Minun onneni

—1— Она стоит, переводя дыхание, оперевшись на воткнутый в мокрую землю меч; останки убитого ею дракона руин валяются впереди, и прозрачный зеленый фонарь осыпается гаснущими искорками в траву. – Хорошая работа, - Хайтам вытаскивает уцелевшие детали поверженного им руинного охотника; два монстра в энергетической связке - отличный улов, он помнит, как у Люмин глаза зажглись, когда она увидела четыре каменных замка вместо обычных трех и то, что зеленые ленты от них тянулись сразу к двум монстрам. Она мастерски сражается, отмечает он мимоходом. Если он сойдется с ней в бою, ему может и не удаться уйти целым. – Драконы легкие, - фырчит, убирая мокрую челку, чтобы не лезла в глаза, Путешественница, и капельки дождя слетают с лепестков ее венка, - но спасибо. – Легкие? - переспрашивает Хайтам. Эта девушка не перестает его поражать. У нее нет Глаза Бога, но она буквально при нем использовала сразу четыре стихии - четыре, даже не две, а четыре! - и Хайтам, к собственному глухому неудовольствию, весь их первый совместный бой просто пялился на нее в немом шоке, пока она, веселясь - “Отойдите-ка в сторонку, господин аль-Хайтам, сейчас я покажу класс!” - расправлялась с пятью плесенниками. Парившая рядом с ним Паймон только понимающе улыбалась, будто молча ехидничала - ну что, господин, как вам наша Путешественница, хороша? А еще та капсула с боевыми навыками не повлияла на способности девушки от слова никак. Нет, то есть, номинально она повысила ее умения на целых семьдесят три тысячных процента, и Хайтам еще тогда увидел, что после капсулы ее движения чуть-чуть изменились, став напоминать лихой хвастливый стиль мастеров-пустынников с их ятаганами, но и все. Семьдесят три тысячных процента после капсулы стоимостью миллион моры. Право слово, он не должен удивляться тому, что Люмин называет драконов руин легкими. – Легкие, конечно, - смеется чужеземка, убирая меч, - minun valoni, чтобы мне было сложно - это четыре стража руин надо, а еще желательно зажать меня на узком песчаном перешейке, чтобы один неверный шаг - и по шею в воду ухнешь. Как показывает практика, я и тогда выберусь. – О-о-о, Паймон помнит!!! - поддакивает феечка, - Паймон тогда так страшно было! – …minun valoni? - цепляется за незнакомые слова мужчина - четыре стража так четыре стража, после четырех стихий без единого Глаза Бога его, по-хорошему, уже ничего в ней не должно удивлять, - что это значит? Люмин хмыкает, убирая анкер хаоса в пространственный карман-инвентарь. – “Дурашка”, - улыбается она ему, и беззлобное ехидство искрится в золотых глазах, и сердце по-странному - нет, не смей, у него ни права, ни времени на это нет, не смей - екает, и глупая эмоциональная часть его почти всегда рационального, подчиняющегося логике сознания восхищенно шепчет, что Путешественница похожа на солнце. В чаще Апам темно от льющего ливня - “ага, опять машина Варуны включилась”, щурится в лесную глубь Путешественница, - и Люмин вся мокрая насквозь, и подол ее когда-то белого платья, облепившего ноги, весь в комках грязи, листве и щепках-занозах от древесной коры, и она вся запыхавшаяся и красная после боя с драконом руин, а Хайтам думает, что она похожа на солнце. (Не смотри на солнце долго, говорили ему, ослепнешь.) Хайтам хмыкает - якобы на добродушную подколку на незнакомом языке. И правда дурак. —2— – Ай-й, сестрица, ты ж меня так без единой моры оставишь! - всплескивает руками торговец, но все равно сгребает отданную ему плату, и Люмин забирает набранную ею гору самых разномастных платков и шалей - подарки друзьям из других наций, как она говорила, - такие вещи хорошие, от всего сердца, считай, отрываю, а ты! – Ладно вам, - смеется девушка в ответ на причитания, - я ведь даже не до себестоимости сбросила, не так ли? Торговец только скалится. Путешественница развеселенно фырчит, убирает покупки в инвентарь и уходит. Хайтам уже ждет их у края рынка. – Я до последнего думал, что мне придется вмешиваться, но, судя по вашим лицам, вы и сами справились, - и в ответ на его слова Паймон, жующая орехи в сиропе, активно кивает, светясь от гордости. – Вы сомневались во мне, господин аль-Хайтам? - шутливо щурится Люмин, и от этого прищура у мужчины предательски теплеет в груди, - Паймон, оставь мне немного, не будь жадиной. Паймон бурчит что-то неразборчивое, что-то из разряда “у тебя своя чурчхела есть”, и принимается жевать с удвоенным энтузиазмом. Путешественница фырчит и качает головой. – Немногие чужестранцы умеют правильно торговаться с местными, - замечает Хайтам, и феечка, и без того сияющая довольством после похвалы в сторону ее подруги, кажется, вот-вот раздуется в настоящий шарик от гордости. – Minun onneni, я торговалась с рабочими в Ли Юэ, имея только пятьдесят тысяч на трех людей, и сторговалась так, что у меня еще деньги остались, - самодовольно хмыкает Люмин, а Хайтам щурится на новую незнакомую фразу, - честно говоря, когда вы дали мне деньги на поход к Дори, я на пару секунд успела подумать, что опять торговаться придется, пока вы не дали зеленый свет на то, чтобы тратить столько, сколько попросят. Как камень с души свалился. – У вас на родине не торгуются? Люмин замолкает. И усмехается криво, а ее лицо принимает какое-то невеселое выражение. – Не поверите, - она смотрит ровно на него - а ему невовремя вспоминается, как ему говорили, что пытаться выдержать его прямой взгляд бесполезнее, чем идти биться с пустынниками безоружным - и Хайтам даже под страхом смертной казни не сознается, что само солнце, когда оно восходит в зенит над песками, не такое золотое, как глаза чужачки напротив, - я не помню. Я так давно там не была, что все из головы стерлось. – Все, но не язык? - поддевает ее мужчина, - просветите меня, госпожа Путешественница, как вы на этот раз меня окрестили? – Недоверчивым чурбаном, - просто пожимает плечами девушка - и то ли свет так странно ложится на ее лицо, то ли Хайтам видит то, чего нет, но ее щеки словно на долю мгновения трогает прозрачная краснота. Ему чудится, думает мужчина. Ему точно чудится. А в глазах цвета солнца блестит добрая насмешка. (Ему говорили - не смотри на солнце, а то ослепнешь. Какой же он дурак. Самонадеянный несчастный дурак. Ему ли - ему из всех людей - заглядываться на солнце, до которого он не должен сметь даже мечтать дотянуться? А он мечтал. Он посмотрел. И вправду ослеп.) —3— – Госпожа Люмин, из чисто научного интереса, - Хайтам ставит подбородок на сцепленные пальцы, и Путешественница вопросительно глядит на него, попутно откусывая большой кусок шаурмы - хотя с тем, какими кусками ее грызет Паймон, девушке никогда не сравниться; они сидят в таверне после беготни по городу по трем просьбам, переданными девушке Эффенди - не люблю такие поручения, ворчит Люмин, как будто эти люди сами не могут сходить на рынок за своими пятью яблоками, обязательно им меня гонять - и наедаются до отвала. На деньги Хайтама, стоит заметить, - можете сказать на своем языке что-нибудь еще? Люмин, отведя взгляд в стену, многозначительно молчит, тщательно пережевывая пищу. На нижней губе остался маленький кусочек лаваша, который оказывается слизан девушкой после коротких раздумий. Смотри в глаза, мысленно отвешивает себе оплеуху Хайтам, смотри в глаза! (Архонты, он такой дурак. Он такой безнадежный дурак. Он такой безнадежный-обреченный дурак.) – А вам зачем? - спрашивает его Люмин, дожевав. – Даршан Хараватат, к которому я принадлежу, занимается лингвистикой, - поясняет он; да, ему интересно только поэтому, совсем не потому, что непривычная слуху речь из ее уст звучит то ли древним заклятием, то ли когда-то нежно любимой, но позабытой с течением лет песней из детства, от которой осталось лишь туманное звучание стершихся из памяти слов, - как я уже говорил, чисто научный интерес. Я нигде не слышал подобного языка, хотя с каждым ныне живым языком Тейвата я хоть раз, но сталкивался. Возможно, вам стоит начать переживать, что я сделаю из вас материал для своей следующей диссертации. О, Семеро, его шутки даже хуже, чем у треклятого генерала махаматры. Но Люмин фырчит, жмурясь, даже несмотря на то, что Паймон, до этого смерившая Хайтама невпечатленным взглядом, разочарованно смотрит теперь еще и на нее. – Вы сами напросились, господин аль-Хайтам, - улыбается она ему хитро, и сердце - о, будь оно проклято - вторит этой улыбке сбившимся ритмом, - записывать будете или просто послушаете? Хайтам решает, что раз назвался ученым - будь ученым до конца, и без лишних слов достает карандаш и записную книжку. Люмин одобрительно хмыкает. – Ну ладно. Так, что бы такого интересного сказать… - Путешественница зеркалит его, сцепляя пальцы и ставя на них подбородок, прикрывает глаза, собираясь с мыслями - теплый свет таверны, обманщик, ложится ей на щеки краснотой, нашептывая Хайтаму ложные надежды, - о, придумала. Minä rakastan sinua. “Сегодня хороший день”. Хайтам записывает, несильно нажимая на карандаш. – Rakastuin sinuun ensisilmäyksellä, - продолжает с легкой улыбкой девушка, - olet niin kaunis, että sattuu. “Хороший день, чтобы погулять. Солнце светит ярко, небо чистое”. – В вашем языке любят повторяющиеся звуки, как я погляжу, - замечает Хайтам, и Люмин, отчего-то развеселившись, согласно пожимает плечами, - и, насколько я понял, вы всегда ставите ударение на первый слог, так? – Так, - кивает девушка, а ученый краем глаза замечает странный скептический взгляд Паймон, брошенный в сторону ее подруги, - если слово сложное, ударение ставится на первый слог каждой части. – В фонтейнском языке похожая особенность, - Хайтам подчеркивает ударные гласные, чтобы не забыть, а сам думает, что он при всем желании не сможет выдрать из памяти то, как звучат слова незнакомого наречия, - правда, она в некотором смысле обратная. Ударение ставится всегда на последний слог за исключением редких не ассимилированных заимствований. – Как можно знать столько умностей… - восхищенно выдыхает Паймон. – Добро пожаловать в Академию. Так что, госпожа Люмин, есть еще что-нибудь, что вы хотели бы мне сказать? – Хотите, все оставшиеся мне в этой жизни слова будут вашими? - негромко смеется Путешественница, а Хайтам готов молиться хоть самому Алому Королю, лишь бы теплая боль, вспыхнувшая в его груди и вдавившая кости вовнутрь, не отразилась на лице, - шучу, шучу, простите. Silmäsi muistuttavat minua tulta ja hiuksesi ovat hopeiset kuin kuu. Olet yön autuas viileys. Saat minut tuntemaan oloni turvalliseksi. Tiedän, etten ole oikeutettu tähän turvaan, mutta anna minun olla varjossasi vielä hetken, jotta voin palata maailman paahtavan kuumuuteen hymy huulilla tietäen, että olen nähnyt paratiisin. Это значит… Хайтам записывает все полностью с первого раза - память у него хорошая, он не стал бы главным писарем Академии иначе. Паймон осуждающе смотрит на Люмин - у тебя сам аль-Хайтам спрашивает про твой родной язык, ты можешь рассказать ему стихи или вспомнить сказки, а ты говоришь о природе да о погоде? - и жует шаурму, а Люмин… А Люмин почему-то улыбается светло-обреченно, как улыбаются люди, примирившиеся с судьбой. (Боги, думает Хайтам, будь он поэтом, он бы сказал, что лунный свет в прозрачную звездную полночь не так нежен, что вода в оазисе не так живительна, что древесная тень в тяжелый душный полдень не так священна, как ее улыбки. Будь он поэтом, он бы сказал, что его нутро - это пожар, который ему не унять; он бы сказал, что воздух Сумеру стал слаще дыхания райских кущ погибшего Аль-Ханума и безжалостнее раскаленного хамсина с той проклятой-благословенной секунды, когда Хайтам натолкнулся на возвращавшуюся в город Люмин с венком на голове. Сама богиня цветов, будь она жива, померкла бы перед Путешественницей, устало смеявшейся вместе с Паймон над им одним понятными шутками, когда пурпурные сумерки обнимали ее и добрый теплый ветер играл с длинными прядками ее волос и ласково гладил лепестки цветов в венке. Боги, думает Хайтам, как хорошо, что он не поэт - вот ему и достойная причина молчать; он легко подбирает слова, только когда запугивает врага или заговаривает людям зубы, вытаскивая из них нужную информацию или склоняя на свою сторону. Хайтам не поэт, Хайтам воин, и попытайся он выразить все, что прорастает внутри него колючими лозами, прокалывая легкие и впиваясь в сердце, он просто не найдет слов и только выставит себя посмешищем. Боги, как хорошо, что он не поэт.) Люмин говорит что-то еще на родном языке, и Хайтам, на автомате записывая оригинал и перевод, заслушивается. Ее наречие удивительно; оно протяжное и отрывисто-колкое одновременно, как поющий в белых степях ветер, которому он никогда не подставлял лицо, и звенящий звездный лед озер, по которому он никогда не ходил, осторожно ступая и вслушиваясь в каждый свой шаг. Может быть, Люмин выросла где-то так далеко на севере, что ее язык так и не добрался до семи наций, а может быть, она просто смеялась над ним, говоря с ним на исчезнувшем языке; хотя откуда в Тейвате взяться мертвому языку, от которого не осталось ни одного похожего живого? Каэнрийский и энканомийский сохранились в записях, древние варианты наречий семи наций превратились в современные, но тот язык, на котором говорит Люмин, не похож ни на что. Если она его знает, если она откуда-то его выучила, почему Академия ничего не слышала ни о нем, ни о говорящем на нем народе? Или с Хайтамом, потешаясь над его смертным невежеством, сидит и разговаривает чудом пережившая Войну Архонтов богиня, оставшаяся без людей? Хайтам легко в это поверит. (И если она и вправду богиня - знает ли она тогда, что он… …ему говорили - не смотри в бездну, а не то она посмотрит на тебя. Но Хайтам посмотрел - и бездонная сверкающая пустота небес, развеселенная безумством крохотного смертного, умиленно блеснула ему в ответ падающей звездой. И ослепила его ее светом. Боги, он такой дурак.) —4— – Кто дерется, тот Принц Бездны! - сердито пищит Паймон, вертясь волчком от незнания, на кого поругаться первой - на Сайно или на Хайтама, - будете драться - Паймон вас обоих… покусает! Вот! Хайтам забинтовывает распоротое плечо. Его слегка ведет, а еще правый бок жжется, зараза страшная, но в остальном все в целом неплохо. Сайно его почти не потрепал. Генерал стоит в паре десятков метров от него - примчавшиеся под конец боя Кандакия, Дехья и Люмин растащили их чуть ли не за шкирки, страшно ругаясь на обоих - и стражница деревни Аару расспрашивает его о чем-то неслышно, не сводя сощуренных разноцветных глаз с мужчины напротив. Наемница, уткнув тяжелый двуручник в песок, стоит ровно посередине, с кривой ухмылкой зыркая то на одного, то на другого, мол, ну давайте, голубчики, только попробуйте рыпнуться, я вас тут же по голове лезвием плашмя приласкаю; их оружие, что самое обидное, валяется у ее ног - чтобы наверняка, а то вдруг они, не угомонившись, примутся им кидаться. Особенно Сайно - он копейщик, ему будет сподручнее… – Pelotit elämäni minulta, - рычит Люмин, сердито выдирая подол его туники из-под ремня и расплетая хитро повязанную накидку, чтобы не мешалась. – И кто я на этот раз? - выдыхает Хайтам и стискивает зубы до боли в челюстях - обеззараживающее зелье, капающее с пропитанной им насквозь тряпки, которой Люмин протирает края раны и кожу вокруг нее от песка и подсохшей крови, жжется хуже огня и как будто впивается в мясо иглами. На другой стороне Кандакия помогает Сайно обработать несколько глубоких разрезов на животе и ребрах. Хайтам с несвойственным ему злорадством думает, что не одного его, похоже, слегка пошатывает, при таких-то ранах. – Huolimaton paskiainen, - шикает на него Путешественница, ловко забинтовывая попавшийся на копье бок, - вы оба - петухи на петушиных боях. Etkö välitä itsestäsi ollenkaan? Mitä teen, jos kuolet? Tähdet haalistuvat, jos kuolet, tiedätkö sen? Какая муха вас двоих укусила? Вы оба из Академии, вы что, решили писать диссертацию по одному и тому же тезису и в честь этого подрались? У вас так конфликты решаются? Хайтам почти смеется. – Это давняя история, - он пытается улыбнуться - боевой задор отпускает его, и напряжение превращается в беспричинное веселье - но боль кривит его ухмылку, - не бойтесь, госпожа Люмин. Это между Сайно и мной, и только. Сайно, похоже, услышав, щурится и хмыкает, но молчит. Хайтам ему почти что благодарен. Это не только между ним и Сайно; да, они недолюбливают друг друга, и генерал махаматра на самом деле абсолютно справедливо подозревает его во всех грехах мира - но главная беда все же в третьем человеке, оставшемся за кулисами. Это между Хайтамом и ним. (Это между Хайтамом и ним самим.) А главная шутка в том, что никакой дилеммы и нет уже давным-давно, Хайтам все для себя решил - только объясниться не может, потому что попытайся он все рассказать, его бы, не дослушав, насадили на два копья, клеймор и меч и были бы, наверно, правы. Попытайся он все рассказать сейчас, он все только сломает. Ему нужно ждать. Нужно играть свою роль. Нужно, чтобы тот, кто смотрит на них и думает, что дирижирует ими из тени, не догадался раньше времени, потому что Хайтам все еще хочет жить. Живым он сделает явно больше. (Он единственный ощутит катастрофу, пока не стало слишком поздно. Он единственный знает, к чему все идет. Он - вот ведь чудесный поворот событий - их последний бастион.) Паймон, сердито надувшись, парит рядом с Дехьей и встревоженно смотрит то на Сайно, то на Хайтама; Люмин заканчивает перевязку и бросает на мужчину последний взгляд из-под нахмуренных бровей, прежде чем уйти к феечке, и в этом взгляде кипит дикая смесь из волнения, недовольства, раздражения и чего-то безымянного, от чего у Хайтама тянет в груди надеждой и болью, и ему хочется смеяться. Боги, он такой дурак, он такой безнадежный дурак, но он уже завидует черной завистью тому, кому следующему достанутся эти ее злые взгляды, эти ее священные улыбки и сладость древних трав, следующая за ней - и даже не из светлой печали того, кто идет в заведомо проигрышную битву. Он не самоубийца, нет, он правда надеется пережить последний бой - и он не просто верит, он знает, что этот бой будет, - просто он не верит, что его после этого боя простят; и вроде бы одна его сторона и твердит ему, что его не за что винить, что он таким родился, что его таким сделали, что создателей не выбирают - а другая сторона качает головой и говорит: нет, дорогой мой, это твое клеймо на всю жизнь, что бы ты ни делал и каким бы героем ни стал. Но все горе будет потом. А пока что все эти взгляды - ему, все эти улыбки - ему, и он смотрит, как пустынный жаркий ветер очарованно гладит неувядающий венок, и он счастлив. (Это не продлится долго. У них, если так подумать, почти не осталось времени до того, как первые языки пожара попробуют на вкус корни древнего древа. Может, Сайно почувствовал это - потому и напал. Боги, и в кого Хайтам такой неостановимо надеющийся дурак…) —5— “Госпожа Люмин, надеюсь, это письмо найдет вас в добром здравии. Я буду краток. Не идите за мной. Бросьте все силы на помощь леди Кусанали и остальным и берегите себя; на тот момент, как вы читаете это, я не знаю, что происходит в Сумеру, и не узнаю до своего возвращения, но я уверен, что ничего хорошего. Освободите Кусанали. Не верьте мудрецам Академии и всей ее верхушке в целом. Сайно - ваш единственный союзник оттуда. Все, что вы услышите обо мне, полная ложь, потому что правда гораздо хуже. Берегите себя. Берегите остальных. Надеюсь еще раз услышать, как вы назовете меня дураком на своем наречии. Моя диссертация еще не дописана. – Аль-Хайтам” Он закрывает чернильницу, перечитывает письмо, коротко выдыхает и оставляет его на столе на самом видном месте. Письмо для Кави он положил в его комнату, так, чтобы его друг при всем желании не прошел мимо. Время пришло. Пора собираться в дорогу. Может быть, мир его простит. (Может быть, Люмин его простит. Вот бы еще раз услышать ее позабытую миром речь…)

– …aion repiä hänen päänsä irti, - шипит Люмин, забрасывая письмо в пространственный карман. – Я искренне не знаю, что ты только что сказала, - мрачно хмыкает Кави, собственным письмом тоже ничуть не обрадованный, - но я согласен. Ему передать твои слова по возвращении? – Спасибо за предложение, я сама. Она вылетает из их дома, не дослушав прощальное “только не убей его сразу!”, и захлопывает дверь. Что за невыносимый дурак.

—6— С нелюбимыми родителями говорят… по-разному. На повышенных тонах или усталым, ровным от полного отсутствия эмоций голосом, один на один или в присутствии посторонних людей, чтобы нельзя было отвертеться от правды, на улице или в зале суда. Хайтам не говорит никак. Хайтам не умеет говорить по-человечески. Хайтам знает только язык жестокости. От создателя, наверно, словечек на нем набрался. Выпад - лезвие с хрустом вспарывает ткань рубашки; успел отскочить, мерзавец. “Ты говорил мне, что я - не более, чем часть тебя. Одноразовый инструмент, слепленный по твоему образу и подобию. Дефектный от самого создания, сделанный не на совесть, не рассчитанный на долгое служение тебе; я должен выполнить свою миссию, вернуться и быть уничтоженным тобой”. Создатель смеется ему в лицо, бросаясь сгустками проклятой гнилой силы. Хайтам скалится в ответ. “Я думал, что так и есть. Что я - твой слепок и ничего больше. Что я должен попасть в Сумеру, выполнить свою миссию, вернуться и быть утилизированным. Не я первый, не я последний, так? В чем же ты тогда просчитался, творец? Какая ошибка закралась в твои расчеты и привела к этому исходу?” За его спиной горит адским пламенем Ирминсул. Хайтам в жизни бы не подумал, что однажды попадет в это место вживую, но вот он здесь, в центре мира, и чистейшая энергия, еще не обратившаяся одной из семи стихий, вихрится вокруг него, горячая, пьянящая, сводящая с ума; знания всех, кто когда-либо жил, собранные в серебряном древе с сияющей розовой кроной, растворяются в мареве раскаленного воздуха, и Хайтам понимает теперь, почему так много ученых сошло с ума, пытаясь соединиться сознанием с Ирминсулом. Ему страшно представить, что стало бы с ним, попади он сюда только разумом, не закрытым телесной оболочкой от бесконечного потока памяти. Хайтам отскакивает от брошенных в его сторону черных шипов и слышит, как те секунды спустя с хрустом вонзаются в серебряную кору. Прости меня, мелькает в голове, я приведу к тебе лучших целителей, каких найду, хоть весь лесной дозор, вот только выживу - и сразу же приведу, ладно? Ирминсул отвечает огненным треском. “Но если я лишь слепок, лишь инструмент, ответь мне на вопрос, создатель. Может ли инструмент чувствовать? Может ли инструмент переживать? Бояться мелких провалов, едва ли связанных с миссией? Желать помочь просто так, без выгоды для себя, иногда даже себе во вред? Беситься? Злиться? Бояться за кого-то?” – Как тебе на воле, птенчик? Понравилось? - хохочет безумец в маске, замахиваясь для нового залпа. Лучше, чем с тобой, не отвечает Хайтам, только ухмыляется, обнажив клыки, и уходит от огня, бросаясь вперед. Меч царапает чужой бок. По щегольскому жилету расползается темное пятно. “Может ли инструмент привязываться? Дружить? Заботиться о других просто потому, что это приятно, а не потому, что так надо для миссии? Может ли инструмент сопереживать непохожим на него созданиям? Видеть в машинах настоящую жизнь? Может ли инструмент сомневаться в своем хозяине? Может ли инструмент любить?” – Я не помню, чтобы в твоей прошивке был инстинкт самосохранения! - его голос перекрывает рев пламени, пожирающего серебряное древо, - научился ему у настоящих людей? А может, ты и не настолько безнадежен, как изначально задумывался! Если сдашься сейчас, может, я верну тебя в лабораторию еще живым! Обойдешься, думает Хайтам и закручивает энергию вокруг доктора, окрашивая ее изумрудом родного дендро; здесь, в сердце мира, никакое привычное колдовство не работает - зато прекрасно работает гнилая кровь мертвых богов, заключенная в подражание Глазу Бога. (Может быть, Люмин уже прочитала свое письмо. Может быть, она, Кави, Сайно и остальные уже знают обо всем. Может быть, они уже освободили Кусанали и спешат ему на помощь. Может быть - может быть, нет. Но Хайтам не может удержаться от предательски веселой мысли, что все-таки есть в нем склонность к драматичности, прямо как у его творца - шутка ли, пойти в одиночку останавливать собственного слетевшего с катушек создателя, отыскавшего способ добраться до самого Ирминсула? Несчастный идиот решил, что здесь он сможет найти новый вид энергии, получить сакральное понимание людской природы, вытянуть из серебряного древа все его знания и уничтожить, как опустевший сосуд. Как будто Ирминсул не бросит все силы на то, чтобы противостоять вторженцу… Кави бы сказал, что Хайтам выпендривается. Люмин бы назвала его дураком.) “Я признаю - поначалу я правда был инструментом. Послушным, ни о чем не думавшем, знавшим свою миссию и ожидавший меня бесславный конец. Но ты дал мне тело ребенка, одел меня в едва живые обноски, чтобы люди из Академии меня пожалели, и наделил меня гениальным умом, чтобы они оставили меня у себя; ты отпустил меня в мир, и мир принял меня, и мир забрал меня у тебя. Мир подарил мне моих учителей, мир подарил мне теплое солнце, кров и пищу, мир сказал мне, что меня могут любить просто так. Мир подарил мне Кави, и я не променяю его даже на всю мудрость Ирминсула, хоть иногда он и выбешивает меня до белого каления; мир подарил мне Сайно, Тигнари и остальных ученых, и пусть они меня недолюбливают - они считают меня человеком, равным им, достойным оппонентом, и мне этого хватит. Мир подарил мне Люмин, и солнце зажглось во мне; оно сжигает меня изнутри, от него тепло, словно ветры рая обнимают меня, и мучительно больно, но все сокровища мира не заставят меня отпустить это солнце. Я не пойду за тобой.” – Что за дрянной мальчишка, - один порченный дротик царапает его по плечу в отместку за рану - мужчина не может сдержать злорадную усмешку, такая рана должна болеть как не в себя - поперек груди, и гнилая божественная сила жгучим ядом тут же расползается по коже и мешается с его собственной кровью, - нельзя создавать настолько разумных клонов. От вас одни проблемы! “Я больше, чем просто твой слепок”. Отравленная рука как отстегивается - и в предательские полсекунды потерянного контроля еще один дротик впивается, тут же растворяясь, под ключицу. Хайтам видит - они слишком близко к обрыву. Дальше только корни Ирминсула, а между ними двумя и корнями клубится облаками бездонная пропасть. Хайтам видит - его создатель так близко к нему, что он может схватить его за воротник. “Мое имя - не бессвязный для всех, кроме тебя, кодовый номер где-то в глубине твоих таблиц”. Он хватается здоровой рукой - в нее тут же впиваются ядовитые иглы, но он держится хваткой мертвеца и идет вперед, толкая создателя к облачной бездне. “Я не твой эксперимент в богохульстве. Я человек. У меня есть имя”. Подсечка - сбить его с ног - и отпустить, и оказаться схваченным, развернутым спиной к пустоте и столкнутым с обрыва самому. “Меня зовут аль-Хайтам. Я друг Кави. Я служу в Академии и надоедаю Сайно. Я люблю Люмин. Я не твой слепок”. Он хватает создателя за рукав - и тот, пошатнувшись и не удержав равновесия (а Хайтам только успел подумать, что его творец для - на вид, по крайней мере - не самого тренированного физически человека очень неплохо держится в бою), падает следом за ним. “Я - это я”. В бездонном море под мировым древом им тонуть вдвоем. …но серебряные корни хватают его под руки и спину и тянут наверх, прочь от сумрачных облаков, разрывают захват, утаскивая его творца прочь к яростно трещащему затухающим пламенем древу - и он видит, как разверстая пасть пожара поглощает человеческую фигуру, крохотную против гигантского серебряного ствола. Корни осторожно опускают его на землю. Огонь, осыпаясь на прощание алыми искрами, гаснет. Хайтам оборачивается. Позади него леди Кусанали опускает вскинутые руки, тяжело дыша, и Сайно, присев на колени, придерживает ее за плечи, неотрывно глядя на потухшее древо; Паймон вьется рядом, испуганно сцепив ручки… Люмин шлепается рядом с ним на землю и хватает его за плечи - резкая боль тут же стреляет в ключицы и вниз, в локти, заставляя стиснуть зубы. – Älä uskalla kuolla minun päälleni, - и голос у нее злой и одновременно сочащийся страхом и волнением, что Хайтам не может не улыбнуться - спишет на адреналин, если спросят. – Если вы обвиняете меня в идиотизме, вы абсолютно правы, - он сдавленно фырчит и тут же несдержанно шипит - с пальцев девушки сыпятся золотые искры. – В этом тоже, - она кладет обе ладони на одно плечо, - а теперь, господин Я-Иду-Биться-С-Предвестником-Никому-Не-Сказав-аль-Хайтам, закусите какую-нибудь тряпку или, если вы особо храбрый, просто сожмите челюсти так, чтобы ничего не прикусить, потому что сейчас вам покажется, что я пытаюсь пережечь вам руку, и, возможно, частично вы даже будете правы! Хайтам послушно сжимает челюсти. …Люмин не наврала. Примерно как пережигание руки пополам ее способ исцеления и ощущается. —7— – Кави там рассказывает, как пытался вас споить, - негромко смеется, выйдя во внутренний дворик, Люмин. – А-а, тот случай, - с плохо прикрытым ехидным довольством тянет Хайтам, - когда он забрал ящик вина и попытался напоить меня, чтобы я забыл, как он тогда облажался, но в итоге напился до беспамятства сам? – Ваша любимая история, что ли? - хихикает девушка. – Если скажу, что да, вы используете это как компромат на меня? Путешественница, сама невинность, солнечно улыбается, и ее свет растекается внутри теплом. Как будто бы на него теперь нужен компромат - он сам себя скомпрометировал по самое не могу. Он до сих пор в Сумеру и не слетел со своей должности лишь заступничеством леди Кусанали и милосердием Сайно, послушавшегося младшую властительницу. А сколько в Академии голов полетело после того, как все закончилось, Хайтам считать в жизни не возьмется; сказать, что, когда вскрылись и афера с Акашей, и то, насколько на самом деле была коррумпирована верхушка Академии, народ Сумеру был в бешенстве - считай, ничего не сказать. Люди, которым они доверяли больше всего, так жестоко надругались над наследством любимой великой властительницы… А все, чем отделался Хайтам - травмами рук, из-за которых его конечности изредка решают, что вот прямо сейчас они должны перестать работать. Да и то - заживление и восстановление идут невероятно быстро. Вот, что бывает, когда вовремя получаешь помощь. Еще чуть-чуть, и он снова сможет безбоязненно держать оружие, как раньше. – Госпожа Люмин. – М? – Что вы все-таки сказали там, у Ирминсула? - он скрещивает руки и чуть склоняет голову к плечу, - вы сказали, что в идиотизме вы меня тоже обвиняли, но такая формулировка подразумевает наличие еще чего-то. Просветите меня? Люмин замолкает и смотрит на него в упор. Из дома доносятся глухие звуки смеха и человеческой болтовни - у Кави голос громкий, даже сквозь стены слышно. Девушка неопределенно хмыкает и побежденно опускает плечи. – “Только посмей умереть у меня на руках”, - сознается она, и улыбка у нее почти смущенная, и полумрак-обманщик красит ее щеки прозрачно-алым - а у Хайтама екает сердце, и он даже не пытается душить глупую надежду, - мы примчались ровно в тот момент, как вы рухнули в бездну. Я искренне подумала, что с концами. Я начинаю ругаться, когда боюсь за кого-то, у меня стрессовая реакция такая забавная, да. – Как тогда, во время дуэли с Сайно? - уточняет мужчина, и ему кажется, что он сейчас сгорит изнутри от совершенно детской радости. – Ага, - неловко усмехается Люмин, - я тогда, кажется, сначала сказала, что вы меня напугали до смерти, а потом… обозвала легкомысленным ублюдком или что-то около того. Не убивайте меня только. Хайтам, не выдержав, смеется, качая головой. А потом его внимание цепляется за что-то, и он замирает, пытаясь нащупать, что ему так не понравилось; это что-то очень важное по его ощущениям, что-то, случившееся совсем недавно, и он точно это помнит, и оно выделяется в памяти, едва ли не подсвеченное красным, но что это… …он вспоминает. И грудную клетку стягивает предвкушением. – Госпожа Люмин, - он едва сдерживает широкую-широкую улыбку, когда девушка вопросительно вскидывает брови, - я знаю, что вы мне врете. – …я не вру? - Путешественница тут же настороженно прищуривается, - вы что, обвиняете меня в незнании моего собственного языка? – Не в незнании, а в обмане. Если вы утверждаете, что не врете, тогда объясните мне следующее, - Хайтам склоняет голову к плечу, - пусть “älä uskalla kuolla minun päälleni” означает “не смей умирать у меня на руках”, а “pelotit elämäni minulta” - “ты меня до смерти напугал”. Можно заметить, что в обоих предложениях есть похожие слова, “minun” и “minulta”. Они могут быть просто похожими, а могут быть однокоренными; смотрим дальше. Если я верно помню, то “minun valoni” по вашим словам означает “дурашка”, а “minun onneni” - “недоверчивый чурбан”; тогда я, сравнив предложения, предположил, что “minun” переводится как “глупый”, так как у обеих фраз была одна точка пересечения - “дурашка” и “чурбан” оба являются вариантами слова “глупец”. Однако в предложении “не смей умирать у меня на руках” есть “minun” и нет значения “глупый” ни в каком виде. Из чего я делаю вывод… либо первые два предложения, либо последнее переводится не так, как вы утверждаете. Так что, госпожа Люмин, просветите меня насчет истинного перевода? Вот они, плюсы бытия частью даршана Хараватат. Люмин смотрит на него, не моргая, все с тем же выражением лица, только теперь он поклясться может, что краснота на ее щеках - не игра света, и он смеет надеяться. Он знает, что он дурак, но он надеется. …Люмин тихо усмехается, отводит взгляд и кивает. – “Minun” означает “мой”, - она обнимает себя за локти и упорно смотрит в сторону, - “minun valoni” - это “свет мой”, а “minun onneni” - “счастье мое”. Да и тогда, в таверне, я вам наврала с три короба. Вы бы знали, как было нелегко импровизировать, я ведь еще и старалась сделать так, чтобы похожие предложения переводились похоже - раз обманывать, так со вкусом и со всей душой. Я там… - она неуверенно смеется и трет лицо, - уф, как же я там много всего наговорила. Я там сказала, что… о, Семеро. Нет, нет, я договорю. Если наврала, то надо до конца объяснить, где и как. Так вот. Я там сказала… я там сказала, что у вас огненные глаза и серебряные волосы. И что вы мне с первого взгляда запали в душу, потому что, ну, я бегаю по городу, ищу то, не знаю что, отдала полмиллиона моры каким-то религиозным фанатикам, сижу, болтаю с ними, пытаюсь понять, дойдет все до уличной потасовки или не дойдет, а тут появляетесь вы и разруливаете все по щелчку пальцев. У меня как камень с души свалился. То есть, как бы, я легко бы с ними расправилась, но драки в городе - это вот вообще не мое, а еще я к тому моменту морально выдохлась, и… да. А еще я сказала, что я чувствую себя защищенной рядом с вами. И что я знаю, что, как бы, у меня нет особых прав на это чувство, потому что мы друг дружке почти никто, но… но все равно. Она замолкает, переводя дыхание - и до Хайтама только сейчас доходит, что он все это время тоже едва дышал. О, Семеро. О, Семеро. Семеро, он такой дурак. Он такой слепой дурак. Но сейчас он самый счастливый дурак на свете. – Я пойму, если вам будет неловко со мной общаться после этого, - пожимает плечами Люмин, а Хайтам, растерявший последние ошметки разума от радости, только стоит, слушает и не говорит ничего, пытаясь осознать реальность, - однако! Я была бы очень признательна, если бы мы смогли общаться, как обычно, и не обращать на сказанное мною внимания, потому что я абсолютно точно могу контролировать себя и вести себя адекватно, не страдая и не кидаясь вам на шею, и- о, Семеро, это неловко до ужаса. В общем, предлагаю общаться, как раньше, и забыть сказанное мною. Вот. Теперь я сожалею о своей жизни. Она выдавливает задушенный смешок и трет лицо. А Хайтам… – Хаяти, - выдыхает он шепотом, и у него самого сердце на мгновение замирает от того, как правильно и легко это слово звучит, обращенное к девушке в венке перед ним, и Люмин наконец-то оборачивается на него, и лицо у нее красное-красное, - Люмин, хаяти, кто сказал, что я хочу забыть сказанное тобой? Боги, думает он, убейте его сейчас - в его жизни не будет момента счастливее. Он повторяет мысленно - Люмин, хаяти - и это звучит так естественно, как главная из истин этого мира, и он думает, что оно должно было прозвучать гораздо раньше, еще там, на вечерней улице, когда он только увидел возвращавшуюся в город Путешественницу, когда его сердце впервые сбилось с ритма, а шею обожгло жаром. Боги, он такой безнадежный дурак. – …вы что, только что… - Люмин моргает и расплывается в неуверенной улыбке, пораженная чужой наглостью, - господин аль-Хайтам, вы- вы только что мой прием на меня отзеркалили! – Хайтам. – Хайтам? – Хайтам, - кивает он и фырчит от абсурдности их диалога, - просто так. Без “господин” и прочего. Люмин сдавленно хихикает и улыбается шире, сцепляя руки на шее, и Хайтам клянется - если бы кто-то разодрал его грудную клетку, он бы увидел внутри цветы. – О, Семеро, - смеется девушка, вспыхнув краснотой, и тут же вскидывается, - так, г- Хайтам, не переводи тему! Что значит “хаяти”? – Хм… - совсем неубедительно изображает глубокую задумчивость мужчина, давя рвущийся из груди смех, - “дурашка”. – Хайтам. – Хаяти. – Хайтам, не смей! – Посмею, хаяти. – Хайтам!!! Она смеется, якобы сердито упирая кулаки в бока, и он, не выдержав, смеется тоже, жмурясь - и сгребает не успевшую и пикнуть девушку в объятия. Она такая маленькая рядом с ним. Она едва-едва не достает ему до подбородка; подумать только, сколько в этом крохотном тельце сил. Четыре стихии и умений столько, чтобы даже драконы руин были ей на один тычок. Обнимать ее кажется таким правильным. Она по-живому теплая, и она смеется, вжимаясь в него и обнимая едва ли не до хруста в ребрах, и от нее пахнет легкой сладостью цветов со всех краев света. Хайтам кладет ладонь ей на спину и невесомо целует в макушку. Люмин тихо выдыхает, и Хайтам улыбается, прикрыв глаза. – “Моя жизнь”, - тихо говорит он, - “хаяти” означает “моя жизнь”.