда? — не понял Кирилл. — И зачем?
— Он сейчас догонится, — тяжело вздохнула мама и наконец прямо посмотрела на него: на скуле у неё до сих пор осталось покраснение. — И если ему что-то не понравится, будет буянить. А если его ничто не будет возмущать, он пойдёт спать.
— Но ведь если ему что-то не понравится, то он тронет тебя, — не спрашивая ответил Кирилл.
— Если ему не понравишься ты, то мне больше достанется, потому что тебя он не трогает, — с вызовом подняла подбородок мама, храбрясь. И грустно улыбнулась. — Иди, мне не привыкать.
— Да куда я пойду? — не выдержал Кирилл: уходить из дома почти в пургу, в темноту не хотелось.
— Сегодня же в школе концерт. Вечер встречи выпускников, — мама бросила взгляд на отрывной огородный календарь, который она каждый год покупала. — Сходи к одноклассникам, вспомни школьное время.
Кирилл припомнил, что в первую субботу февраля проходит подобный вечер. Только вот с одноклассниками не было смысла встречаться, а вспоминать школьное время и то не хотелось. Но подставлять маму не было желания. Поэтому Кирилл одел обратно вещи, которые успели подсохнуть на печи и отправился через начинающийся сыпаться с неба снег в другое место его безрадостного прошлого.
08 Изотова Анастасия
Изотова Анастасия нашла попутку, ехавшую мимо Посёлка. Это были белорусы. Милейшие люди. Они даже не отменили забронированное за три часа до поездки Настей место, когда узнали, что она будет с ребёнком. Да они даже согласились добросить её прямо до дома. Добрейшие люди.
Настя не собиралась приезжать. Валерия, её нынешняя подруга и бывшая одноклассница, в последний момент уехала в Посёлок. Настя же, которая вначале отказалась от поездки домой, отправив Валерию одну покорять зимние дороги, пожалела о своём решении и отправилась следом, словно жена декабриста.
Было непонятно, отчего Настя так привязалась к Валерии. С одной стороны, они вместе учились в школе, но тогда их связывали обыкновенные отношения одноклассников, которые мало делятся откровениями и просто сосуществуют рядом. С другой — когда они встретились после школы, после универа и после всего случившегося, Валерия показалась Насте воплощением рыцарства и крутости. Она была самостоятельной. Не боялась быть одной (в то время, как Настя всё пыталась найти мужа или на худой конец парня). Ей нравилось то, чем она занималась. Точнее, Валерия сделала так, чтобы то, что ей нравилось, было и работой, к которой она прикипела.
Настя работала в крупном ресторане, где успела пройти путь от официантки до директора. Ей нравилась эта работа, да и приносила она приличные деньги. Только вот сына, Данилу, она видела реже, чем хотела. У Даньки была няня, которая за ним присматривала в дни, когда не работал детский сад и когда Настя не могла остаться дома. Если же и няня не могла, тогда приходила на выручку Валерия, которая занималась тем самым любимым делом из дома, удалённо.
Вначале Настя не понимала, как можно писательством себе столько зарабатывать, но Валерия потом ей рассказала, что на квартиру, на машину и на прочие радости она успела накопить на первой и единственной офисной работе. Да, на ней она зарабатывала немалые деньги, но и параллельно училась писательству в свободное время.
— Училась писательству? — удивилась тогда Настя. — Разве это не что-то типа дара или музы, которая появляется по собственному капризу?
Настя помнила, как Валерия тогда смешно скрипнула зубами и закатила глаза. А потом провела десятиминутную лекцию о том, что писательству можно научиться, если есть желание и способности.
Валерия каждый день писала с самого утра. Вечером проходила курсы и практиковалась. Снова в писательстве. Настя всё это время проводила на работе и социализировалась. А потом приходила домой, звала Валерию в гости, они распивали вино или кофе, и Настя рассказывала рабочие байки, которые, как она знала, Валерия потом могла с лёгкостью вставить в рассказы или романы. Конечно, перед этим спросив дозволения у Насти.
— Спасибо, что подбросили, — отозвалась Настя, совсем не грациозно вываливаясь из автомобиля.
— Да не за что, — вышла к ней белорусска — она часто оборачивалась в пути и умилённо смотрела то на спящего Даньку, то на дремлющую Настю. — Сын у тебя просто чудо. Всю дорогу спал, не капризничал.
Белорусска годилась Насте в мамы, и у них даже оказалось детское кресло, вот Настя и предположила, что либо у белорусски есть свои дети, либо внуки.
— Да уж, — усмехнулась Настя, вытаскивая сонного Даньку из кресла. Сын заспанно осматривался по сторонам и на лице его начали проявляться признаки узнавания. — Он у меня вообще спокойный. Такое ощущение, что у меня родился взрослый человек в теле маленького ребёнка.
Насте нравилось возить Даньку в Посёлок. Здесь он видел всё то, на чём выросла сама Настя. Видел радость и любовь в том количестве, в каком Настя успела поглотить и сама. Ей было некомфортно, что некоторые виды любви и внимания её сын не мог получать в городе. Да, у Насти не было мужчины, и у Даньки не было отца, ну и что. А то, что Настя всё-таки считала, что мальчику нужно и мужское внимание, поэтому-то она по возможности часто наведывалась к родителям, где дед Рома мог с лёгкостью предоставить внуку нужное внимание и навыки.
Даньке было уже три с половиной года, и он давно понял, что его ждёт у бабушки с дедушкой: вкусная и необычная еда, интересные занятия, частые прогулки на улице, мягкие коленки и участливое внимание.
Родители же Насти нарадоваться не могли внуку. Единственно их расстраивало то, что дочь осталась без мужчины. Поэтому-то мама Насти, Любовь Михайловна, часто предлагала ей некоторые варианты. То сын соседки приезжал из-за границы — он одинок. То подруга рассказывала про разведённого сына, который тоже в поисках второй половинки. Настя отмахивалась от этих подачек. Слушала, но не запоминала: одно дело искать самой себе человека, а другое, когда кто-то подсказывает и пытается направить. Обычно действует обратный эффект: хочется отторгнуть, не слушать, доказать, что и сама можешь найти счастье, и не нужны тебе никакие свахи.
— Настёна, — из подъезда показался папа, который быстрым шагом приближался к Насте. — Давай помогу.
Отец подхватил Даньку на руки и прижал того сильно-сильно, словно не виделись они долгое время. Хотя Настя приезжала месяц назад, как раз после Нового года.
Белорусска завороженно засмотрелась на милую сцену встречи деда и внука. Настя, до сих пор улыбаясь от их бескорыстной помощи, обернулась к ней, чтобы отблагодарить и замерла: по щеке белорусски текла одинокая слеза, которая казалась более горькой и тоскливой, чем поток слёз.
Настя замерла. Не хотелось уточнять и спрашивать, что не так. Она подозревала, что или ей всё вывалят начистоту, или ничего не расскажут. И она не знала, чего именно ей хотелось бы в данный момент.
Настя попыталась кашлем привлечь внимание. Белорусска встрепенулась, суетливо вытерла раскрасневшуюся на морозе щеку.
— Ох, простите, — застенчиво улыбнулась белорусска. — Спасибо за компанию.
Белорусска кинула последний тоскливый взгляд на счастливого деда с внуком и поспешно села в машину. Напоследок мигнув Насте фарами, белорусы скрылись за поворотом.
— Ну что, пошли есть блины? — папа спрашивал у Даньки, но Настя тоже радостно закивала: больше всего она скучала по блинам мамы.
У Насти редко получалось приготовить что-то дельное. Она всегда следовала рецепту, а выходила какая-то мура. Данила из-за этого ворчал, потому как покупная еда после домашних харчей ему не нравилась. Конечно, когда Валерия приходила в гости и сжаливалась над уговорами, она могла им приготовить какой-нибудь простенький суп, или пожарить те же блины (хоть они получались и не такими вкусными, как у мамы), или даже приготовить кексы, к которым Настя, да и Данька, питали слабость. Но сама Настя, как ни парадоксальна была её должность, не умела готовить.
— Почему ты с Лерой не приехала? — спросила мама, раздевая Даньку, параллельно разговаривая и с ним.
— Да я не думала вообще приезжать, но внезапно отменился банкет на сегодняшний вечер, а потом Данька стал проситься к вам. Вот я и решила приехать. Лера уехала раньше, — пожала плечами Настя, понимая, что в этом островке детства и спокойствия сможет на выходных расслабиться так, что хватит на месяц вперёд.
Настя уже успела написать Валерии, что она в посёлке. Спросить, заберёт ли она их обратно в Москву после выходных. Валерия прислала кучу довольных смайликов и ответила согласием. А потом предложила прийти в гости, если будет скучно, на что Настя также ответила согласием.
Мама накормила Настю и Даньку, напоила чаем, надавала вкусностей и посадила перед телевизором в зале, расспрашивая, что нового случилось за месяц у Насти.
Конечно почти каждый день они созванивались и рассказывали, как дела. Но был один момент, о котором Насте не хотелось говорить по телефону, чтобы не сглазить.
Дело в том, что на новогоднем корпоративе Настя познакомилась с мужчиной, братом одной из официанток. Валерий приехал за сестрой после банкета и увидел Настю. Решил познакомиться. Он был очень галантным и решительным. Мягкость сочеталась с какой-то уверенностью, от которой Насте вначале хотелось отмахнуться, но как-то не получилось. Вот она и решила ответить взаимностью на знакомство. А потом завертелось.
Настя посмеивалась от того, что имя парня, который ей понравился, такое же, как и у её лучшей подруги. Она видел в этом какой-то знак, судьбу, словно двух её любимых людей (кроме родителей и Даньки) будут звать именно так.
Валерия не разделяла оптимизма подруги по поводу нового мужчины. Сетовала, что: во-первых, он слишком легко принял наличие Даньки; во-вторых, приходил в гости с мелкими подарочками не только для Насти, но и для Даньки. Валерия предполагала, что так Валерий пытается втереться в доверие.
Настя же не замечала отчуждения Валерия и своей подруги. Ей казалось, что они просто не раззнакомились, поэтому и ведут себя так сдержанно и слегка высокомерно. Настя надеялась, что со временем это пройдёт. Но спустя месяц ничего не прошло. И сейчас Настя разрывалась между хвастовством о том, что у неё появился хороший мужчина, и между молчанием, потому как она не до конца была уверена в его отношении к ней, и, из-за недовольства Валерии, своём отношении к нему. Хотя, Настя должна признаться, Валерий всё же ей нравился.
В Насте боролись две эмоции: одухотворённость и сомнение. Мама, внимательно посмотрев в её лицо, конечно же догадалась в чём дело. Папа обрадовался, хоть и начал серьёзно расспрашивать про Валерия. Мама, улыбаясь, слушала. Они играла на полу с Данькой, который, как только они приехали, вытащил почти все свои игрушки, живущие в родительском доме.
Настя ещё разговаривала с родителями, когда Данька залез на диван и привалился к дедову боку. Данька где-то отрыл антистрессовый мячик, который как раз мял в руках. Настя заметила, что от него он реально успокоился, и усмехнулась: ей бы тоже не помешал подобный мячик.
— Тебе наверно надо идти собираться? — вдруг спросила мама.
— Чего? — не поняла Настя, которая отчего-то мечтательно засмотрелась в окно. В этот же момент телефон пиликнул сообщением в телеграме. Настя потянулась за телефоном.
— Сегодня же вечер встречи выпускников. Концерт, постаревшие одноклассники, учителя, — улыбнулась мама. — Пойдёшь?
«Настёна! — писала Валерия. — Сегодня же вечер встречи выпускников. Гоу?»
Настя улыбнулась совпадению и написала ответ: «Давай. Только не знаю во сколько буду. Иди без меня. Я позже подойду».
«Оку», — ответила Лера и осталась в сети.
— Да, — Настя снова усмехнулась совпадению. — Можно сходить.
— Куда сходить? — встрепенулся Данька.
— Это я только пойду, — погладила Настя сына по голове. — Там будут взрослые тёти и дяди, с которыми я училась.
— Мне нельзя? — уточнил Данька.
Настя отрицательно покачала головой. Данька тяжело вздохнул, но противиться не стал: какой же самостоятельный и понимающий достался Насте сын.
09 Князев Владислав
— Пойдёшь в школу?
— Не хочу, — Марина тяжело вздохнула и плотнее закуталась в одеяло.
В эти выходные, как и во все остальные, Князев Владислав привёз Марину с собой в родительскую квартиру. Его родители поехали то ли к родственникам, то ли к друзьям в гости, Влад так и не услышал: они часто старались куда-нибудь уйти, когда Влад приезжал с Мариной.
Влад сидел в ногах у Марины и рассматривал выпускные фотографии, сделанные десять лет назад. Марина тогда была яркой и жизнерадостной. Влад глянул на ту Марину, которая сейчас ютилась на его кровати. Она была меньше и более хрупкой. Одновременно казалось, что она и младше своего возраста, и старше — настолько осунувшееся, с землистым оттенком было у неё лицо. Вот уже на протяжении почти восьми лет Влад пытался совладать с этой её депрессией, но никак не мог понять сути, не мог рассмотреть боли, чтобы помочь избавиться от неё.
— Пошли со мной. Развеешься. С Леркой встретишься, — Влад хотел приберечь этот аргумент на самый последний момент, но не удержался — настолько Марина выглядела отрешённой и грустной.
— Лерка придёт? — с какой-то надеждой и воодушевлением спросила Марина, и задумчиво добавила: — Мы с ней не виделись с одиннадцатого года. Помню в последний раз на девятое мая в центре Посёлка встретились. Как раз перед…
Марина притихла, отчаянно закусила губу, то ли чтобы не закричать, то ли чтобы сдержать слёзы.
— Олеся писала, что Лерка собиралась в Посёлок, — с надеждой ответил Влад, пытаясь отвлечь Марину. Но он нарочно умолчал, что да, Валерия собиралась приехать, но именно на эту субботу у неё были планы.
— С Леркой я бы встретилась, — Марина мечтательно уставилась в потолок.
— Ну так пошли со мной, — мягко надавил Влад, потирая через одеяло пятку Марины.
— Не хочу, там будут остальные, — тихо отозвалась Марина, глубже уходя в одеяло.
— Они-то что тебе? — слегка раздражаясь отозвался Влад. — Никто не знает. Никто на тебя даже косо не посмотрит, если ты сама не захочешь.
— Они увидят, что я выгляжу паршиво. Будут спрашивать.
— Ну и ладно. Говори, что тебе плохо по личным причинам. В чём проблема? Если мягко людям намекать, что это не их дело — расспрашивать о личной жизни, — они обычно и не лезут. Так-то.
Марина тяжело вздохнула, зажмурилась. Жевалки на скулах походили вверх-вниз, словно она стиснула зубы.
— Нет, не пойду, — под нос проговорила Марина, но Влад её отлично услышал.
— Хватит страдать! Собирайся: накрасишься, наденешь платье. Ты давно не надевала платье. Хотя я знаю, что ты каждый раз возишь одно с собой.
Влад игриво щекотнул пятку Марине, но она никак не отреагировала, хотя Влад знал, что ей не нравится щекотка, что она всегда резко реагирует на неё: либо истерически, но весело, хохочет, либо истерически и панически отбивается. Но сейчас было молчание. Влад прислушался: Марина всхлипнула.
— Эй, ты чего? Ну хватит. Всё же хорошо, — Влад собрался подлезть к Марине под одеяло, но его остановил уголок того самого мягкого одеяла, который прилетел ему по лицу.
— Что хватит? Что хорошо? — Марина шептала, но ноздри её раздувались, словно ещё одно неверное движение со стороны Влада и она начнёт выдувать огонь. — Почему люди, если видят грустного человека, считают, что простой улыбкой и мантрой «всё хорошо», можно исправить его настроение? Хорошо снаружи, но плохо внутри!
Марина стукнула себя по грудине. Со стороны она походила на буйно помешанную, и именно в этот момент Влад не удивлялся, что она не нравилась его маме. Понимал, но не принимал.
— Марин, девять лет прошло. Пора отпустить это… несчастье, — мягко проговорил Влад, пытаясь дотронуться до Марины, но она отпрянула.
— Думаешь, я сама не хочу отпускать? Думаешь, мне приятно это мусолить? — она покачала головой. — Как бы я хотела забыть, стереть память, или попасть в аварию, чтобы у меня случилась амнезия. Тогда хотя бы можно было начать жизнь с начала…
— Что ты говоришь? — испугался Влад и, пытаясь разрядить обстановку, грустно улыбнувшись добавил: — Тогда бы ты забыла и меня.
Марина подняла на него мутные глаза. По щеке скатилась крупная слеза и упала прямо Владу на руку. Он понял, что Марина готова даже на эту жертву, только чтобы избавиться от воспоминаний той злосчастной весны одиннадцатого года. Понял, что если Марине что и взбредёт в голову, то он не сможет её удержать. Она недостаточно сильно его любила. Не принимала его помощь. Или просто не хотела. Или он плохо помогал ей? Нет, Влад всегда старался поддержать её. Поощрял походы к психологу, хоть сам и не собирался составлять ей компанию. Молчал, когда Марина говорила, не хотел перебивать и отвлекать. Разговаривал, когда она молчала, уходя в себя, пытался отвлечь, развлечь. Но всё без толку.
Он знал, что Марина до сих пор боялась довериться ему. Восемь лет они уже вместе, но Владу казалось, что никакого прогресса ни в их отношениях, ни в лечении Марины нет. Часто она выглядела счастливой и весёлой, но могла в любую секунду измениться: вот только они смотрели комедию и хохотали, а вот Марина уже хмурится, глаза её бегают, словно она заново просматривает страшные кадры у себя в голове.
Почему она не могла справиться с произошедшим? И почему никак не может сама внятно рассказать, что произошло?
Влад лишь поверхностно знал о случившемся. Да и то со слов бывшей подруги Марины, Юли, которая нашла Марину после происшествия и вызвала скорую.
Это было в конце второго курса. Они встретились с Мариной, тогда уже бывшей одноклассницей, на вечеринке. Влад подошёл к ней. Они разговорились, и Влад понял, что Марина очень даже симпатичная. Он тогда успел удивиться, что на протяжении хотя бы последнего года в школе, когда они сидели вместе, не замечал этого.
Вечеринка была бурная, с большим количеством алкоголя. Под алкоголем многие становятся говорливыми и совершенно неадекватными людьми. Марину после выпитого перекрыло, и Влад не понимал, по какой причине. Она стала молчаливой и загнанной, только хмурилась и теребила единственный браслет на руке, да потирала запястья, словно пыталась что-то стереть с них. Тогда Марина ушла на балкон — подышать. А Юля, пытаясь переманить Влада на свою сторону, завладеть его вниманием, рассказала, что случилось с Мариной.
Влад помнил, как брезгливо и высокомерно Юля рассказывало то, как нашла опустошённую оболочку Марины, которая ни на что не реагировала. Рассказывала, что Марина и ей ничего не объяснила, но смысл был ясен — Марину изнасиловали. Он видел по глазам увлечённо рассказывающей подробности Юли, что вся ситуация ей неприятна, что она жалеет подругу. Вероятно, Юля надеялась, что Влад отвернётся от Марины, что ему станет неудобно ухаживать за такой девушкой. Но Влад ещё больше проникся тогда к Марине: разве может отпугивать уже прошедшее горе? Наоборот, ему захотелось помочь Марине.
Влад вышел к ней на балкон, где она опасно перевалилась через перила и рассматривала близлежащую дорогу. Он сказал, что всё знает. Она же глянула на него испуганно и затравленно, словно мышь, с которой вот-вот начнёт играть кошка. Обхватив себя руками, Марина молча отвернулась. И тогда Влад решил пригласить её в кафешку. Она долго смотрела на проносящиеся машины. Но в итоге кивнула. Влад улыбнулся, тоже кивнул и ушёл с вечеринки.
Влад собрал последние силы, чтобы самому не психануть.
— Не надо меня сторониться. Мы не чужие друг другу.
Марина крепко зажмурилась.
— Всё равно страшно.
Влад тяжело выдохнул, сдерживаясь.
— Ничего страшного нет в том, чтобы довериться любимому человеку.
Марина потрясла головой, то ли соглашаясь, то ли отвергая сказанное.
— Ты прав. Но я всё равно никуда не пойду.
— Но почему? Что плохого в том, чтобы сходить на вечер встречи выпускников? — не выдержал Влад.
— Слишком многое изменилось после школы. У меня не получится встретиться с одноклассниками так, словно ничего не произошло.
— Но никто не требует от тебя такого же поведения. Со временем люди меняются, и фраза «ты изменился» не должна звучать как обвинение, а должна быть комплиментом. Плохо стоять на одном месте. Короче, я собираюсь пойти. И мне хочется, чтобы ты тоже пошла. Десять лет выпуска — не шутка. Мы становимся старше и мудрее. Только ты отчего-то всё варишься в своих переживаниях и не желаешь их отпускать.
Влад захлопнул рот, понимая, что сказал лишнее. Но ничего уже не изменить: Марина снова всхлипнула и зарылась в одеяло.
Внутри у Влада всё рычало и клокотало. Почему так сложно? Что ему ещё сделать, чтобы вылечить Марину? Влад вскочил с кровати. На сегодня для него, да и для Марины, было достаточно потрясений. Им надо было отдохнуть друг от друга. Влад догадывался, что возможно ему надо было остаться с Мариной, но хотелось выйти в холод, освежиться, привесит мысли в порядок. Поостыть немного. Он всего лишь выйдет на улицу. Пройдётся по заснеженным дорогам и вернётся обратно. Не пойдёт он в школу, ладно. Но выйдет прогуляться.
10 Кузин Александр
Кузин Александр замер перед открывшейся дверью. Не ожидал, что дверь откроется так стремительно, и что за ней окажется тот, кого он хотел увидеть точно не первым по списку.
— На квартире? — спросил Александр.
— Угум, — ответил Михаил.
Для приличия они пожали друг другу руки, но сделали это молча.
Александр зашёл в дом. Оставил чемодан возле порога, сбросил обувь, одежду и направился на кухню, где брат уже начал шуметь.
Александр с вечера пятницы томился тоской и ностальгией. Ему хотелось домой, тянуло обратно в Посёлок. До последнего казалось, что ему хочется вернуться к отцу. Но он был растерян тем, как его сердце радостно трепыхнулось при виде сводного брата. Александр был озадачен и разочарован: как так? Редко общаются, мало разговаривают, а он оказывается рад тому. Словно в самом деле вернулся в родной дом.
— Есть будешь? — пробубнил Михаил, словно бы не спрашивая, но всё равно спрашивая.
— Не откажусь, — также мрачно отозвался Александр. Михаил глянул на него исподлобья, продолжая греметь кастрюльками и тарелками. — А что есть?
— Котлеты с макаронами, — начал перечислять Михаил, — оладьи. Папа настоял, чтобы мама сделала рассольник, твой любимый.
Александра перетрясло от того, что Михаил назвал папу — папой. Александр до сих пор не мог привыкнуть к тому, что родители стали общие. Уже давно.
Он пересилил себя, сдержался.
— Давай рассольник что ли, — необъяснимая тяга к брату и радость от его присутствия начала проходить.
Михаил вымыл руки, тщательно их вытер и ушёл в зал. Александр в одиночестве, но под громко включённые видео из ТикТока доел суп.
Михаил сидел в зале перед включённым телевизором, звук на котором отсутствовал. Мелькали картинки, кто-то разевал рот и стрелял, но всё это в безмолвии. Он же сидел в кресле, читал.
Александр расслабленно упал на диван. Телефон так и голосил, показывая смешные отрывки из Камеди, под которые Александр негромко фыркал от смеха. Но поняв, что таким образом показывает свои интересы, поспешил выключить приложение. Он взял пульт и включил звук, комнату тотчас наполнил более громкий голос наставника из очередного блокбастера.
— Вообще-то я читаю, — Михаил недовольно смотрел на Александра.
— Ничего страшного, ты мне не мешаешь, — шаблонно отозвался Александр. Он мельком успел заметить, что Михаил читал «Братьев Карамазовых»: и что он там пытался вычитать?
Михаил раздражённо вздохнул, но, отложив книгу, тоже уставился в телевизор, словно других вариантов у него не было.
Александр ещё пощёлкал пультом, размышляя над тем, что его привело сюда, когда брат спросил:
— На вечер встречи идёшь?
— Нет, — коротко и сурово бросил Александр.
— Почему? — Михаил говорил тихо, среди автоматной очереди и криков его голос казался шуршанием, но Александр прекрасно его слышал.
— Нечего мне там делать, — он внимательно смотрел в телевизор, словно только ради него и приехал.
Потому что тогда придётся брать Михаила с собой. Потому что могут прийти те, кого Александр не хотел бы видеть. Потому что школа, да и Посёлок в целом, были для него не родными, а, можно сказать, приёмными. Потому что на протяжении тех трёх школьных лет Александр мечтал о том, как уедет отсюда. И только сегодня это чувство стало подводить, что раздражало и вводило в заблуждение.
— Может сходим? Вместе?
Александр удивлённо, даже возмущённо посмотрел на Михаила, однако не успел ничего возразить: открывалась дверь, восстанавливая братский холод.
— Говорила же, что Сашка приехал. Говорила же, смотри, следы от чемодана. А ты: да показалось, да не собирался. Вот же он, — Елена, мама Михаила, которая уже давно по совместительству стала и мамой Александра, ярко и счастливо улыбалась.
Михаил, испуганной антилопой подскочил к родителям и, подхватив у них пакеты, скрылся на кухне. Александр недовольно выдохнул его дерзости, но поразился храбрости: брат долгое время не подавал голоса, и вдруг предложил вместе сходить в школу. Но, вероятно, вовремя одумался.
Александр подошёл к отцу, поздоровался с ним. По возможности мило поулыбался Елене, которая собралась ещё раз накормить его, но он уверено отверг вторую тарелку рассольника.
— Ну пойди хотя бы чая с конфетками попей, — наконец грустно проговорила Елена, махнув в сторону кухни.
Александру не хотелось расстраивать мачеху. Постоянные раздражение и отчуждённость, притупившиеся от внезапной симпатии к Елене, заставили Александра согласно качнуть головой и пойти на кухню, где Михаил разбирал пакеты. Александр включил электрический чайник, налил заварку в кружку и через прозрачные бока чайника стал смотреть, как со дна поднимаются горячие пузырьки.
— Точно не хочешь сходить? — Александр вздрогнул: забыл, что он здесь не один. Но вопрос Михаила разозлил его: какой настойчивый стал, и с чего бы это? Но ответить резкостью не успел: на кухню зашёл отец.
— Куда собрались? — он заинтересованно посматривал на Александра и Михаила.
— В школу, на вечер встречи, — хмуро отозвался Александр.
— Отличная идея, — проговорил отец гулко: каждую зиму у него закладывало нос. — Что дома сидеть. Выходной же. Тем более одноклассники приехали. Может встретите кого из старых друзей.
— Кто там будет? — понуро просил Александр у Михаила. Стало неловко отбривать сводного брата на глазах у отца.
— Не знаю, — неуверенно пожал плечами Михаил. — Олеся не говорила, сколько людей согласились. Она писала, что надеялась на весь класс. Но не уверена, что все смогут.
— Да, — кивнул Александр. — Мне она тоже писала.
— Ну вот видишь. Тебя она тоже ждёт, — подтвердил Михаил, облегчённо вздыхая. Напряжение на кухне накалялось.
Александр недовольно посмотрел на Михаила. Всё это время, а точнее с две тысячи восьмого года, он был недружелюбен к нему. В начале это было от того, что Александр только переехал в Посёлок. А потом его отец сошелся с мамой Михаила. И всё стало сложнее.
Михаил и Александр были ровесниками. С восьмого года учились в одном классе. С девятого — стали братьями. На бумаге, но не по факту. Точнее Михаил и рад бы был принять брата, но Александр был нелюдим и своими действиями отталкивал всех. Одно время Михаил старался, пытался расположить Александра. Но всё было без толку. И тогда Михаил оставил попытки.
— Хорошо, уговорил.
Александр сам удивился своему согласию, но дома всё равно делать было нечего. А так хоть какая-то интересность намечалась. Ну что может стать с ними на вечере встречи выпускников? Ну сходят они, посмотрят на пришедших одноклассников. Бывших. Наверняка придут не все. Кому охота видеть лица, которые знают чужие сокровенные, хоть и детские, тайны и видели чужие огрехи и оступки?
11 Ларионова Марина
Ларионова Марина молча прикрыла глаза, зная, что Влад прав. Никто у неё не выпытывал, что произошло, и отчего она стала такой замкнутой. Правда многие её знакомые уже такую её и знают. Это одноклассники увидят разницу. Поймут. Марину передёрнуло от представления, как Лерка у неё спрашивает про жизнь, про интересности.
На самом деле Марине хотелось бы поговорить с кем-нибудь на эту тему. С подругой. Психолог, к которому она вот уже на протяжении, получается, восьми лет периодически наведывается, слушал её и помогал. Но это было не то. И разговор с парнем — близким, родным, любимым — тоже не то. Рассказывать близкому человеку о боли, которая морально истощает день ото дня — страшно. Есть некоторая вероятность, что он не поймёт, что он не поможет. Психолог советовал кому-то ещё выговориться. Но Марина до сих пор так и не нашла: кому, как и когда это сделать.
Лерка могла бы ей помочь. Марина чувствовала, что может ей довериться, но боялась. Вдруг старая подруга её не поймёт, вдруг засмеёт, а вдруг Марина не сможет пережить её жалость. И как это вообще будет выглядеть? Марина не хотела, словно сошедшая лавина, валиться на бывшую школьную подругу. Но именно так и будет смотреться со стороны.
*
Марина слышала, как хлопнула дверь. Как квартира погрузилась в мрачное молчание: родители Влада ушли в гости к бабушке. Никого дома больше не было.
В первые секунды Марина протяжно выдохнула и зарыдала в голос. Ей надоело ссориться. И надоело, что она сама не могла объяснить Владу, почему и как себя чувствует. Но она не могла себя перебороть. Просто не могла пойти против того, что останавливало её, затыкало, заставляло переживать снова и снова всё в одиночку.
Но после того, как Марина успокоилась, поняла, что осталась одна. Она быстро откинула одеяло. Оглядела небольшую комнату и неяркий свет от светильника, стоящего на письменном столе. За стеной у соседей послышался детский смех, который в этот момент показался Марине зловещим и неуместным. Она легонько вскрикнула: в коридоре что-то шаркнуло и тихо упало.
Замерев, Марина больше ничего не услышала и всё же решила проверить, что шумело в коридоре. Пока вставала с кровати, осознала, что сама становится тем героем из ужастиков, которому не сидится на месте, и который должен всё проверить. Но Марина действительно чувствовала, что должна посмотреть, что там происходило, потому как просто ожидать неизвестно чего было невыносимо.
В коридоре всё было на месте: наваленные на вешалке вещи, слегка раскиданные от большого количества проживающих в квартире людей ботинки, валяющиеся на тумбочке шапки. На полу, возле половика, что-то блеснуло.
— Как это здесь оказалось? — ошеломлённо проговорила Марина, поднимая маленькую чёрную невидимку с цветком из светлых камушков.
Она удивлённо уставилась на заколку: её подарила Валерия на последнем звонке. Марина думала, что потеряла невидимку, потому как уже очень давно не видела её. Да что уж там, даже не вспоминала о ней. Но вот она, лежит у Марины на ладони и отчего-то слегка жжётся, словно пытается воззвать то ли к совести, то ли к здравому смыслу.
— Ну и ладно! — не выдержала Марина, убирая заколкой отросшую чёлку набок. — Уговорили!
И после того, как Марина решила, что пойдёт на вечер встречи, она почувствовала себя как-то свободно, легко. Захотелось запеть. Захотелось накраситься. Захотелось надеть платье и выглядеть не так плохо, как обычно. Захотелось, чтобы одноклассники не жалели её, а видели хотя бы человека.
Марина побежала обратно в комнату собираться.
12 Литов Павел
Литов Павел остановил свой БМВ перед староватым затёртым серо-синем домом. Из трубы шёл дым, Павел уже отсюда почувствовал необычное домашнее тепло. Это тепло сильно отличалось от того, что было в московских квартирах. Там оно было равномерное и какое-то приторное. Конечно, если подойти к батарее, то становилось горячо и жарко, но это было не то.
Павел помнил, что возле топящейся печи всегда припекало до такой степени, что невозможно было находиться рядом с ней. Особенно если мама решала приготовить пирожки и распаливала верхнюю часть русской печи. Тогда приходилось перебежками проходить мимо плиты, потому как от жара Павлу казалось, что он горит заживо.
Дом выглядел запущенным, но крепким. Павел прикинул, что летом надо будет приехать и подправить кое-где крышу, да и забор нуждался в переделке: в некоторых местах образовывались дырки и сестра заставила их палетами или просто закрепила сетку. Павел скривился от этой безвкусицы. Да, надо бы приехать починить. Он усмехнулся: вот бы удивились его друзья, если бы увидели, как он в затёртых трениках и порванной футболке лазает по крыше и латает её. Но им лучше не знать того, как живёт здесь его родня, в лице старшей сестры и отца, который почти постоянно пил. Павел и представить не мог, чтобы он сам захотел остаться в Посёлке.
Полина, старшая сестра Павла, вышла из сарая с корзинкой в руках. «Видимо, за яйцами ходила», — подумал Павел.
На улице уже темнело. Он открыл водительскую дверь и вышел под лёгкий снежок. Полина радостно ему помахала. Павел ограничился сдержанным кивком, словно машущая девушка его не касалась, была ему никем.
На дворе пахло животными: тепло и по-родному. Сестра до сих пор держала кур и корову, а вот про среднюю живность в виде свиней и коз пришлось забыть, потому как не хватало сил. Летом, во время заготовки сена, отец на пару недель переставал пить. И помогал. А в остальном он почти не притрагивался к хозяйству.
Павел знал, что Полина уже привыкла справляться одной. Её мощные, накаченные, крепкие руки, плотные, жилистые ноги, вызывали восхищение у него. Он знал, что ведение хозяйства самый действенный способ держать себя в форме. И сестра была тому примером.
Переступив порог дома, Павел сразу же унюхал запах перегара. Скривился. Полина вышла с кухни его встретить. Взяла лёгкую сумку, в которую он накидал пару водолазок, запасные носки и трусы перед самым выходом.
— Пьяный спит?
— Да, говорила же, запил опять, — Полина мягко обняла брата.
— Что-то он рано в этот раз, — недовольно отозвался Павел. Да, у него выходные, но он хотел их провести не так. Но поездка на дачу к другу в последний момент отменилась.
— Да нет, — Полина пожала крупными плечами. — По расписанию. До посевных потихой будет хлестать. А там оклемается. Поможет. И снова пить отправится.
— Опять его что ли кодировать везти? — под нос пробубнил себе Павел.
— Не надо, — как-то устало ответила Полина, снова направляясь на кухню, откуда запахло жаренной картошкой и фасолевыми котлетами, которые Полина своевременно заготавливала и хранила в морозилке. — Чего деньги тратить? Всё равно запьёт потом. Он же никому не мешает.
— Но деньги на алкоголь-то тоже тратятся. И где он их берёт?
Павел зашёл следом за Полиной на кухню. Печка источала приятный жар, Павла от перепада температур перетрясло.
Полина словно бы виновато опустила глаза, помешивая картошку.
— Он что, — понял Павел, — у тебя их отбирает?
— Он берёт не много. Пьёт Шмелихин самогон. Она его дёшево продаёт.
— Да не важно, — вспылил Павел. — Я деньги присылаю для тебя, для дома, для хозяйства. Он и сам в состоянии заработать себе на пойло, чай не на пенсии и не дед ещё.
Павел скрипнул зубами, собираясь броситься будить это отцовское недоразумение. Но Полина остановила его.
— Не трогай. Ему тяжело.
— Всем тяжело. Но почему-то именно он пьёт. Поль, двенадцать лет прошло. И пьёт он запоями. Если сначала ему действительно было тяжело, то сейчас это уже зависимость. Которую надо лечить.
Павел покачал головой, понимая, что только ему придётся решать эту проблему. Но что делать, пока непонятно. На Полину и так много возложено: и дом, ветшающий с каждым годом всё больше, и брат, приезжающий раз в три месяца (а то и реже), и отец, пьющий больше положенного.
Полина наложила вкуснопахнущую домашнюю еду, от одного вида которой текли слюнки, и уже откладывался жирок на боках. «Да уж, — подумал Павел, — придётся перед сном пройтись, а то тяжесть в желудке будет обеспечена».
Он допивал парное молоко, которое Полина успела надоить, когда пошатываясь, держась за все косяки, попадающиеся по пути, из комнаты вышел отец. Он мутными, слезящимися, пьяными глазами осмотрел кухню. Нашёл на ней человека, но не разобравшись кто это, сказал:
— Полечка, дай-ка похлебать молочка.
— Сам возьми. Руки-ноги есть, — грубо отозвался Павел, грохая кружкой по столу.
Отец от неожиданности запнулся за порог и чуть не упал, но чудом устоял, щурясь в сторону говорящего.
— Пашка, ты? Приехал? — язык у отца заплетался, но не сильно.
— Нет, бля, прилетел!
— Ну не ругайся, — скривился отец от резкого, громкого возгласа.
— Ты чего снова пить начал, па? — поднялся Павел, чтобы не казаться меньше, не казаться слабым, чтобы отец воспринял его серьёзно.
— Да так, — замялся отец. — Плохо мне.
— А деньги где берёшь? — грозно вопрошал Павел.
— Да так, — промямлил отец опять, пряча голову в плечи. — То тут, то там.
— У Полины таскаешь, да?
Отец смотрел из-под бровей на Павла, видимо, думал, что его взгляд похож на пристыженного щенка. Но это было не так.
— Значит так. Деньги больше не трожь. И заканчивай пить, а то снова отправлю кодироваться. Понял?
Отец смущённо кивнул. Замолчал. Поднял глаза, чтобы пошарить ими по кухне в поисках съестного. Увидел холодильник и неуверенным шагом направился к нему.
Павел посмотрел на это шатание и, с отчаянием покачав головой, вышел из дома.
— Ты на вечер встречи? — спросила из темноты Полина, выходящая из сарая.
— Что? — не понял Павел.
— Сегодня же первая суббота февраля. Вечер встречи выпускников. И у тебя вроде как десять лет выпуска. Юбилей, — улыбнулась Полина.
— Действительно, — усмехнулся Павел. Десять лет. Как быстро они прошли. — Нет, я хотел просто прогуляться.
Полина кивнула и пошла в дом. А Павел под крупными снежинками, опускающимися на плотное, шерстяное пальто, остался стоять во дворе, думая над словами сестры.
13 Матвеева Катерина
Матвеева Катерина вот уже с самого утра, как только проснулась, не могла заставить себя встать с кровати. Точнее три раза, даже не одевая очки, она буквально стаскивала себя с постели: два, чтобы пописать, и один — попить. Есть, двигаться в другом направлении, что-то делать — Катерина не могла.
Она лежала в комнате бабушки и не могла отвести мутный взгляд от стены, на которой были развешаны фотографии и картинки. В этом бабушка с Катериной были похожи: в её комнате тоже была стена с вдохновляющими картинками, красивыми цитатами и вырезками из газет и журналов.
Но бабушкина стена дышала временем и воспоминаниями, которые Катерина не хотела отпускать. Она только желала раствориться в них, потому что ей казалось, что она что-то не успела, что-то упустила. И, возможно, оказалась бы права.
Катерина всё вспоминала, как двадцать девятого вечером, буквально перед сном, её с книгой подкинуло на кровати от звонка. Отчего-то он тогда не казался тяжёлым и пронзительным, просто неожиданным. На экране высветилось: «Бабушка». И Катерина обрадовалась, что бабушка ещё не спит и есть возможность поговорить с ней. Но это была не она.
Звонила баба Тоня — соседка и лучшая подруга бабушки. Сказала, что нашла бабушку в квартире. Та лежала на кровати, словно бы мирно спала. Но она умерла. Бабушка умерла.
Катерина что-то на автомате отвечала. Говорила, что да, конечно приедет. Конечно, похороны будут, как же без них. Конечно, она пригласит бабушкиных знакомых. Какие похороны? Кого? Бабушки? Но она же в Посёлке. Спит наверно. Ведь уже поздно.
И даже когда Катерина положила трубку, то всё не могла поверить в звонок. Ей это приснилось. Тогда она начала себя щипать. До слёз. До серых, с чёрными разводами синяков. Но всё никак не просыпалась. И тогда накатило понимание.
Бабушка умерла.
Тогда же Катерина поняла, что не сможет заснуть. Слёзы и запотевшие от частого сморкания очки мешали рассмотреть одежду, которую она накидала в сумку. Но кое-как собравшись, Катерина через ночь, на поздних автобусах, проходящих порой мимоходом через нужные города, на маршрутках, заполненных молчаливыми работниками, добиралась до Посёлка.
Отрешённая, не выспавшаяся, зарёванная и совершенно разбитая, Катерина добралась до Посёлка к середине четверга, когда её бабушка — её любимая и единственная бабушка! — была в морге на вскрытии. Катерина стояла перед дверью в родной дом, в бабушкину квартиру и не знала, что делать. Открыть своим ключом? А правильно ли это? Позвонить? Но ведь никто не откроет. Тогда Катерина снова зарыдала, надрывно, словно всю ночь и не плакала вовсе. Именно этот рёв и услышала баба Тоня.
Она завела Катерину к себе в квартиру, чтобы хоть немного успокоить её. Катерина знала, что эта истерика закончится не скоро. Будет приходить и мучить периодически. Вот, что делает любовь с человеком: от потери страдает, но и без любви жить не может, потому как от неё он счастлив.
Баба Тоня сказала, что берёт все организационные вопросы на себя. Сказала, что Катерина может не беспокоится. Валентина Фёдоровна — царство ей небесное — успела проинструктировать её на этот счёт. Катерина слушала в пол уха, но когда поняла, что её бабушка говорила с бабой Тоней о смерти, примолкла, вопрошающе глянула на ту.
— Она, — всхлипнула Катерина, и протёрла глаза, которые опухли так, словно в них брызнули из перцового баллончика, — говорила о своей смерти? Готовилась к ней?
— Ну конечно говорила, — ответила баба Тоня, но увидев изумленное лицо Катерины, поспешно добавила. — Просто время пришло. Она сетовала на ноги, которые с трудом поднимали её на второй этаж. Жаловалась на сердце, которое часто вечерами замирало. Валюша подозревала, что подобное скоро случится.
— Но почему она ничего мне не говорила? — взвыла Катерина.
— Не хотела тебя тревожить, — ласково проговорила баба Тоня, пододвинув ромашковый чай Катерине.
— Конечно, — ехидно прошептала Катерина. Слёзы снова потекли, но теперь беззвучно. — Зато теперь я тревожусь меньше.
Она закрыла лицо руками. Убрала руки. Открыла пошире рот, пытаясь дышать ровно, но предыдущая истерика не успела отступить, а теперь начиналась новая. От этого ей стало тяжело дышать, хотелось разорвать грудь от нехватки воздуха. Хотелось кричать и надрывно рыдать. Долго. Жадно.
Как бабушка могла умереть и оставить её одну?! Ведь теперь Катерина совсем одна!
Баба Тоня на фоне что-то говорила про похороны. Про знакомых мужиков, которые за водку и пару тарелок салата выкопают могилу. Про место на кладбище, которое Валентина Фёдоровна давно купила. Оно было рядом с дедом, которого Катерина не помнила, потому как умер он, когда ей было года два.
Баба Тоня сказала что-то ещё про деньги, но встретив непонимающий взгляд Катерины, добавила, что пока рассчитается своими, а потом, когда Катерина придёт в себя, они поговорят.
Но наступила суббота, а Катерина всё не приходила в себя.
Похороны в пятницу прошли как в тумане. Катерина помнила, что гроб с бабушкой стоял в спальне. Зеркала были закрыты. Ковры убраны. Вокруг стояли искусственные цветы, которые баба Тоня успела где-то найти. И пахло формальдегидом. Именно запах не давал Катерине броситься к гробу и трясти бабушку, пока она не встанет. Именно запах давал Катерине понять, что отныне бабушки не будет. Теперь Катерина сама по себе.
Она лежала в той самой комнате, где умерла бабушка и где с ней прощались соседи, многочисленные друзья и знакомые, но не чувствовала ничьего присутствия. Катерина хотела наткнуться на бабушкин дух, частичку воздуха, которую она выдохнула в последний миг, на её астральное тело, хоть на что-нибудь… но ничего не было. Пустота. После смерти бабушки осталась только пустота.
Катерина с утра лежала и пялилась на стену. Видела, как за окном стало чуть светлее. Потом свет слегка померк, стал пропадать, становилось всё темнее и темнее. Катерина почувствовала, что снова захотела в туалет и сомнамбулой поднялась с кровати.
В туалете её взгляд упал на часы, которые она успела надеть до похорон. Часы были крупные, тяжёлые, видимо дедовы. Бабушка их, вероятно, достала перед смертью, потому как лежали они на тумбочке, на самом видном месте. На часах было пять вечера — в квартире стало совсем темно.
Катерина как старая бабка прошаркала до кухни. Не включая свет, ориентируясь по воспоминаниям и по свету от единственного уличного фонаря, который уголком заглядывал в окно, налила воду. В животе забурчало: она не ела с похорон. Да и там перекусила салат и пару ломтиков колбасы. На большее её не хватило.
Но есть Катерина не собиралась, снова пошла в комнату. Но завалившись на кровать, подскочила: под спиной лежало что-то твердое, плоское и большое. Катерина поспешно включила свет, трясущимися от бессилия и неизвестности руками надела очки и осмотрела кровать. Скраю, чуть спрятавшись под покрывалом она нашла свой выпускной альбом, который снимали то ли в конце марта, то ли в начале апреле десятого года.
Катерина недоумённо повертела корочки в руках. На обложке красивым коллажом переплетались часы, банты, школьные парты, колокольчик и многое другое. Она не понимала, откуда здесь взялись её фотографии. Неужели бабушка смотрела? Но почему Катерина не нашла альбом раньше?
Катерина раскрыла папку. На левой стороне единственного разворота была её фотография крупным планом. Вокруг фотографии её лица, словно стражники или подчиненные, расположились учителя — поменьше, неприметней, но достаточно чёткие. Катерина посмотрела на себя десятилетней давности: прыщавая, в несуразных очках в роговой оправе, с короткими, кое-как косо остриженными волосами, с косой челкой — и как их только тогда носили, они же неудобные и смешные. Катерина улыбнулась.
С правой стороны были фотографии тогдашнего одиннадцатого «а». Сверху их классная — Наталья Сергеевна. Снизу в рядки и столбики расположились девятнадцать учеников. А в самом низу небольшая общая фотография их класса. Они были весёлые, довольные. Ещё бы, почти на протяжении всего дня их фотографировали, приглашая по два человека. Некоторые успели прогулять многие минуты уроков, которые им не нравились.
Катерина рассматривала одноклассников, когда почувствовала тоску и одиночество так ярко и сильно, что сердце заныло и под рёбрами что-то скукожилось. Она закрыла корочки, чувствуя, что за пару дней пока страдала, соскучилась по людям. Внезапно ей понадобилась компания, друзья, которые бы поддержали.
Катерина взяла с тумбочки телефон. Разблокировала его. Пролистала в телеграме сообщения, которые ей написали друзья, и, ничего не прочитав, заблокировала телефон обратно. Сегодня, именно сейчас, ей хотелось настоящего живого общения. С теми, кто хоть немного знал её бабушку, кому бы Катерина смогла рассказать о своём горе и снова немного поплакать. Но где взять этих людей?
Внезапно телефон загорелся, тускло мигнул экраном и снова погас. Катерина успела увидеть время и число «17:23 1 февраля». С вечера среды прошло три дня, которые из жизни Катерины стерлись, пропали. Не хотелось их вспоминать. Хотелось немного отвлечься, чтобы душа перестала ныть и отмирать.
Телефон опять мигнул экраном, переключив время на одну минуту вперёд. Дата — первое февраля — так и осталась, хотя Катерина успела испугаться, что и это число переключится. В голове мелькнула мысль: выпускной альбом! первая суббота февраля! прошедшие десять лет! Сегодня же вечер встречи выпускников!
Катерина легонько хлопнула себя по лбу и кивнула, словно соглашаясь с мыслями, что ей необходимо сходить на встречу, иначе она просто развалится на части от тоски по родному человеку. А так хоть вспомнит общее прошлое с людьми, с которыми провела бок о бок одиннадцать лет.
14 Полякова Анастасия
Полякова Анастасия достала ключи из сумки и, открыв дверь, зашла в квартиру.
— Доча, ты?
— Да-а, — громко ответила Настя в полупустую квартиру и уже тише, раздражённей добавила себе под нос: — Ну кто ещё это может быть?
Настя устала ехать. Ненавидела поездки в любом их проявлении. Она и перебралась-то в самый приличный близкий от Посёлка город только для того, чтобы до дома, до родителей, было добираться быстрее. Но дорога всё равно её изматывала, и это Настю утомляло.
В автобусе на соседнем сиденье ехал какой-то полупьяный спящий мужик, который постоянно норовил сползти со своей половины седушки и улечься Насте на плечо, но она отталкивала его как могла, держалась, чтобы он ненароком не испачкал её.
Вообще Настя и ехать-то не собиралась, но в последний момент всё изменилось: они с Колей — мужем — разругались. Просто в хлам. Причём он оперировал какой-то дико надуманной причиной для того, чтобы вызвать её на спор. И у него прекрасно это получилось. Настя взорвалась, наорал не него, пару раз шлёпнула его по грудине, но благо он не посмел поднять руку в ответ. «Ещё бы он посмел», — усмехнулась Настя.
— Есть будешь? — из кухни, раскрывая объятия, вышла мама. От неё пахло чем-то острым и сладким. Видимо, успела приготовить какое-то печенье.
— Конечно.
Насте до сих пор было непривычно видеть маму одну в квартире. Без папы. Но Настя ничего не сказала по этому поводу, не хотелось бередить старую рану. Ни её, ни мамину.
— Садись, — мама стала вдвое хлопотливой, чем была обычно. Может, ей хотелось, чтобы Настя не чувствовала себя обделённой вниманием, которого по сути стало в два раза меньше? — Есть суп. Есть макароны с сыром и курочкой. Есть пряник, но он наверно после еды. Да?
Настя смотрела, как мама вертится по кухне. Настя поняла, что мама чувствует себя нужной, когда дочь приезжает из города. И хотя мама старалась показывать, что всё хорошо, ей всё равно было неудобно и одиноко от того, что она одна.
— Давай макароны с курицей. А потом пряник, — мама только открыла рот, чтобы спросить про суп. — Суп не буду. И так на работе в столовке почти его только и ем.
Мама улыбнулась и кивнула.
Настя ела и параллельно просматривала сообщения в рабочем чатике. По дороге ей было сложно смотреть в телефон: как только она доставала его, сразу начинало мутить от убранного в сторону взгляда. А в чатике тем временем шло оживлённое обсуждение на тему, кто поедет на неделю в московскую школу, где надо будет ходить по урокам и слушать, вникать, думать и запоминать.
Настя молчала. Решила не отвечать. Её кандидатуру уже успели пару раз выдвинуть и упомянуть, что она лучшая, кто ходит по школам и что её взаимодействие со школьниками находится на уровне. Настя лишь хмыкнула. Да, она с лёгкостью замечала, что интересно подросткам в то или иное время, и благодаря этому делала завлекающие и интересные для образовательных программ сайты. Но ехать в Москву. Ну уж нет. Ехать-то придётся дольше, чем до Посёлка, и Настя боялась представить, каково будет её состояние после поездки.
Мама вышла из кухни буквально сразу же, как только Настя взялась за телефон. И теперь, прочитав сообщения и отложив его в сторону, Настя почувствовала вину: за долгое время приехала домой, а поговорить, порадоваться маме не удосужилась. Паршиво.
Настя отложила надкусанный пряник, который мягко отвал корицей и немного мускатным орехом, хлебнула чай и пошла в зал, где работал телевизор. Мама смотрела в телефон и аккуратно водила указательным пальцем по экрану.
— Что делаешь? — Настя присела рядом, но в чужой экран телефона не полезла смотреть.
— Ничего, смотрю вот, — неуверенно ответила мама.
Был включён канал «Ю», где шла какая-то передача про толстых людей. Настя недовольно поджала губы, но ничего не сказала. Однако мама её тотчас подала пульт.
— Можешь пощёлкать, я всё равно не смотрю.
Настя взяла пульт и начала просматривать избранные каналы, на которых обычно показывали более или менее приличные фильмы. На одном из каналов она нашла фильм «Реальная любовь» и хотела уже остановится на нём, но, вспомнив с чего там всё началось, быстро пролистала дальше. По СТС шёл первый «Шрек», Настя решила, что хватит поисков и испытаний судьбы. Тем более она считала, что первый «Шрек» каноничен и уникален в своём времени, когда он только появился.
Мама Насти опять взяла телефон и начала там водить пальцем. Настя рассмотрела, что мама играет.
— А ты чего не ешь? — спросила Настя.
— Не хочется, — пожала плечами мама, не отрываясь от телефона.
Настя быстро окинула её взглядом, заметила, что с последней их встречи мама похудела.
— Мам, всё хорошо? — не выдержала Настя, убирая пульт в сторону и поворачиваясь к маме.
Мама затаила дыхание и палец над телефоном, резко выдохнула, словно собралась броситься в воду и подготавливалась к этому.
— Конечно всё хорошо, — беззаботно ответила мама, но было видно, что она хочет ещё что-то сказать. — Ты сегодня пойдёшь на вечер встречи?
— Вообще не собиралась, но раз уж я приехала, то пойду. А что? — подозрительно сощурив глаза ответила Настя. Вопрос безобидный, но он был предвестником чего-то большего.
— Ничего, ничего, — поспешно ответила мама, заблокировала телефон, повертела его в руках, отложила. — И наверно Настя Аникина там будет?
Настя опешила. Причём здесь Аникина? Она про неё ничего не слышала уже наверно лет семь.
— Не знаю. Может и будет, — неуверенно ответила Настя. Заметила, как мама погрустнела, хотя казалось, что больше некуда. — Мам, что случилось?
— Папа…
— Что с папой? — перебила маму Настя. Не хотела поднимать эту тему, но раз уж это случилось, то почему бы не узнать всё про него.
— С ним всё в порядке. Просто у него… — мама снова неуверенно замялась. — Он не хотел тебе вообще говорить, но я настаивала. И тогда он сказал, чтобы я сама тебе сообщила, раз уж решила.
Мама медленно глянула на стеллаж, где раньше на полках стояли их фотографии: мама и папа на свадьбе, папа держит маленькую Настю, мама и папа обнимаются на чьём-то дне рождении. Фотографий было много, но после ухода папы Настя не сразу, но заметила, как фотографии стали редеть. И в итоге остались только те, где была Настя или мама. Или они вместе.
Настя вся извелась и успела напридумывать себе всякого, пока мама снова на неё не посмотрела.
— У папы новая женщина, — наконец сказала мама.
Прошло десять лет. Всё это время Настя боялась, что настанет время, когда она услышит эту новость. Десять лет папа ни с кем не встречался. Он был разведён и одинок. Работал постоянно. Помогал первое время Насте деньгами: она не просила, хоть и нуждалась в этой помощи. Ездил на рыбалку на выходных. В остальное свободное время занимался домом, который взял в кредит, и огородом.
— Что ж, — Настя поняла, что до сих пор сидит с открытым ртом, который непроизвольно раскрылся после новости. — Это ожидаемо. Даже странно, так долго он ждал.
Настя видела, как дёрнулась от этих слов мама, словно она до сих пор не верила в произошедшее и надеялась, что это шутка, глупый юмор, а не жизнь.
Мама молчала, давая Насте переваривать услышанное. И Настя захватила этот крючок.
— Но причём тут Аникина? — спросила Настя, не додумав сказанное, не связав услышанное. Она вспомнила, что у Аникиной была мама врач и младший брат, которого она сторонилась в школе. Отчего же мама спросила перед этим про Аникину?
Поняв, Настя громко сглотнула и подавилась. Она кашляла долго и тяжело, из глаз лились слёзы, смысл которых Настя не совсем понимала: то ли это были слёзы от удушья и напряжения, то ли уже полились слёзы несправедливости и жалости к себе. Или к маме?
— Он, — пытаясь успокоить лёгкие, прохрипела Настя, — ушёл к матери Аникиной, верно?
Мама, которая всё это время мягко похлопывала Настю по спине и озабоченно на неё смотрела, вдруг опустила плечи, страдальчески свела брови вместе и отрывисто кивнула, словно надеясь, что Настя не заметит этого жеста.
Настя с тяжёлым вздохом откинулась на спинку дивана.
Вот предатель. И ладно уйти в другой женщине, это бы Настя как-то смогла простить. Но он ушёл к матери одноклассницы. Это же не нормально. Чем ему здесь-то было плохо? Что не так с их семьёй, если даже отец решил сменить одну на другую?
Настя закрыла глаза, чтобы не дать вернуться слезам. Несправедливо это всё. Настя подумала, что ни на какой вечер встречи ей идти и уже и не хочется. Но когда она собиралась это сказать, поняла: если Настя не пойдёт на вечер, а Аникина тем временем туда решит заявиться, то это будет выглядеть так, словно Настя испугалась встречи с ней.
Она нахмурилась. Нет, так просто Настя не сдастся. И слабости своей не покажет. Подумаешь, у отца другая женщина. Он десять лет назад решил, что ему не нужна семья, не нужна жена, не нужна дочь. Так чего теперь страдать от этого? Переживать?
Настя встала с дивана и пошла в комнату разбирать вещи, чтобы найти подходящий для сильной, совершенно не расстроенной женщины наряд.
15 Родионов Владимир
Родионову Владимиру снился страшный сон. В нём он снова попадал в аварию: со встречки на него неслась машина, и Владимир ничего не мог с этим поделать. Он ещё успел подумать, что хорошо жены и дочери рядом нет. Потом его ослеплял яркий свет, а дальше резко наступала темнота и пустота. Ни звуков, ни запахов, ни боли. Пустота.
Но сейчас Владимир проснулся от звука, который раздавался не во сне. Звук, а точнее звонок, шёл извне. Владимир вынырнул из тёмной пустоты, в которую успел окунуться, и схватил телефон, думая, что это будильник. Но звонила мама.
— Алло, — прохрипел со сна Владимир и с удивлением заметил, что щека, к которой он прижал телефон, мокрая.
— Сынок, привет. Ты уже спишь что ли? Я тебя разбудила? — забеспокоилась мама.
— Ничего, всё хорошо. Просто решил пораньше лечь, — откашлявшись, ответил Владимир.
— Ох, прости. Просто хотела спросить, как у тебя дела? Как работа?
— Хорошо всё. Сегодня пораньше ушёл. Устал что-то.
— Это правильно. Надо отдыхать. Не загоняй себя, — от заботливого голоса мамы стало хорошо и тепло, словно снова вернулся домой. — Что? А, хорошо. — проговорила мама куда-то в сторону. — Тебе от папы привет.
— И ему передавай привет, — улыбнулся Владимир. — Как у вас дела?
Вот уже целый год Владимир не видел родителей. Но зато каждый день созванивался с ними. Точнее это мама звонила ему каждый день. Переживала, как бы её сын снова не ушёл в депрессию. Но нет, Владимир оставался в реальности, только сны и плохие воспоминания пытался заглушить работой, которой вот уже на протяжении года и отдался.
Он работал без выходных. Приходил домой только чтобы поспать, но чаще оставался в больнице, отдыхая в комнатках для персонала.
Но в последнее время Владимир стал замечать за собой, что невнимательно выполняет обязанности. И хорошо, что он не хирург какой-нибудь, а обычный терапевт, но и от этого было не легче. Владимир ведь с лёгкостью мог назначить не тот препарат больному, или поставить неверный диагноз, или что-то не досмотреть.
И тогда Владимир решил взять выходной. Посидеть дома. Хоть и было тяжело. После автомобильной аварии, в которой погибла его жена и дочь, он даже не пытался изменить квартиру, в которой они вместе жили. И теперь всё вокруг только и напоминало о прошлой счастливой жизни. Всё осталось на своих местах. Прибрано. Отчего казалось, что жена увела дочь на прогулку, и они вот-вот вернутся.
Но Владимир не мог избавиться от вещей. Пока нет. Слишком тяжело выкидывать годы любви и счастья.
— Ой, у нас неплохо. Завтра утром собираюсь сходить к Тане в гости: помочь её сыну со стенгазетой. Ты же помнишь Егорку? Помнишь, как приглядывал за ним?
— Конечно помню, — усмехнулся Владимир. Как он мог забыть тот обожаемый взгляд, которым его одаривал Егорка в свои три года. Приходящую няньку-Вовку Егорка хватал за палец и таскал по всей квартире, показывая интересности, рассказывая истории про игрушки и кота Кузьку, которого так прозвали за рыжесть и пушистость.
— Вот, — облегчённо выдохнула довольная мама. — Он же сейчас в десятом классе. И им на географии задали в группах нарисовать стенгазету по странам. И Егорку назначили главным в одной из групп. И как-то получилось, что у них никто не умеет рисовать, да и коллажи составлять они не умеют. Вот Таня и попросила о помощи.
— Понятно, — отозвался Владимир, улыбаясь. И замолчал.
Наступило неловкое молчание, во время которого он не знал, о чём ещё можно говорить.
— Вов, — всё же неуверенно проговорила мама. — Может в гости приедешь? Мы уже давно тебя не видели. Да и ты отдохнёшь тут, дома.
— Не знаю, — вздохнул Владимир, который одновременно и предвкушал, и боялся представить, что его ждёт один на один в квартире со старыми вещами. — Хотя… у меня как раз выходной. И я ничего не планировал делать.
Владимир не хотел оставаться в квартире, где всё было пропитано прошлым. По-хорошему надо было бы выделить время и перебрать вещи: игрушки, побрякушки, одежда жены, которая местами перемешалась с одеждой Владимира, отчего ему приходилось часто ходить в одном и том же, потому что не было сил искать своё.
Внезапно Владимир вспомнил, как пару дней назад ему на почту пришло уведомление о сообщении ВК, где ему написала Филатова Олеся, бывшая одноклассница, староста их одиннадцатого «а». Он видел, что сообщение было насчёт вечера встречи выпускников. Но Владимир не заходил ВК, ничего не ответил ей. А сейчас подумал, что можно и сходить на вечер. Развеяться. С родителями повстречаться. Увидеться с одноклассниками. Что в этом плохого?
16 Фёдорова Валерия
Фёдорова Валерия включила ноутбук и задумалась. Вообще ей надо было продумать сцену для романа, придумать новых героев, создать для них яркую локацию, но дома-дома никогда не хотелось нормально работать. Каждый раз, как она приезжала домой-домой (как она называла родительский дом в Посёлке), то слова и интерес к писательству словно бы отключались. Хотелось просто сидеть на диване, гладить кошку Мусю, с которой они путешествуют туда-обратно и которую не с кем было оставлять в Москве, смотреть телевизор, молчать, иногда пить чай, а если лето, то есть мороженое и кататься на машине по округе.
Вот и сейчас. Вместо того, чтобы писать, Валерия открыла поисковую страничку и вбила «песни 2010-ого года». Появилось желание послушать то, что было модно к концу школьного обучения. Конечно, можно было бы воспользоваться конкретным поиском и конкретными песнями, но Валерия, как назло, не смогла вспомнить ни одной композиции тех годов.
Валерия открыла первую попавшуюся страницу и выбрала песню. Из встроенных в ноут динамиков послышалось: «Заче-ем ей все шелка, чужие облака…» Муська недовольно приоткрыла глаза, посмотрела на подпевающую Валерию и, отвернувшись, снова заснула.
Папы дома не было: поехал к другу посмотреть машину, которая с утра не завелась. А другу тому завтра утром ехать в Рославль: везти жену и мелкого сына по магазинам. Поэтому Валерия осталась дома одна и позволила себе такую вольность, как музыка не в наушниках.
Она почувствовала, что ей очень сильно захотелось взглянуть на одноклассников, за которыми, правда, Валерия иногда подсматривала через соцсети. Но одно дело видеть то, что тебе показывают на фотографиях, и совсем другое, видеть это в живую. Некоторые так вообще не вели странички, или вели, но ограниченно. Словно они были у них для того, чтобы общаться. Что логично.
Валерия замерла посерёд комнаты, где крутилась под песни: ведь сегодня 1 февраля. Точно! Сегодня же вечер встречи выпускников. Как Валерия удачно приехала домой, а ведь не собиралась. Она и забыла, что сегодня первая суббота февраля. Естественно, ей писала Олеся, спрашивала про этот день, но тогда у Валерии были планы: должна была пройти встреча с читателями в библиотеке, но у них там то ли воду прорвало, то ли с отоплением какие-то неполадки — она так и не поняла. Но встречу пришлось перенести. Вот и получилось, что выходные у Валерии оказались свободными.
Даже папа не ожидал увидеть дочь на пороге, но был рад сюрпризу. Правда Валерии показалось, что он как-то занервничал. Стал звонить кому-то по телефону, выглядел слегка расстроенным и возбуждённым. Но она не обратила внимания на его странное поведение, бывает. Ей просто было хорошо дома. Папа всегда часто разговаривал по телефону. Порой он консультировал прямо через трубку. Но это было тяжело: сложно советовать что-то по ремонту машины, когда её не видишь.
Папа у Валерии был с волшебными руками. Или, как говорится, с руками, растущими из нужного места. Он чинил и пересобирал машины как бог, и иногда Валерия сокрушалась, что ей не достались такие же умения. Или хотя бы их часть. В Москве, где она сейчас жила, когда что-то ломалось, приходилось в срочном порядке вызывать ремонтника (не важно чего), или просить друзей, а иногда даже соседей. Но Валерия не любила обращаться к людям за помощью, от этого она чувствовал себя обязанной им, поэтому-то она иногда пыталась своими силами починить хоть что-то, но из этого не выходило ничего хорошего. Но Валерия всё равно старалась.
В колонках заиграла знакомая песня из фильма «Титаник». Валерия вспомнила, как они с Максимом Голубевым танцевали под неё на импровизированном новогоднем празднике в кабинете. Макс ещё тогда признался ей в любви, и Валерия, будто драматическая актриса, отпрянула от него и убежала из класса, боясь, что придётся отвечать, хотя взаимности она не испытывала.
Вот это были времена. Валерия счастливо прищурилась. Несмотря на предрассудки, что в школе бывает мало чего хорошего, с тем временем у неё были связаны только положительные эмоции. Конечно, были и плохие моменты: травля Прасковьи или единичное и позорное издевательство над Кириллом…
Валерия запнулась: но ведь этот танец был в седьмом или восьмом классе. Откуда эта песня тогда в списке за десятый год? Пока Валерия подходила к ноутбуку, песня переключалась, а предыдущий трек в списке был совершенно другой.
Она недоверчиво пролистала список, но не нашла песню Селин Дион, под которую ей вспомнился неловкий, но приятный танец, и Макс, с которым они пару раз виделись после выпуска школы.
Первая суббота февраля, значит? Валерия задумчиво листала песни и думала о том, что в теории она уже готова отправиться в школу. Тем более была вероятность встретить Марину Ларионову, хоть и ходили сплетни, что она в депрессии. Валерии было интересно узнать: правда ли это или только слухи.
Валерия схватила телефон и написала Изотовой Насте. Валерия приятно удивилась, когда узнала, что Настя всё же приехала на выходные в Посёлок. Удивилась, но обрадовалась: она сможет побыть с Настей вместе, без этого вертящегося возле неё Валерия… и почему его должны звать так же, как и её?
Настя написала, что придёт, но позже. Валерия обрадовалась ещё больше. Значит после вечера можно будет подруге предложить посидеть где-нибудь. И не важно, что единственное публичное место работает до часу и там будет много незнакомых людей, которые, не исключено, будут знать каждого в зале, в том числе и выпускников десятого года.
В коридоре послышался топот. Валерия выскочила за дверь и столкнулась с папой.
— Ты уже пришёл? — выдохнула в холод Валерия. — Как там машина?
— Да хорошо, пф-ф-ф, — отфыркивался папа от снега, который медленно, но крупно оседал с неба. — Просто надо было её погреть, пф-ф. Закатили в гараж, притащили обогреватели. И всё завелось.
— Понятно, — Валерия забежала обратно в дом, чтобы не отморозить пятки.
Она вприпрыжку, словно девочка-подросток побежала в комнату оценить вещи, которые прихватила, чтобы провести выходные в Посёлке. Муська не обратила внимание на ворвавшуюся в комнату хозяйку. Но когда на кровать тяжело опустился чемодан, кошка приподнялась и, даже не потянувшись, показательно вышла из комнаты.
— Да ладно тебе, Му-уся, — позвала её Валерия. — Не уходи, здесь же удобно. Было.
Валерия усмехнулась и продолжила копаться в чемодане.
Хоть она и знала, что на выходных не с кем и некуда будет выбираться в Посёлке, Валерия всё равно каждый раз с собой брала какой-нибудь выходной наряд, чтобы если что быть во всеоружии. Она почувствовала, что наконец «если что» случилось. Как же долго она этого ждала.
За окном мороз, а Валерия достала из небольшого чемодана (куда с собой взяла три книги, которые, как она знала, не успеет прочитать за два дня) штаны из искусственной кожи. Валерия поняла, что сегодня просто задубеет на улице, но поделать ничего с собой не могла. Ей хотелось быть привлекательной. И не важно, что того, перед кем она хотела бы покрасоваться (просто так) может там не оказаться. Тем более штаны нравились Насте. Она то ли в шутку, то ли всерьёз отчитывала Валерию, что она их носит, потому что «жопа в них у тебя, как клубничка: такая же желанная». И Валерия каждый раз радовалась, что подруга хотя бы в этом наряде обращает внимание на её задницу.
— Куда-то собираешься? — как-то отстраненно, но всё же с большим, чем ожидалось, интересом, спросил папа.
— Да, — Валерия глянула через плечо, на прислонившегося к косяку отца. — На вечер встречи выпускников.
— А-а, — протянул папа. — Точно. Десять лет?
— Ага, — улыбнулась Валерия и вытащила следом за штанами короткую, но тёплую кофточку. — Совсем старые стали.
— Ха, — усмехнулся папа. — До меня вам далеко.
— Да ты что, пап, — обернулась Валерия и снисходительно на него посмотрела. — Ты же в самом расцвете сил. Завидный жених.
Валерия заметила, как папа её недоумённо округлил глаза, но быстро проморгался и обнял дочь, которая сама уже шла к нему с раскрытыми объятиями.
— Ты молодец у меня, — прошептал папа ей в макушку.
— Благодаря тебе, — глухо ответила Валерия ему в плечо.
Как же было хорошо просто так стоять в крепких объятиях папы. Вдыхать его необычный, полулесной запах, который смешивался с запахом машинного масла и бензина, которых Валерия отдельно от папы терпеть не могла. Но на нём этот запах казался родным, любимым и очень вкусным.
— Ладно, — похлопал папа Валерию по спине. — Собирайся. Не буду тебе мешать.
Она хотела начать противиться, что он ей не мешает, и никуда она не торопится. Ей хотелось ещё постоять с папой, которого Валерия хоть и видела чаще, чем другие дети встречались со своими родителями, но разговаривала по душам с ним мало. Их разговоры были больше пространные и куда-то отдалённые. Или же наоборот приземлённые.
Папа не спрашивал Валерию про мальчиков. Не спрашивал про отношения с Настей. Папа вообще мало, что спрашивал. Обычно она сама начинала что-то рассказывать. И тогда папе приходилось слушать.
Валерия нахмурилась. Выпустила папу из объятий. И он сразу же вытащил телефон из засаленных джинсов и стал там что-то быстро печатать. При этом на его лице расцвела отстранённая, немного блаженная улыбка. И когда он научился так быстро печатать на сенсоре?
Валерия хотела бы подумать по этому поводу. Спросить, что и куда пишет её папа. Но подготовка и предвкушение сразу же оттеснили эти вопросы, которые она ещё успеет спросить.
Быстро собравшись, Валерия глянула на часы. Оценила время в дороге. Поняла, что если выйдет сейчас (ждать уже не было сил), то придёт очень рано. Но сидеть дома было того хуже: телевизор громко показывал Top Gear, папа хоть и слышал его, но смотрел в смартфон, где опять что-то печатал. Снова улыбаясь. Валерия поняла, что если останется, то будет сидеть как на иголках, раздражая при этом не только себя, но и папу.
— Ладно, — подскочила Валерия, которая только-только села на диван. — Пойду я.
— Уже? — папа поднял улыбающееся лицо, но тотчас прогнал улыбку с лица.
— Ну да, — кое-как беззаботно отозвалась Валерия. — Пройдусь. Посмотрю на Посёлок.
— Как будто ты его не видела, — усмехнулся папа, но остановить дочь не попытался. И не предложил её подвезти. Странно.
— Видела, — улыбнулась Валерия. — Но сегодня буду смотреть на него по-другому.
Папа кивнул, словно понял, что именно она имела в виду.
— Если Муська попросит есть, дай ей консервов, — выкрикнула Валерия из коридора.
— Хорошо, — отозвался папа, выходя проводить Валерию.
Она оделась, махнула папе рукой и торопливо вышла из дома. На улице кружился снег: мягкий, пушистый и успокаивающий.
Быстрым шагом Валерия дошла до конца улицы, когда поняла, что забыла дома телефон. И если сначала она хотела забить на это и пойти дальше, то потом передумала: мало ли кто-то из одноклассников (или один конкретный) захочет дать ей свой номер. А у Валерии как назло не окажется телефона, куда можно было бы записать номер. Да у неё даже не было в сумке листка и ручки. Хороша писательница, которая вышла из дома без снаряжения! Стыд и срам.
Мимо проехала машина и повернула на улицу, где жила Валерия: если бы она не заупрямилась и не предалась ностальгии, захотев пройти до школы пешком, то с водителем-отцом на машине сейчас было бы много проще.
Валерия знала, что даже если она вернётся домой, успеет в школу вовремя. Порычав на оставшуюся часть дороги, она круто развернулась и пошла обратно. Вот папа удивится.
Возле дома стояла машина. Не папина. Ещё одна. Вроде бы та самая, что повернула на их улицу.
Валерия поднялась на крыльцо и дёрнула дверь. Закрыто. Она ещё раз дёрнула и поняла, что закрыто внутри на крючок: обычно папа так рано не замыкался. Даже зимой.
Валерия громко и зло постучала: она торопится, а папа надумал запираться, словно что-то прячет. Чуть слышно скрипнула дверь из жилой части в коридор. Валерия видела, как слегка качнулась тюль.
— Дочь, ты чего? — папа приоткрыл дверь. Он был взъерошенный. Успел переодеться в обычные, выходные джинсы. И футболка была на нём другая. Чистая. И пахло от него свежим, с морскими нотками одеколоном.
— Телефон забыла, — Валерия попыталась пройти мимо папы, но ничего не вышло. Он мягко, но твёрдо остановил её.
— Сейчас принесу.
Папа скрылся в доме, где играла чуть слышная медленная музыка и стоял полумрак. Валерия нахмурилась: что-то здесь нечисто.
Конечно она могла бы подождать. Но необычность ситуации заставила её пройти вперёд.
Валерия бесшумно приоткрыла дверь: знала под каким углом надо взяться за ручку, резко при этом дёрнув. И поняла, что папа дома не один. Он с кем-то разговаривал. Сетовал, что «вернулась дочь», которую надо поскорей спровадить, пока она ничего не заметила. Ему что-то ответил мягкий женский голос. Тихий. Завораживающий. Вот на него Валерия и пошла.
Она чувствовала себя женой, которая сейчас застанет мужа с любовницей. Но ничего не могла поделать с собой, потому как уже ревновала отца. Валерия ещё не разобралась, ничего не знала, но уже была недовольна тем, что отец не один. Что он с кем-то. Что он кого-то нашёл.
Валерия подозрительно остановилась в проёме зала. На диване сидела женщина средних лет. Она держала бокал с вином и аккуратно крутила его в руках, отчего насыщенная красная жидкость в свете свечей переливалась. Валерия вдохнула и поняла, что папа даже успел пожечь едкие благовония. На коленях женщины, блаженно зажмурив глаза, лежала Муся. «Предательница», — успела подумать Валерия.
Папа бегал где-то в районе комнаты Валерии и не видел, что она успела зайти и даже осмотреться. За стеной послышался победный кличь. Женщина снисходительно хихикнула. Папа вышел из комнаты и замер. Женщина медленно, вальяжно и совершенно бесстрашно посмотрела Валерии в глаза. Ни один мускул не дрогнул у неё на лице, будто она и хотела, чтобы Валерия всё увидела. Чтобы узнала.
— Валерия, — она испуганно и загнанно посмотрела на папу: он редко прибегал к её целому имени. Даже представляя своим друзьям и клиентами, папа называл её Лерой. — Знакомься, это Вероника. Моя… подруга.
Валерия глянула на Веронику — какое слащавое и неприятное имя — и увидела, как та опустила бокал, и, наклонившись вперёд, протянула Валерии руку. Непроизвольно пронеслась мысль, что во время таких знакомств принято хотя бы стоять, а не оставаться разваленной на диване.
Глаза Вероники блестели каким-то демоническим чёрным цветом в тусклом свете. Волосы были заплетены в короткий светлый хвостик: подготовилась, чтобы ничего не мешало томному вечеру? Одежда была практичная, не сильно сексуальная, что удивило Валерию: брюки и водолазка. Но единственно, что бросилось в глаза: ногти Вероники — они были ярко насыщенного кровавого цвета, короткие, но заострённые, будто в любой момент она готовилась защищаться.
— Очень приятно, — по-кошачьи медленно и изящно Вероника наклонялась вперёд. Даже слова она словно промурлыкала. Не удивительно, что Муся лежала у неё на коленях.
Валерия не двинулась с места.
Вся эта ситуация выглядела нереально и наиграно. И актёры вялые, и реплики у них банальные. Валерии не хотелось участвовать в этом балагане. Она подумала, что на сегодня сюрпризов с неё хватит, но дома уже остаться не могла.
— Ага, приятно, — пробубнила Валерия и протянула руку к отцу, прося телефон.
Отец поспешно положил телефон на ладонь. Вероника усмехнувшись опустила руку и, взяв бокал со стола, дотронулась красноватыми губами до края бокала. Валерия нахмурившись осмотрела её: не молода, но свежа и красива, аккуратна и выглядит опрятно. По-любому машина перед домом принадлежит ей.
Валерия развернулась и стремительно вышла. Отец семенил за ней следом. Как только дверь в дом закрылась, он заговорил:
— Лера, постой…
— Я тороплюсь, — отрезала Валерия.
— Я отвезу тебя. Только послушай.
Валерия резко обернулась: отец чуть не пропахал пятками пол.
— Не надо меня везти. Лучше, — Валерия проглотила слова, чтобы не сказать что-нибудь резкое, но не сдержалась от едкости в интонации, — останься со своей «подругой». А то она заскучает. Всё равно я хочу пройтись.
Отец молчал. В теории Валерия понимала: логично, что у отца появилась женщина. Но одновременно было сложно принять этот факт. Обычно к таким новостям подготавливают, а не вываливают разваренный ком за шиворот. Конечно, она сама виновата, что вернулась. Но разве это оправдание?
Валерия быстрым шагом шла снова по той же улице и чувствовала, как мёрзнут мокрые щёки.
17 Филатова Олеся
Филатова Олеся, бывшая староста бывшего одиннадцатого «а», с самого начала догадывалась, что на вечер встречи явится весь класс. Несмотря на то, что многие отнекивались, когда она им писала, или говорили, что пока не уверены, Олеся видела между строк: многие хотели приехать. Нет, не многие. Все хотели вернуться домой. Их сообщения кишели неуверенными словами и отговорками, но такими ничтожными и простыми, что Олеся понимала: они лишь для того, чтобы убедить самих писавших в том, что они не могут приехать. Не могут, но хотят.
Где-то с месяц назад Олеся была приятно удивлена, когда, отвечая на незнакомый номер, услышала в трубке голос директрисы — Нины Александровны, которая, как оказалось, их всех (или почти) помнила. Конечно, Олесю запомнить было несложно: её мама до сих пор работала в школе. Этого нельзя было изменить и от этой своей части прошлого и настоящего нельзя было отвернутся. Олесе не нравилось, что некоторые её помнили именно той памятью, которую всем навязала её мать, но не могла ничего поделать с этим. Олеся — бунтарка. Она та, кто пошёл против родителя и сделала не так, как хотели от неё взрослые. И теперь должна была пожинать плоды своих решений. Но прошло уже десять лет, а мать Олеси до сих пор никак не могла смириться с мыслью о том, что дочь подумала и решила что-то самостоятельно.
Вот уже на протяжении долгих десяти лет Олеся пыталась начистоту поговорить с матерью, но что-то не выходило. Первые года Олеся не могла подобрать слов. Но после обучения у неё случались озарения, и она понимала не только свои действия, но и матери. Олеся пыталась избавиться от плена, избавиться от принуждения. Внутренне она догадывалась: если бы поступила на юридический, как и хотела мать, то просто не выдержала бы обучения, потому что мать требовала бы идеальных оценок. Своим же действием, или точнее противодействием, Олеся показала, что хочет быть самостоятельной, что хочет сама решать свою судьбу. И мать, которая родила дочь относительно поздно, не могла ей этого простить, потому как считала, что та должна быть благодарной за детство, за отрочество и за часть юности.
Когда Нина Александровна дозвонилась до Олеси, та ждала совершенно другого звонка и не сразу поняла, что разговаривает со знакомым человеком, хоть голос и показался эхом из прошлого, которое Олеся хотела бы забыть, да не могла, потому как это часть её жизнь.
— Олеся? Филатова? — спрашивала довольная, радостная Нина Александровна. — Десять лет о тебе ничего не слышала. Уж подумывала, не за границу ли ты перебралась.
— То есть не слышали? — опешила Олеся. — Разве мама обо мне не рассказывала.
— Да так, — замялась Нина Александровна, — упоминала, что ты поступила на психолога. Хоть она до этого и говорила, что ты идёшь на юриста. Так кто ты теперь?
Олесе показалось, что Нина Александровна спрашивает в каком-то глобальном смысле, а не в том, чем же Олеся занимается по жизни. Но ей не захотелось видеть и чувствовать двойное дно в вопросе, поэтому с необъяснимой тяжестью в голосе просто ответила:
— Психолог я. Частный.
— Вот как, — хмыкнула Нина Александровна. Олесе показалось, что в трубке зашипело, словно директриса что-то бросила в кипящую воду, хоть этого не могло было быть. — А как ребята? Одноклассники твои?
— Ну-у, я про них мало что знаю. Мы не переписывались, ни с кем не поддерживаем связь. Знаю только, что некоторые в Смоленске живут, другие до Москвы добрались.
— Угум… хм, — роняла Нина Александровна, словно витала в своих мыслях и не слушала Олесю. А потом резко оглушила вопросом и невероятной мыслью: — На вечер встречи-то вы собираетесь?
— Ч-что? Куда? — не поняла Олеся. — На вечер встречи выпускников?
— Ну да, — беззаботно отозвалась Нина Александровна, на заднем фоне которой что-то глухо упало. — Десять лет как-никак. Ты не хочешь собрать класс?
— Не знаю, — Олеся так и не пришла в себя после вопроса. Но позже она поняла, что уже в этот момент идея глубоко поселилась в голове, словно паразит. — Но… хотелось бы увидеть Соню. И Настю. Конечно, не факт, что придут все…
— Думаю придут, — задумчиво проговаривал Нина Александровна, а потом еле слышно прошептала: — Конечно придут.
— Что? — не поняла Олеся, но почувствовала себя уютно и как-то по-детски просто: захотелось домой, захотелось к маме, захотелось получить её одобрения, хоть Олеся давно уже не страдала этим чувством.
— Ничего, — поспешно отозвалась Нина Александровна, — для всего вашего класса я выделю пару рядов мест. Никто их не займёт. Вы будете сидеть все вместе, Олеся.
— О, отлично! Спасибо вам большое. Возможно придут не все, но вдруг они передумают…
— Вдруг, — задумчиво повторила директриса. — Ладно, буду ждать одиннадцатый «а» десятого года выпуска у себя в школе.
*
Олеся не хотела звонить маме и выпрашивать пустить домой. В родной дом, где она была ещё прописана, где лежали её вещи (которые, как знала Олеся, мама не выкинула), где жила сама мама, с которой Олеся давным-давно разругалась вдрызг.
Но Олеся пересилила себя. Звонок выдался напряжённым и очень коротким. Она не просила, просто сказала, что приедет, потому что хочет сходить на вечер встречи выпускников, чтобы встретиться с одноклассниками, которых давно не видела. Олеся знала, что имеет право на то, чтобы приехать домой и выйти вечером погулять. Но отголоски прошлого, когда ей многое запрещалось, а выходить по вечерам Олеся могла только в выходные, да и то тогда, когда у мамы было хорошее настроение, расслабляли голос, оставляя в нём просящие нотки.
Мама Олеси, Надежда Юрьевна, — как она просила дочь называть её в школе, — была учительницей истории. И по совместительству душнилой. Но это Олеся поняла позже. Также она поняла, что мама всегда пользовалась психологическим давлением, чтобы добиться своего: стыдила, давила на жалость, манипулировала ответственностью и долгом Олеси как дочери, которая якобы была ещё мала и не самостоятельна.
Надежда Юрьевна одевала, воспитывала, кормила, заставляла говорить и учить Олесю то, что хотела бы она сама, но не то, что хотела Олеся. Она не понимала всего того давления буквально до одиннадцатого класса, когда у неё получилось сходить в гости к подруге, Соне Громовой, и увидеть, что отношения матери и дочери могут быть совершенно иными, более близкими, открытыми, свободными и счастливыми.
После этого Олеся задумалась над поведением мамы. За неимением интернета на телефоне и тотального контроля дома, где интернет был только для обучения и подготовки к экзаменам, Олеся просила у подруг посидеть в интернете, чтобы прочитать про гиперопеку родителей и урезание свободы. И Олеся так увлеклась психологическими портретами людей, которые проецируют свои желания на детей, что не заметила, как стала всё больше уделять внимание психологии, а вместе с ней и биологии. Так, на всякий случай.
На первый звонок мама не ответила. Второй, который Олеся пустила через день, но в другое время, тоже остался без ответа. На третий день мама всё же взяла трубку, недовольно гаркнув «Алло».
— Мама, это я, — неуверенно начала Олеся, чувствуя, как желудок скручивается от ожидания громких, чеканных слов. — Привет.
— Здравствуй, — отрезала мама. И замолчала.
— Как дела, мам? Как твоё здоровье? — Олеся нестерпимо захотелось разговорить маму, чтобы она хоть что-то дельное ответила, чтобы проявила хоть немного чувств.
— Неплохо, — уверенно и высокомерно ответила мама. И снова молчание.
Олеся выдохнула в сторону от трубки, чтобы мама не услышала её напряжения. Не хотелось показывать своей слабости, но Олеся чувствовала отчуждение и то, что мама сторонится её, не хочет принимать обратно.
Она уже хотела психануть и бросить трубку: сколько может продолжаться этот детский сад и препирательство каждый месяц, когда Олеся пытается поговорить с мамой, чтобы узнать, как у неё дела и всё ли с ней хорошо. Но Олеся сдержалась. Сжала кулак и быстро отчеканила.
— Мама, первого февраля будет вечер встречи выпускников. Я хочу приехать на выходные домой. И сходить на концерт, встретиться с одноклассниками.
Олеся резко замолчала, не высказав вопроса. Но он невидимым облачком повис перед ней и кое-как просочился через трубку к собеседнику.
— Что ж, — мама тяжело вздохнула и, как Олесе показалось, чуть мягче, чем вначале она ответила, — приезжай. Раз так надо.
Олеся почувствовала, как лёгкие загорелись, и поняла, что задержала дыхание, слушая ответ. Надеялась, что мама не откажет. И обрадовалась, когда не получила отпор.
— Спасибо, — выдохнула Олеся последние остатки воздуха и улыбнулась. — Я приеду в субботу рано утром. Первым автобусом из Рославля.
Олеся услышала, как мама хмыкнула, принимая информацию, и звонок тотчас закончился: положила трубку.
*
Мама встретила Олесю на удивление спокойно. Даже спросила, как она доехала, на что Олеся ошарашенно и быстро ответила, что отлично, только не выспалась и устала в дороге.
В последний раз Олеся приезжала чуть больше года назад и тогда у них случилась громкая ссора. Снова по поводу того, что Олеся дико самостоятельная и не хотела делать то, что говорила ей мама. Олеся тогда вспылила и просто уехала из дома. Через пару дней позвонила. Хотела поговорить по поводу случившегося, но мама вела себя спокойно и сдержанно, словно ничего не случилось. И Олеся решила промолчать, хоть это было и неправильно.
Сейчас мама вела себя чуть отстранённо и даже дружелюбно. Но как только Олеся пыталась начать какой-нибудь серьёзный разговор или просто рассказать про свою работу, мама сразу же вставала и уходила в другую комнату. Или в туалет. Или в ванную, где начинала шуметь водой. Или просто начинала убираться, всем своим видом показывая, что не желает об этом говорить. И тем более слушать.
В нервном состоянии тела и души Олеся провела весь день с мамой, которая и в этом году по субботам была выходная. Олеся сидела в зале, боясь заходить в бывшую свою комнату, которая теперь стала маминой.
Она чувствовала себя гостем, но податься больше было некуда: никаких гостиниц и съёмных квартир или домов в Посёлке не было.
Так время дотянулось до вечера. Как только Олеся начала собираться, мама скрылась в спальне и не выходила. Олеся насколько могла тихо и непринуждённо переоделась. Зашла в комнату мамы и увидела, что та лежит на кровати. Спит? Но Олеся слышала, что дыхание у мамы прерывистое, словно она только что занималась каким-то тяжёлым трудом и вот только опустилась полежать. Олеся поняла, что мама плакала: тихо, беззвучно, явно стесняясь. Неужели ей было грустно из-за их отношений? Ведь они совершенно никакие. Ниочёмные.
Олеся хотела было поговорить с мамой об этом, но решила, что лучше позже, когда мама наконец возьмёт себя в руки: взрослым не нравится, когда их дети (даже уже повзрослевшие) застают их в слабом, беспомощном состоянии.
Олеся взяла запасные ключи. Закрыла дверь и пошла на встречу с одноклассниками.
18 Чернова Прасковья
Чернова Прасковья вышла из автобуса и осмотрела малолюдную улицу перед автовокзалом. Большая часть народу ютилась в здании, потому как конец января уж точно не радовал теплыми деньками. Прасковья поёжилась от взглядов, которые тотчас были на неё устремлены. Люди пытались рассмотреть, кто же это такой к ним приехал: то ли гостья, то ли заблудшая душа. Прасковья закуталась поглубже в шарф, прикрывая лицо, и направилась в сторону дома.
Идти предстояло недолго, но Прасковья как могла растягивала время. На часах было чуть больше половины одиннадцатого. Она договорилась с покупательницей на двенадцать. Значит Прасковье всё же придётся провести в доме одной около часа. Целый час с воспоминаниями о том, что в этом доме она была счастлива, и что теперь никого из родных у неё не осталось. Прасковья непроизвольно ускорила шаг. Несмотря на тоску, ей хотелось воспоминаний, хотелось восстановить в памяти то, что она пыталась запрятать после смерти родителей.
Прасковья повернула на свою улицу и остановилась: перед глазами проплыли воспоминания, как она, толстенькая, нескладная третьеклашка, пыталась научиться ездить на велосипеде, чтобы добираться до школы самостоятельно. Но после первой и единственной поездки на учёбу, когда одноклассники толкали её с велосипеда, чтобы посмотреть, как она «бомбочкой» падает на землю, а после чего дружно подпрыгивали, словно их подбросило от удара, Прасковья перестала ездить и решила ходить пешком, думая, что это поможет избавиться от веса. Но теперь-то Прасковья знала, что от веса помогают избавляться другие методы, причём в совокупности, а не по отдельности.
Прасковья грустно покачала головой, поражаясь и своей глупости, и жестокости общества. И пошла дальше.
Тридцатый дом. Когда Прасковье было пять, он сгорел. Она помнила крики и панику, которую навёл пожар. Никому не хотелось, чтобы пламя перекинулось дальше. Теперь остов дома потерялся в сугробах, хотя летом его можно было рассмотреть через траву и густые кусты.
Тридцать второй дом. В нём раньше жили старики: милая бабулечка и смешливый дедок — которые со временем умерли. И они тоже.
Тридцать четвёртый дом. Здесь жили друзья родителей, у которых уже тогда дети были взрослые. Они давно уехали, как и все из этого Посёлка.
Тридцать шестой дом. Здесь жила одна бабушка, которую Прасковья постоянно сторонилась. Бабушка всегда смотрела зло и с вызовом, словно предлагала вступить с ней в разговор, который, естественно, ничем хорошим не кончился бы.
Тридцать восьмой дом. Прасковья глубоко вздохнула и посмотрела на небольшой двухэтажный домик. Двухэтажный потому, что её папа, пока ждал зачатие и появление Прасковьи, успел сделать пристройку, ремонт два раза, построить баню, отремонтировать сарай, переделать забор и много чего по мелочам. Родители подготовились, а потом внезапно, но жданно, появилась Прасковья и им было уже не до дома. А дом тем временем был готов для ещё одного жителя.
Прасковья огляделась. Выходной день. Одиннадцать дня, а вокруг тишина, словно никто вокруг и не живёт. Высоко задирая ноги, Прасковья добралась до калитки и попыталась её открыть. Не получилось. Тогда ей пришлось разгребать ногами наваливший снег, и кое-как просачиваться за калитку, где, так же высоко шагая, она добиралась до крыльца, которое тоже пропало в сугробе.
— Ну что, — вздохнула Прасковья себе под нос, успев изрядно пропотеть. — Придётся почистить, а то Жанна не доберётся.
Жанна Некрасова написала Прасковье неделю назад в ВК. Сказала, что собирается с семьёй переехать в Посёлок из деревни Пустосёл, что была неподалёку. Деньги есть, а дома нет. Знакомые Жанне сказали, что дом по адресу Ельнинская 38 продаётся. Но когда Прасковья прочитала сообщение, возмутилась: это дом её родителей, её детства, ничего она не собирается продавать. Но занеся пальцы для гневного ответа, остановилась.
У Прасковьи своя семья и своя квартира, которую они с мужем купили пять лет назад. Родительский дом стоял один уже на протяжении полутора лет, и никто о нём не заботился. Муж предлагал Прасковьи сюда приехать, навести порядок, может летом жить, но Прасковья молча мотала головой: ей не хотелось возвращаться в Посёлок — деревенская жизнь её не привлекала.
Она догадывалась, что содержание родительского дома будет занимать довольно много времени, тем более, что они не смогут приезжать сюда каждую неделю. Значит, после того, как они приедут летом, им придётся потратить довольно много времени на то, чтобы привести дом в божеский вид. А это опять выливается в деньги и время, которое она хотела бы потратить уже на отдых.
Впустить в старый дом новую семью, которая в нём будет жить постоянно, будет присматривать за домом, хоть он станет и не Прасковьин — оптимальный вариант. Она думала не долго, но за это время почувствовала, как что-то её отпускает. То, что тянуло эти полтора года. Если Прасковья продаст дом, ничего уже не будет её связывать с Посёлком, где она родилась, училась, выросла. И тогда Прасковья поняла, что готова к этому. Хоть и будет скучать.
Она стряхнула снег с крыльца. Постучала ногами о доски, чтобы сделать то же самое со своими уггами. И достала с сумочки ключи, которые еле отыскала на квартире.
Ключ в замке проворачивался с трудом, сопротивлялся. Но Прасковья крутила. Теперь ей хотелось попасть внутрь, чтобы в последний раз глянуть на дом. Замок надрывно прохрипел и открылся, осыпав замёрзшие руки вонючей ржавчиной.
За дверью была прихожая. Не отапливаемая. Пыль, собравшая за полтора года, была везде. Прасковья поспешно прикрыла нос, но было поздно, аллергия уже почуяла раздражитель. Прасковья громко надрывно чихнула, отправив капельки слюны вперёд себя.
— Ахтыжчёрт, — профыркала она, чувствуя, как из носа начало течь и заслезились глаза. — Об этом я не подумала.
Прасковья собиралась заехать в Посёлок, показать дом покупательнице, договориться о дальнейших действиях и на час пятьдесят уехать обратно в Смоленск, чтобы не оставаться с ночёвкой в доме. Тем более теперь оказалось, что здесь пыль. Да и холодно.
Чтобы проветрить помещение свежим, хоть и зимним воздухом, Прасковья открыла входную дверь.
Внутри было сумрачно. Окна со временем покрылись грязью, а зимой их ещё залепил снег. На каждой плоской поверхности лежал толстый слой пыли, которая стала жутко шевелиться от вошедшей Прасковьи.
Всё в доме было таким, как Прасковья оставила после смерти мамы. После того, как ушёл последний родной человек. Она почувствовала, как по лицу скатилась слеза, но стирать её не спешила: слишком грязно вокруг.
Дом, как и воспоминания, стоял заброшенный, радостно приветствуя Прасковью, которая наконец удостоила его вниманием. Показав Прасковье тускло серую печь, которая раньше была белой, дом поспешил подкинуть воспоминание, как отец белил печь после её засорения и выхода дыма прям из печки. Ох и перепугались они тогда с мамой, бегали по дому, собирали вещи, думали — горят. Отец тогда долго смеялся. А что, страшно же. Вот тебе и деревянный дом.
Прасковья сделала пару шагов, услышала, как протяжно заскрипели половицы: замерзли и никто по ним давно не ходил. А раньше она только так бегала по ним своими маленькими и растущими ножками, которые потом превратились в крупные, слоновьи ляхи, от поступи которых сотрясался шкаф в коридоре. Благо хоть родители ничего не говорили. Благо хоть родители любили Прасковью в любом виде и никогда ей не высказывали ничего насчёт вида. Правда… был момент, когда мама ругалась на Прасковью, злилась на неё, обижалась. Да, точно, это было один из тяжёлых периодов в их отношениях, конечно, если не считать родительской… смерти.
Оставляя за собой следы на пыльном полу, Прасковья прошла в зал. Мебель на месте. Цветов, которыми раньше увлекалась её мама, нет: их Прасковья предлагала всем, кто пришёл на похороны. И люди забирали, боясь отказать зарёванной девушке. В углах видна сетка паутины, в которой летом, наверно, еле выживали пауки.
— Да уж. Не совсем презентабельный вид, — хмыкнула Прасковья. — Придётся чуть скинуть цену. Даже не представляю, сколько тут работы.
Прасковья глянула на фитнес-браслет: одиннадцать пятнадцать — Жанна придёт через сорок пять минут. Как же долго ждать. Прасковья огляделась в поисках стула, но глаза уловили книжицу альбомного формата. У Прасковьи перехватило дыхание. Она не помнила, чтобы вытаскивала альбом в прошлый раз. Неужели кто-то из пришедших тогда рассматривал её детский альбом?
Рука непроизвольно потянулась к книжице, смахнула пыль, наложив её новым слоем на другие поверхности. Прасковья открыла страницу и всхлипнула.
Уже не молодая мама держала Прасковью крепко и нежно, смотря при этом на дочь так, словно та была драгоценным, редким камнем, божеством, сокровищем. Их бережно обнимал уже стареющий папа, лучащийся такой радостью и воодушевлением, что непроизвольно тоже хотелось улыбаться от его яркости. Фотографировала их тогда крёстная Прасковьи, с которой ещё в школьное время перестали общаться: то ли она далеко жила, то ли у них с родителями случилась склока — Прасковья не знала.
Прасковья пролистала дальше. Она росла. Родители старели. Но не теряли радости и семейной любви. Быть поздним ребёнком — тяжело. Время с родителями всегда летит быстрее. И неизвестно, когда оно закончится. Важно каждое мгновение. Жаль, понимаешь это поздно. Прасковья захлопнула альбом, двинув его в сторону, оставляя стёртую полоску пыли.
Она чихнула и глянула на фитнес-браслет: одиннадцать пятнадцать — Жана придёт через сорок пять минут. Прасковья недоумённо моргнула.
— Какое странное дежавю, — Прасковья недоверчиво нахмурилась и полезла за телефоном в карман. Экран также показал одиннадцать пятнадцать. Что делать до двенадцати? Непонятно.
Она всё смотрела на телефон, который никак не переключал минуты, когда решила, что время можно скоротать за уборкой. Всё ж получше станет выглядеть дом, когда не будет утопать в толстом-толстом слое пыли.
Прасковья нашла веник возле печки, как обычно перевернутый вверх тормашками. Он был в паутине, но постучав им по печке, она избавилась от неё. Зато подняла тучу пыли. Снова чихнула.
— Нет, так дело не пойдёт, — пропыхтела Прасковья, сдерживая очередную порцию чиха. Она вытащила шарф и завязала его так, чтобы он плотно закрывал нос и рот. — Вот так получше будет.
Прасковья успела подмести первый этаж, когда поняла:
— А как она посмотрит территорию? И баню? И сарай? — Прасковья в ужасе раскрыла глаза, словно от этого зависела вся их сделка. — Там же всё занесено снегом. Расчистить что ли?
Она понимала, что глупо разговаривать самой с собой, но ничего не могла поделать: дома было слишком тихо, слишком глухо и тоскливо.
Поставив веник на место, Прасковья снова вышла на крыльцо, вспоминая, где бы могла прятаться лопата. Видимо в сарае. Отыскав в прихожей вешалку с ключами, схватила их все, положила в карман и потопала до сарая недалеко от дома.
С третьего раза Прасковья нашла нужный ключ. Открыла сарай. Под чуть заржавевшими инструментами нашла обветшалую лопату и вышла чистить тропки, чтобы можно было показать дом новому человеку, который возможно здесь и останется жить.
Прасковья запарились пока чистила снег, но расстёгиваться не спешила, боясь заболеть. Она пошла к сараю, чтобы поставить лопату на место.
— Здравствуйте, — за калиткой стояла высокая, крупная женщина и приветлива улыбалась. — Вы — Прасковья, верно?
— Здравствуйте, да, — Прасковья улыбнулась в ответ, узнавая женщину с фотографии профиля ВК «Жанна Некрасова». — Проходите, я тут немного решила прибраться, пока вас ждала, а то как-то неудобно показывать запустение.
— Ничего страшного, — Жанна осмотрела дом сверху до низу, повертела головой, оценивая территорию. — Сколько тут?
— Пятнадцать соток.
— Прилично, — кивнула Жанна, явно одобряя. — Вы писали, что есть баня?
— Да, она за домом. Идёмте покажу.
Прасковья обогнула дом по тропке, которую только что сама и создала.
— Вот она, сейчас открою.
Прасковья завозилась с ключами. Повезло, нужный нашёлся с первого раз. Прасковья раскрыла дверь в такое же пыльное помещение. Хоть оно и казалось более уютным, потому как мебели было по минимуму и самой нужной.
— Когда печь перекладывали? — деловито осведомилась Жанна. Прасковья одобрительно выгнула губы, понимая, что Жанна подготовилась.
— Летом одиннадцатого года, — Прасковья помнила, что тем летом после её стремительного похудения и последующей анорексии, они с мамой мотались по больницам, а папа места себе не находил от переживаний и пытался хоть чем-то занять руки, чтобы не перейти к алкоголю.
Жанна качнула головой — одобрила. Она зашла в предбанник, обвела его взглядом. Зашла в саму баню, оглядела печь, постучала по прочному полу.
— Пойдёмте покажу вам дом, — Прасковья видела, что Жанне нравилась придомовая территория, что баню она одобрила. Теперь осталось показать сам дом, а дальше пусть решает. Может позже ещё раз захочет глянуть, с мужем. — Только там очень пыльно, так что, лучше прикрыть шарфом лицо.
Прасковья снова закрыла лицо, превратившись в восточную женщину, Жанна последовала её примеру.
Хоть пыль с пола не смелась полностью, но на первом этаже чуть посвежело.
— А как отапливается второй этаж? — Жанна восхищенно осматривала крутую лестницу, по которой Прасковье раньше не разрешалось бегать, только медленный и вдумчивый спуск или подъём.
— Папа от печи сделал отапливаемую систему с трубами и батареями. То есть паровое отопление. На втором этаже есть батареи. Конечно, всё тепло держится на печи, поэтому за ней надо приглядывать.
— Да уж, но тут проблем не будет, — Жанна кивнула. — У меня муж умеет класть печи.
— Удобно, — улыбнулась Прасковья.
Жанна прошлась по первому этажу, попыталась выглянуть в окна, чтобы оценить куда они выходят. Осталась довольной. Попросилась подняться на второй этаж. Походила, поскрипела там. Прасковья следовала за ней по пятам, старалась отрешиться от своего видения и представить, как дом выглядит чужим взглядом. Но у неё ничего не получалось.
На втором этаже была комната Прасковьи, в которой была её девчачья кровать с насыщенным фиолетовым покрывалом, на стенах ещё висели постеры, которые были прилеплены туда в школьное время: Бритни Спирс, Леголас из «Властелина колец», Эванесенс и другие кумиры детства. Да, вкусы неоднозначные, но Прасковья улыбнулась от приятных воспоминаний, как она просила маму повесить картинки, и как мама ответила, что это её комната, и она может делать всё, что хочет.
Напротив комнаты Прасковьи была огромная гардеробная, которая почти всегда исполняла роль кладовой. Там была и старая одежда, и банки-закрутки, которые маме было лень убирать под пол, и папины инструменты, которые ему было жалко держать в сарае.
Жанна молча, но восторженно осматривала дом
— Его кто-то ещё смотрел? — Жанна волновалась, щёки её раскраснелись, а блестящие глаза выдавали ранее увлечение домом, который не был ещё её.
— Нет, — усмехнулась Прасковья. — Вы первая. Вообще я не собиралась его продавать, но потом подумала… Дом больше никому не понадобится. Отсюда чаще уезжают, чем приезжают.
Жанна понимающе кивнула и стала спускаться на первый этаж.
— Мне очень понравился дом, — Жанна не успела сделать серьёзное выражение лица, и Прасковья успела заметить у неё блаженную улыбку. Поняла, что «очень понравился» — это мягко сказано. — Но я должна поговорить с мужем. И глянуть ещё варианты. Если они конечно будут.
*
Только Жанна ступила за калитку, как Прасковья глянула на часы. Час двадцать. Неужели уже столько времени? И когда оно успело пройти? Прасковья забежала в дом, схватила сумку. Выбежала на улицу, собираясь закрыть дверь, но заметила, что сарай открыт, а в кармане звенят ключи, которые она забыла повесить обратно.
Прасковья бросилась к сараю. Закрыла его. Решила проверить и баню — закрыта.
Она забежала в коридор, повесила ключи на место. Закрыла дверь, спрятав ключи от дома в сумку. Выскочила за калитку. Закрыла и её. Но когда развернулась, чтобы припуститься до автостанции, чтобы успеть на автобус на час пятьдесят, воскликнула от потрясения: перед ней стояла та самая бабушка из тридцать шестого дома.
Она была укутана в платки и шубу навыверт, на ногах у неё красовались расписные, узорчатые валенки. Прасковья и не узнала бы её, если бы не глаза, такие же пронзительные и злющие. Прасковья отступила и уткнулась в забор.
— Смотрела за домом, чтоб не растащили, — внятно прошамкала бабушка.
— С-спасибо, — промямлила Прасковья, не понимая за что такая честь. — У меня нет сейчас налички, я потом вам принесу. Спасибо.
Прасковья попыталась обогнуть бабушку, но мешали сугробы.
Вдруг бабушкин взгляд стал чуть мутным, словно она что-то вспоминала. Интересно, сколько ей лет? И как так получилось, что эта бабулька жива, а родители, которые явно моложе неё — мертвы? Прасковья сама себя одёрнула от таких мыслей: жива, значит так надо, значит позволяет здоровье.
— Ты вернулась, Галя? — вдруг чётко спросила бабушка.
Прасковья снова отпрянула к забору и вцепилась в него, боясь скатится на укрытую свеженьким, белым снегом землю.
— Нет, — шёпотом ответила Прасковья, — нет здесь Гали. И больше не будет.
Взгляд бабушки снова сфокусировался на Прасковье, зло проскочил по ней. Бабушка развернулась и пошаркала до своего дома.
У Прасковьи не сразу получилось отлипнуть от забора, который так заботливо её поддерживал. Но как только она смогла ступить от калитки, то быстрым шагом пошла подальше от дома, да и от соседки заодно. Надо же. Перепутала с мамой. Прасковье было лестно, что она похожа на маму, но и больно, потому что той уже не было.
*
Прасковья прибежала на автостанцию, когда на часах было сорок пять минут. Влетела в здание запыхавшаяся и взмыленная, и только когда подлетела к кассе, встретив вопрошающий взгляд кассирши, поняла, что каким-то образом опоздала, потому как в помещении было тихо и безлюдно.
— Автобус до Смоленска, — пропыхтела Прасковья.
— Уже уехал, — кассирша, складывая монетки в стопочки, отрицательно помотала головой.
— Но ещё же без пятнадцати, — в отчаянии прохрипела Прасковья, ещё не отдышавшись.
— Верно, — кивнула кассирша. — Без пятнадцати три. Автобус уехал почти час назад.
— Как? — беззвучно выдохнула Прасковья, снова доставая спасительный телефон, который показывал два сорок шесть. Да что ж это такое? Куда сегодня девается время?
Прасковья зло запихала телефон обратно в сумку, словно это он был виноват во всех её бедах.
— Больше автобусов сегодня до Смоленска не будет?
— Нет.
— Хорошо, спасибо.
Прасковья понимала, что это не вина кассирши. Спорить и ругаться было бессмысленно.
Она опустилась в зале на сиденье, словно вот-вот должен был приехать другой автобус, чтобы увезти её к семье. Что ж, теперь она одна. И что делать было непонятно. Видимо, придётся сегодня ночевать в родительском доме. В холоде. В пыли. В воспоминаниях. Прасковья передёрнулась, представляя эту гремучую смесь.
Внезапно она встрепенулась, вспоминая какое сегодня число. Вспоминая, что недели две назад ей писала Филатова Олеся, рассказывая про юбилей выпуска. Говорила что-то про вечер встречи выпускников. Получается, это будет сегодня. Прасковья невесело усмехнулась: какое необычное совпадение, если бы не её невнимательность со временем, никогда бы не поверила, что это случайность.
Прасковья подумала, что ничего страшного не случится из того, если она сходит на вечер встречи. Тем более можно будет попроситься к Олесе переночевать: до такой степени не хотелось снова идти в пустой дом. Было страшно оставаться там одной.
Чуть более воодушевлённая, Прасковья отправилась в столовую перекусить.
19 Шишов Андрей
Шишов Андрей вышел из аэропорта, где просидел последний час. Он устал ждать. Давно не находился так долго в бездействии, а здесь пришлось целый час сидеть в здании и ждать, когда приедет автобус, который довезёт его прямо до Посёлка.
Договариваясь с отцом о поездке домой, Андрей узнал, что недавно в Посёлке открылась небольшая фирма с несколькими автобусами, которые возят пассажиров прям из Москвы до Посёлка. И обратно. Это было удобно.
Многие сейчас мотались в Москву. Некоторые зарабатывали. Другие учились. Третьи пытались там обосноваться, хоть у них и ничего не выходило, и тогда они возвращались обратно с похудевшими сумками и обвислыми от переживаний щеками.
Отец сказал Андрею, что автобус будет проезжать через Шереметьево в одиннадцать вечера. Надо будет ждать его возле терминала D, и Андрея там заберут.
Чуть позже одиннадцати он заметил маленький, на двадцать три места автобус, на котором ему и предстояло ехать до Посёлка. Андрей лишь успел понадеяться, что не замёрзнет по пути, как его уже впустили в надышанный, тёплый салон.
Андрей ехал целую ночь. Устал. Плохо спал. Признался себе, что самолёты ему нравятся больше, чем автобусы. А вот с поездами Андрей уже давно не связывался.
Ближе к утру, после того, как автобус успел заехать в Домодедово; постоять возле какой-то забегаловки, чтобы пассажиры сходили в туалет и — к неявному неудовольствию Андрея — накупили себе чипсов и газировки; заехать в Десногорск, завезти туда пассажиров; остановиться в Рославле, передать посылку, за которой гоповатый мужик на девятке опоздал; и наконец снова отправиться в дорогу, Андрей чувствовал себя выжатым и осоловелым.
На часах было почти семь утра. В общей сложности Андрей находился в дороге около двенадцати часов. Но ему казалось, что он потерял сутки, настолько вымотанным, грязными и опухшим он себя чувствовал. В дороге его даже не спасали загруженные на телефон подкасты. Да power bank разрядился то ли от холода, то ли Андрей забыл его зарядить перед отъездом. И теперь iPhone потихоньку плакал, что ему нужна подзарядка.
Андрей хотел было написать отцу, но понял, что если телефон разрядится, то он не будет уверен, прочитал ли тот сообщение и встретит ли его. Конечно идти от автостанции, куда доедет автобус, до дома было минут десять, но по утреннему холоду, в полусознательном состоянии хотелось бы проделать этот путь быстрее и комфортней.
Отец поднял трубку после второго гудка.
— Пап, телефон разряжается. Мы только что выехали из Рославля. Через полчаса наверно буду в Посёлке. Встретишь?
— Ох, чего так долго? Мы уже заждались тебя. Боялись, случилось чего.
— Да не, всё норм. Просто долго ехали. Да и останавливались часто.
— Ну хорошо. Встречу тебя обязат…
Телефон в последний раз пискнул и отключился. Андрей злобно чертыхнулся себе под нос и откинулся на спинку кресла. Голова гудела неимоверно. Он и забыл, как это тяжело — ездить домой.
Андрей не заметил, как заснул. Его разбудил зашедший в салон отец. Благо Андрея никуда не увезли. Хотя и могли.
Дом детства встретил Андрея своей оживленностью и теплотой. Андрей и забыл насколько тёплыми и родными могут выглядеть дома из дерева.
По всем комнатам гуляла суматоха, хотя на часах было рано, а на улице ещё стояла зимняя темень. Но это не помешало домашним уже проснуться и подготавливаться к празднеству.
— Что это ты, именинница, с утра пораньше готовишь? — Андрей уже давно стал обращаться на «ты» к своей мачехе. Хоть она ему сразу и не нравилась, но со временем Андрей должен был признать, что она достойна быть счастливой. Не сварлива, не бубнит, не ругается. Тихая, немного гордая, лёгкая в общении.
— Ой, Энди приехал, — выглянула Дарья из кухни и хитро прищурилась, зная, что Андрею не нравится это прозвище, которое она ему приписала после того, как он уехал жить заграницу.
Дарья летящей походкой подошла к Андрею и чмокнула его в щёку. Поверх домашнего спортивного костюма у неё был одет фартук, руки в муке, и пахло от неё лимоном и ванилью.
— А кто ж будет готовить для гостей, если не я? — счастливо спросила Дарья.
— Почему решила сама готовить, а не заказала еду?
— Да ты что, — ужаснулась Дарья, хлопнув руками, отчего мука стала плавно опускаться на пол. — Придут хорошие люди. Мне что, травить их покупной едой? Лучше я своей стряпней их травлену.
Дарья захихикала, словно маленькая девочка затевающая пакость, и вернулась на кухню, где продолжила готовить под аккомпанемент работающего телевизора.
На втором этаже послышался быстрый топот. На лестнице показалось маленькое, раскрасневшееся, счастливое лицо младшего брата Андрея — Костика.
— Андрей приехал, — завопил Костя. С кухни послышалось резкое «ш-ш-ш», на что Костя перестал кричать, но топать не закончил.
Костя скатился с лестницы так неосторожно и быстро, что Андрей испугался, что он расшибётся. Но обошлось. Костя, худенький, низенький, ему сложно было дать десять лет, но Андрей знал, что тот позже вытянется, станет плотнее, мощнее. Андрей тоже был до восьмого класса хлипким и мелким, но увлёкшись спортом подтянулся, подрос не только в физическом плане, но и в своих глазах.
Костя ещё обнимал брата, когда зашёл отец. Он был весь холодный с улицы и счастливый. Андрей подозревал, что отец доволен собранной вместе семьёй. Андрей приезжал последний раз четыре года назад. Как раз на прошлый «недоюбилей» отца. Конечно, всё это время они общались по телефону, по скайпу, по телеграму. Но ведь это не то же самое, что реальная встреча.
Отец подошёл к обнимающимся сыновьям и обнял всех сверху, словно закрывая их от внешних невзгод. Андрей заметил, что Дарья стоит в проёме кухни и умильно смотрит на эту картину. Но позвать он её не успел, Костик не выдержал гнёт объятий, начал стряхивать руки и Андрея, и отца.
— Такие вы смешные, — засмеялась Дарья и опять вернулась к готовке.
— Пойду наверх. Ничего если я посплю? — Андрей схватил свою сумку, в которую постарался положить самое нужное для выходных дома, но всё равно вышло больше, чем нужно.
— Конечно ничего, — встрепенулся отец. — Иди, мы как раз в комнате навели порядок.
Костя уже убежал в зал смотреть мультики. Отец пошёл сказать ему, чтобы вёл себя потише.
Наверху было душно и теплее, чем внизу. Комната, которая раньше принадлежала только Андрею превратилась в гостевую комнатку, в которой так же держали остальные вещи, такие как раскладушка, дополнительные спальные принадлежности, раскладывающийся стол-тумбочка, который спускали пару раз в несколько лет на празднества, когда приходило огромное количество людей. Именно эти люди спали на дополнительных спальных местах, потому как дойти до дома иногда были не в состоянии.
Постельное было чистое, хрустящее и пахло так свежо, словно его сушили прямо на морозной улице. Андрей в одних трусах завалился под пуховое одеяло, которое ему, скорей всего, своевременно постелила Дарья.
Андрею снилась школа. Конец десятого класса, когда его первая и единственная любовь Ника выпускалась. Именно тогда он почувствовал, что теряет её. Она была такая счастливая и независимая на своём выпускном. Её даже не смущало то, что она пригласила на праздник Андрея, но всё равно при этом танцевала с одноклассниками, объясняя это тем, что их она не скоро встретит, а вот с Андреем ей ещё предстоит вместе жить. Быть.
Это объяснение ему нравилось. На очередной танец он отпускал Нику с другими, некоторые из которых слишком увлекались и стремились схватить её за задницу, на что она строго, но вместе с тем игриво шлёпала их по рукам, но всё равно продолжала танцевать.
Андрей проснулся в поту, в комнате было жарче, чем когда он засыпал. Но вспотел он от того, что во сне она снова его бросила. Как и тогда. Спустя больше полугода после своего школьного выпускного. Просто сказала, что отношения на расстоянии ей не нравятся. Сказала, что когда Андрей поступит в город и будет ближе, тогда они попробуют снова быть вместе, но сейчас это пытка.
Он тогда не понял: это она от него избавилась, найдя какую-то нелепую причину, или действительно так думала?
Внизу слышались голоса и приглушённая зажигательная музыка. Видимо, гости уже начали подтягиваться. Андрей вытащил из-под подушки телефон и глянул на время: три часа дня. И как он умудрился столько проспать?
На первом этаже смеялись. Музыка заглушала телевизор, на котором Костя до сих пор смотрел мультики. Андрей проскочил мимо комнаты, чтобы скрыться в ванной, которую отец построил после того, как в доме появилась Дарья. И забеременела.
Приведя себя в порядок, Андрей вышел к гостям.
— О-о, — протянул какой-то мужчина, которого Андрей с первого взгляда не узнал. — Это кого к нам заграничным ветром нанесло.
Денис, лучший друг отца, потолстел. Отрастил пивное брюшко и усы, которые ему совершенно не шли. Тем более с лысеющей башкой, которая хоть и немного, но уже отражала верхний свет.
Первое время. Ещё давно. Денис одновременно с отцом ухаживал за Дарьей. Но она в итоге выбрала отца, потому как посчитала, что Денис, слишком ненадёжен. И оказалась права. Он был женат в третий раз за десять лет.
— Иди к нам. Расскажи про свою Чехию. Что там интересного?
Андрей видел, что Денис уже пьян, но пока тем опьянением, когда всё весело и все свои в доску.
— Дэн, отстань от него. Мальчик устал в дороге, — отец ободряюще улыбнулся Андрею. — Вон, ещё не пришёл в себя.
— Говорить не мешки ворочать, — грубо оборвал его Денис и заплывшими глазками посмотрел на Андрея, который сел с краю, чтобы если что ретироваться хоть куда-нибудь. — Ну. Рассказывай.
— Да ничего там нет интересного. Всё такое же, как и здесь. Только чище. И люди проще, добрее.
Андрей нарочно метнул камень в огород Дениса, который часто совал нос не в свои дела. Но тот его словно не заметил.
— А бабы, бабы как? — с каким-то отвратительным, отталкивающем вожделением спросил Денис и весь подался вперёд, чтобы услышать, впитать в себя.
— Что? — опешил Андрей.
— Баба у тебя есть? — отчего-то переиначил вопрос Денис.
— Есть девушка, — Андрей сделал акцент на втором слове, потому что называть девушек «бабами» ему категорически не нравилось.
— И как она, горяча?
— Фу-у, — протянула Дарья, которая только пришла из кухни. — Отвратительные ты задаешь вопросы. Как тебе не стыдно?
— А чего стыдиться, — развязно ответил Денис и опять откинулся на диван, отчего его туша неприятно заколыхалась. Отец покосился на сползшее диванное покрывало. — Просто я жду, когда Андрей пригласит меня на свадьбу, чтобы я оценил чешек по достоинству.
Денис разразился мерзким масляным смехом, побулькивая при этом. Андрей скривился: начинается.
— У тебя вообще-то жена дома с маленьким ребёнком сидит, — глухо отозвался отец, которому, видимо, так же стало не по себе от замечания Дениса.
— Вот пусть там и сидит, — осклабившись ответил он. — А я на свадьбу к сынку сгоняю.
— Во-первых, я тебе не сын, — резко ответил Андрей, опередив отца, который собирался утихомирить Дениса. — А во-вторых, никто ни про какую свадьбу не говорил.
Вокруг накалилось напряжение. Все напряглись и только Костя как ни в чём не бывало сидел перед телевизором.
— Если же баба есть, — по-глупому непонимающе ответил Денис. — То почему бы не жениться?
— Потому, — отчеканил Андрей, — что я не хочу жениться десять раз за год, чтобы наплодить детей направо и налево.
Денис мигнул глазами, икнул, но промолчал.
Дарья неслышно вышла из комнаты, наверно, принести ещё блюд. Стол был полон, но она всё подносила и подносила еду. Видимо будет немало гостей нынче.
Андрей решил, что лучше он пока тоже выйдет. Хотя бы ненадолго.
— Много людей придёт?
— Человек пятнадцать, — пожала плечами Дарья, размешивая крабовый салат.
— Ого, — присвистнул Андрей. — Думаешь, влезут?
— Куда они денутся, — улыбнулась она.
— Во сколько сбор?
— В четыре, — Дарья бросила взгляд на будильничек, стоящий на холодильнике. — Вот уже должны, кстати, начать подходить.
Андрей, постукивая пальцами по косяку, спросил:
— А этот чего раньше припёрся?
Дарья тяжело вздохнула и, перестав перемешивать салат, посмотрела на Андрея.
— Сказал, что дома шумно. Что ему мешают отдыхать в заслуженный выходной. Поэтому пришёл к нам пораньше. И уже был навеселе.
— И теперь шумно у нас, — хмыкнул Андрей.
— Да уж, — печально улыбнулась Дарья. — На то и праздничный день, чтобы было шумно.
Через пару минут стали приходить гости. Большинство были возраста отца, но были и относительно молодые, те, кто учился с Дарьей.
Как и сказала именинница, пришло ещё четырнадцать человек. Это большая орава кое-как уместилась на стульях, креслах и диванах. Андрей понял, что в комнате находится девятнадцать человек. И если сначала эта мысль его никак не впечатлила: бывало и больше, — то потом его осенило. Девятнадцать человек было в его классе. И Андрей был девятнадцатым, последнем в списке. Интересное совпадение. Но как только Андрей подумал по этому поводу, как на него обрушился шквал вопросов.
После первых тостов внимание переключилось с Дарьи на «иноземного гостя», которого спрашивали обо всём: о жизни, о зарплате, о людях, о любви, о возможностях. Да, Андрей был самым молодым (ну кроме Костика), но он чувствовал себя ещё меньше, словно опять перенесся в последние классы, где его спрашивали о том, кем он станет, что будет делать и куда собрался поступать.
Вдруг Андрей услышал в каком-то из разговоров фразы «вечер встречи выпускников», «десять лет» и «надо сходить». Андрей встрепенулся. Когда же будет это событие? Может он ещё успеет? Ведь он здесь на неделю. Получилось выпросить себе отпуск.
Андрей повертел головой, осматривая гостей и нашёл говорящих: это были подруги Дарьи. Андрей их знал, но не помнил, как зовут.
— Извините, — встрял Андрей, подсев к ним поближе. — Услышал, что вы упомянули вечер встречи выпускников. Когда, говорите, он будет?
— Мы не говорили про вечер встречи выпускников, — одна из дам непонимающе улыбнулась, другая кивнула.
Андрей недоумённо поморгал: как так, он же отчётливо слышал про десять лет и про вечер.
— Оу, простите, — Андрей быстренько стал отсиживаться от женщин, представляя, как выглядит со стороны.
— Андрей, — окликнула его вторая женщина. — Обычно вечер встречи выпускников в первую субботу февраля. И это как раз сегодня.
— Спасибо, — улыбнулся Андрей дамам и наконец отсел от них.
Женщины тихонько и высоко захихикали, словно вскипающий чайник. Но Андрей их уже не слушал. Все его мысли занял вечер встречи выпускников и проснувшееся отчаянное желание увидеть одноклассников, с которыми он не виделся вот уже десять лет.
