— С лестницы упал.

      — Так неинтересно, — подумал я, открывая глаза.       Не то, чтобы, выпив какую-то дрянь, оставленную кем-то на старом подоконнике в коридоре, я рассчитывал на скоропостижную и безболезненную смерть... Но ведь можно было бы сделать доброе дело, а, Дом?       Белые стены и потолок, стерильная койка, запах бинтов и антисептиков. Такой Могильник отпугивает людей, заставляет дрожать от ужаса и закатывать глаза в припадке. Почти каждый здоровый человек, пришедший сюда, выйдет замучанный и постаревший, словно это место вытягивало из него силы, как комар пьет кровь, забывшись обо всем. Меня Могильник не привлекал, как и нахождение в нем, однако я не видел в нем ничего опасного. Я не чувствовал себя в безопасности, нет, безопасности в Доме не существовало. Но чтобы бояться? Нет, не настолько я еще спятил.       Привстав на локтях, я осмотрелся. Комната была пуста, ничего, кроме необходимых вещей, не было. Даже моя коляска отсутствовала, что обеспечивало уверенность Пауков в том, что я никуда не денусь. Я попробовал дотянуться до кнопки вызова персонала на стене, но получилось отвратительно. Я лишь прикоснулся к ней и тут же пополз обратно, боясь упасть с кровати. Так я удостоверился, что, если я все же умру, то вполне себе спокойно. В одиночестве. Собственно, а чего я ожидал.       Первый день в Могильнике прошёл довольно быстро, потому что почти все время я спал, откинувшись на жёсткую подушку. Под вечер мне уже не хотелось лежать без дела, и я стал придумывать разные истории. Когда ко мне зашла старенькая женщина в сером халате — не самом чистом, кхм. — я уже собирался расцарапать руку и рисовать кровью на стене.       Нет, суицидником я не был.       Исправно померяв температуру и ответив на сто-пятьсот вопросов про мое самочувствие, я попросил карандаш с бумагой. Когда мне отказали, я пригрозился написать ее портрет кровью на кафеле стены — и, скривившись, она все же принесла огрызок грифеля в трухлявой деревянной оболочке, и пару листков, вырванных из записной книжки.       Довольный, я начал рисовать. Выводя лишь одному мне понятные изгибы ломанных линий, подчёркивая тени, психуя и закрашивая отдельные участки сплошь черными полосами, — я создавал очередную ерунду. Однако по окончании работы, я решил, что это мой лучший рисунок. Может быть, это так на меня повлияла атмосфера этого места. Не думаю, что рисовал я лишь от скуки.       Проворочавшись всю ночь без сна, вырубился я лишь под утро, и отдых получился рваный, безрадостный. Меня разбудил шорох.       Дверь открылась, и я увидел Его.       Черные волосы, патлами лежащими на бледных лице и плечах, закрывающие мерцающие в темноте раннего утра глаза, мертвенные синяки под глазами и множество бинтов. Таким Слепой попал в Могильник. Про этого человека ходило много слухов, после которых его можно было счесть самим Творцом, однако я им не верил. Сейчас пожалел. Стоило мне бросить на него удивлённый, растерянный взгляд — в голову пришло осознание, кто Хозяин Дома. Когда впоследствии я это брякнул вслух, Слепой неожиданно рассмеялся и покачал головой, то ли отрицая моё утверждение, то ли не восприняв его всерьёз.       Итак, Слепой появился в дверях неожиданно, заставив меня врасплох. Но, в отличие от всех, кто здесь лежал, он не выглядел растерянной собачонкой, смотрящей в окна дома, откуда ее выгнали. Паучиха не стала ничего объяснять, а Слепой спокойно прошел к дальней койке в палате, словно зная, где лежу я, и сел на нее. Я искренне обрадовался тому, что у меня наконец появится собеседник, и ждал, пока врачиха прекратит буравить нас обоих суровым взглядом и уйдёт восвояси.       — Привет, — неуверенно сказал я, разглядывая соседа. Он не ответил ничего. Развернулся и лёг лицом к стене. Вот так просто. Вот гад..!       Я решил немного подождать — может, он ещё ошарашен. Может, он боится. И ещё много таких «может», которыми я пытался оправдать грубость Слепого. Но к вечеру он так и не произнес ни одного слова извинения, и я загрустил, повернувшись к собственной тумбочке.       Затем достал оставшийся лист и приступил к рисованию. Опомнился я нескоро, когда понял, что разговариваю вслух. Сам с собой, потому что Бледный не отвечал, а может, я что-то рассказывал, а он слушал. Во всяком случае, с утра он даже не переменил позы, и я испугался, что он уже немного умер. Однако его руки едва заметно поднимались от дыхания, и я успокоился. А затем решил послушать, какую чушь я несу.       — На самом деле «Три поросёнка» довольно занимательная сказка. В ней раскрывается сразу несколько проблем, одна из которых... Тьфу ты! Почему ты меня не остановил, когда я стал говорить всякий бред? — Слепой молчал. — Да неважно. Тебе интересно, что ли? Хм, а вообще-то, что ты любишь читать? Ты же можешь читать? — я снова кинул рассеянный взгляд на тело Бледного. — Какой ты красноречивый... Твой голос — чудо, — я с ехидцей подколол Слепого, однако тот не сказал и слова против.       Я обиделся.       За три дня он не произнес и слова, поэтому к концу недели я стал воспринимать его скорее, как предмет интерьера. Когда он однажды ночью поднялся с кровати и лёг на пол, я сильно испугался — я лежал, погрузившись в себя, и не видел, как тот встал.       — Я рад, что ты подал признаки жизни, но мог бы ты сделать это менее фантастическим способом? Ты меня до инфаркта довёл. И карандаш смазался, черт.       Молчит, засранец. Он же не немой, я точно знаю.       — Каково там, на Луне? — как можно мечтательнее произнес я.       Наконец, он проявил капельку внимания к моей персоне. Посмотрел краешком каких-то завораживающе-лиловых в черной завесе темноты глаз и фыркнул. Рассеянно так, смешливо.       — Ну что ты фыркаешь, мне интересно, — я включил жалостливый голос.       Там, в Наружности, в прошлой жизни, я ходил в кружок пения. Однако сейчас мой прокуренный голос только и делал, что заставлял окружающих тайно собирать деньги на похороны.       — Кстати, меня хоронят послезавтра. Ну, это мнение большинства. Вот забава будет, когда я посреди ночи встану, как живой мертвец, и пойду есть их мозги.       Рядом со Слепым было некомфортно, но я был уверен, что он умеет молчать менее агрессивно. Я тотчас же поделился этой мыслью с ним.       — Ты можешь молчать менее убийственно? А то я начинаю бояться, что они победят.       Как и ожидалось, ноль реакции. Я даже чихнул от разочарования.       — Будь здоров, Курильщик, — сам себе проворчал я. — Ты тоже, Слепой. Смотри сердцем, дружище. Не на меня, — испуганно ойкнул я вместо преклонений, что само божество снизошло до того, чтобы повернуть голову в мою, обычного смертного, сторону.       Мне послышалось, что он спросил, сколько жизней я уже потратил за такие выходки, но его губы не шевелились.       — Я как Наф-Наф, прежде чем злить кого-то, убеждаюсь, что нахожусь в безопасности. В отличие от тебя, да? — я намекал на множественные синяки и порезы, которыми он был покрыт, как второй кожей. — Ладно, будем считать, что ты свалился с лестницы.

***

      — Каково там, на луне? — послышался хриплый голос Слепого в ночи.       Табаки подскочил и стал таращиться на него, причитая что-то под нос. Я сначала проигнорировал вопрос, а затем меня осенило. Посмотрев на Слепого широко раскрытыми глазами, я закатил глаза, фыркая от смеха.       — Что ты фыркаешь? Мне интересно.       Сфинкс, уже час как пытающийся заснуть, простонал что-то несуразное.       — Папа и дорогой брат, не мешайте маме спать! Она устала! — заверещал Табаки, создавая в три раза больше шума, чем мы со Слепым.       А на следующий день я узнал от Слепого, что он и не помнит, как попал в Могильник. Он только фыркнул:       — С лестницы упал, наверное.