Часть 1
1 апреля 2023 г., 10:20
I want to hold you close Soft breath, beating heart As I whisper in your ear I want to fucking tear you apart
— Радунхагейду, не теряй себя в голоде охотника, — говорила мать, подавая ему стрелу с белым оперением. — Ты прежде всего человек. Он натягивал тетиву, весь обращаясь в слух и ища в ряби листвы ни о чем не подозревающего оленя. Тихий звон, хруст веток и глухой стук упавшего тела. Короткий обряд извинения перед духом животного — обязательное условие. Детский лук по сравнению с взрослым не так уж хорош, но и на нём Радунхагейду освоил азы охоты. — Ты когда-нибудь убивала людей, мама? — спросил он как-то раз, и Дзио изменилась в лице. — Приходилось, — спокойно ответила она. — Когда не было иного выхода. — И мне тоже придётся? — уточнил Радунхагейду. — Надеюсь, что нет. Ясное дело, она знала, что не права. Белые люди не остановятся на достигнутом и продолжат проливать реки крови, как своих собратьев, так и местных племён. Им нужны земли, потому что их родина больше их не принимает. Первый раз Радунхагейду ощутил странный, разъедающий самое нутро голод, когда сожгли его деревню. Один из тех, кто пришёл, издевательски расхохотался на обещание мальчика отомстить. Радунхагейду валялся на земле, задыхаясь от кашля и чувствуя, как пульсирует горло после железной хватки белого усатого человека с блеклыми глазами. Смех Чарльза Ли гремел в ушах, а его имя горело в мозгу, въедаясь намертво в самую подкорку. Радунхагейду знал, что ничего не сможет сделать прямо сейчас, и это невероятно злило. Впрочем, злость дала силы, чтобы добежать до полыхающих домов и, наглотавшись дыма, обнаружить, что его мать практически мертва. Она сжала слабеющими пальцами его плечо. «Я всегда буду с тобой». Радунхагейду очень хотел ей верить, однако чувствовал, что теперь предоставлен самому себе. В нём что-то надломилось в тот день, бесповоротно и фатально. Мать Рода пристально следила за ним, и он часто ощущал спиной её пронизывающий взгляд. Она явно чего-то ждала и опасалась одновременно, никогда не отвечая напрямую на вопросы. Однажды она сказала, что время пришло, и вручила ему странный прозрачный шар, при прикосновении наполнившийся золотым светом. Коннор летел по призрачному миру вслед за богиней, обретшей образ птицы, и внимательно слушал о своём предназначении. А ещё ему отчего-то не хотелось, чтобы богиня узнала о зёрнышке тьмы, дремлющем у него в груди. Затем поиски продолжились. Радунхагейду пришлось покинуть деревню. Он не был уверен в том, что поступает правильно. Мама явно была бы против. Из глубины памяти всплыл подслушанный разговор взрослых о его отце и о том, что он не избежит подобной участи. Дзио это заявление крайне разозлило, и она долго ругалась со своим двоюродным братом. Радунхагейду знал об отце со слов матери лишь то, что он был белым. А ещё не таким уж плохим человеком. — Ты похож на него, — говорила Дзио, невесело улыбаясь, и Радунхагейду не мог понять, хорошо это или плохо. Теперь ему предстояло отыскать загадочный знак ассасинов. Тех, кого почти уничтожил его отец. Радунхагейду был упорным и сумел убедить старика Ахиллеса стать его наставником. Правда, пришлось обзавестись новым именем, но оно и к лучшему — чужим незачем знать его настоящее. Свыкнуться с необходимостью убийства, с одной стороны, было сложно. С другой — зёрнышко тьмы расширилось до полноценного ростка, понемногу отращивая ловкие побеги и одобряя перспективу пролитой крови. Люди в красных мундирах — первые уничтоженные враги. Они нелепо заваливались на бок, держась за выпадающие внутренности, хрипели разрубленной трахеей, забавно ругались и умолкали навсегда, поймав стрелу сердцем. Брызги чужой крови разлетались яркой рябью. Коннору (теперь его звали так) нравился её вкус, и он украдкой облизывался, когда Ахиллес не видел. «Должен ли я испытывать к ним жалость? А они ко мне её испытывают? Вряд ли», думал он, с хрустом вынимая топор из очередной сломанной шеи. Росток тьмы вымахал ещё немного, обвивая корнями рёбра и усиливая голод. Коннору всё время хотелось есть, и дичь, которую он добывал на охоте, практически не удовлетворяла его потребностей. Он старался заглушить голод изнурительными тренировками и изучением той литературы, что была в библиотеке Ахиллеса. Море на какое-то время давало облегчение, но стоило сойти на берег, как сводило зубы от звенящей пустоты внутри. Коннор никому не говорил о своей особенности, подозревая, что ничего хорошего не услышит. Он не мог точно сформулировать свои предположения, пока ему не довелось убить первого тамплиера, Уильяма Джонсона. Коннор собирался прикончить его скрытым клинком, как и многих белых до того, но, когда Джонсон приказал убить одного из индейцев, глаза Коннора застлала алая пелена, густая, будто бы испещренная сетью темно-багровых сосудов. Он рухнул на тамплиера с крыши, вдавив его в землю, и неожиданно вгрызся ему в глотку, словно волк в добычу. Почему-то ему это показалось единственно правильным решением. Извечная жажда отпустила, давая невероятное облегчение, даже эйфорию. Коннор очнулся, когда обглодал шею Джонсона до позвоночника. Он отпрянул в ужасе, осознавая, что натворил. Дерущимся друг с другом индейцам и белым было не до того, и Коннор рванул в ближайшие кусты со всех ног. С каждым шагом ему становилось всё хуже и хуже. Он бежал долго, пока не скрылся в самой чаще. Коннор рухнул ничком на траву, тяжело дыша. Сердце колотилось как бешеное, не желая успокаиваться, тело била крупная дрожь, переходящая в озноб. Коннор заполз под тень раскидистого дуба и обхватил колени руками, свернувшись клубком. Страх смешался со стыдом в причудливую амальгаму, на языке всё ещё чувствовался вкус человеческой плоти. Он был сладковатым, с лёгкой горечью предсмертного ужаса. — Я отвратителен, — пробормотал Коннор, ненавидя себя за то, что ему понравилось убивать вот так, дико, по-звериному. Никто не должен узнать… Впрочем, что-то предпринимать уже поздно, тамплиеры наверняка поднимут переполох. Силы резко покинули ассасина, и он понял, что сегодня точно никуда не пойдёт. Особенно в подобном состоянии. Отчего-то ему казалось, что это только начало странного, древнего процесса, затронувшего самое его нутро. Внезапно накатил невыносимый жар, и он стянул с себя робу и сапоги, оставшись в одних штанах. Вечерний ветер холодил кожу, давая небольшое облегчение, и всё равно Коннор чувствовал себя так, словно находится в жерле вулкана. Закатные лучи окрасили облака в кроваво-красный, и индеец не сумел подавить рвотный позыв. Глядя на непереваренные ошмётки чужой кожи и жил, он понял, что человеческое в нём побеждает. Пока что. Потому что в следующий момент ему скрутило живот, да так, что он рухнул на колени, застонав от боли — словно тысячи ножей ощетинились внутри, разрезая всё, до чего могли дотянуться. Боль переползала выше, в грудную клетку, в глотку, горела лесным пожаром, растекалась по венам раскалённой лавой. Перед глазами ползали алые пятна с чёрной кромкой, перетекали одно в другое, принимали причудливые формы. Коннору казалось, что на него смотрят тысячи глаз, в ушах отдавалось эхо голосов, напоминающее раскаты грома. Ныли суставы, как будто неведомая сила норовила вывернуть их в совершенно противоположную анатомическому положению сторону. Слезы жгли глаза морской солью, лёгкие слиплись, не давая полноценно вдохнуть. Из пальцев вырастали длинные изогнутые когти, удлинившиеся клыки царапали губы, и в какой-то момент вместо стона из горла Коннора раздался утробный рык. Он медленно поднялся на ноги. Стояла глубокая ночь, однако Коннор отчётливо видел каждый листок, каждую трещину в коре, слышал шорох шагов мыши и шуршание перьев пролетающей вдалеке совы. В нос ударили запахи, на мгновение сбивая с толку. Органы чувств обострились до предела. Коннор сделал несколько неуверенных шагов, привыкая к новому себе. Трава мягко пружинила под ногами, позволяя передвигаться бесшумно. Взлетев на верхушку сосны за несколько прыжков, Коннор осмотрел лес, чувствуя свободу и непонятную опустошенность. Тянуло пробежаться. Он не стал отказывать инстинктам и рванул вниз, стремясь поймать как можно больше новых впечатлений. Деревья, вышедшие на ночную охоту животные, редкие птицы — все сложилось в прекрасный яркий калейдоскоп, омрачаемый разве что нарастающим чувством голода. Что ж, проблема разрешилась довольно скоро, на рассвете. Ни о чем не подозревающий браконьер подчищал чужие ловушки, когда Коннор напал и ударом мощной лапы переломил ему позвоночник, затем вырывая куски плоти из ещё живой, вопящей от боли и ужаса жертвы. Кости хрустели на зубах, и Коннор с упоением высасывал костный мозг, глотал хлещущую из сонной артерии кровь, чувствовал, как его самого наполняет удивительное, обжигающее тепло. Расправившись с завтраком, он прищурился, глядя на восходящее солнце. Свыкнуться с новой сущностью будет непросто. Впрочем, жизнь Коннора никогда не была лёгкой, так ведь? Оставалось ещё полно дел. Он ополоснулся в реке от чужой крови, усилием воли спрятав когти, игольчатые клыки и рога. Вот только взгляд остался прежним — холодным и по-звериному безразличным. Его скроет капюшон при необходимости. Зверь внутри дремал, пробуждаясь в случае опасности. Довольно быстро по британским колониям пронёсся слушок, что генералу Вашингтону служит самый настоящий вендиго, крайне опасная тварь из индейских легенд. Возможно, отчасти он поспособствовал некоторым победам армии патриотов. Англичане до трясучки боялись тени в белом, кровавым вихрем проходившейся по их войскам и забиравшей жизни десятками. Что до Коннора, то он продолжал выполнять свою работу, мешая планам тамплиеров и пытаясь достигнуть несбыточного — свободы для всех без исключения. Мысль о том, что придётся сразиться с собственным отцом, омрачала радость побед над вражеским орденом. Коннор понимал всю абсурдность положения, и всё же какая-то его часть изо всех сил противилась предстоящей схватке. Однако этот день наступил. Хэйтем появился как ни в чем не бывало и, казалось, совсем не нервничал. Коннор не чувствовал ни единой частички страха в его запахе. Он попытался напасть в своей обычной манере, проверить, как легко магистр тамплиеров парирует его удар, и не смог. Коннор рухнул на колени, его горло словно сжала невидимая рука, не давая вдохнуть и пошевелиться. Он попробовал дернуться — снова неудача. Хэйтем лишь снисходительно улыбнулся, глядя на вендиго сверху вниз. Осознание вспышкой полыхнуло перед глазами, зверь внутри заворочался, выбираясь из недоуменного ступора, и пришёл в искренний животный восторг. — Ты… Шаман, — прохрипел Коннор, не зная, злится ли он на зверя, или же рад, что всё вот так обернулось. — Можно и так сказать, — Хэйтем приблизился и подцепил ассасина пальцами за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Уж не думал, что мне придётся обуздать сына, ударившегося в каннибализм. Порядочного шороху ты навёл, Коннор. Ну ничего, теперь ты в надёжных руках. За мной. И Коннор подчинился. Нехотя, с недовольным рыком, но подчинился. Человеческая часть билась в истерике и кричала, что нельзя поддаваться врагу. Звериная же выполняла приказы с яростной преданностью, наконец-то чувствуя, что нашла своё место в жизни. Шаманы, способные управлять вендиго, рождались крайне редко, и Хэйтем Кенуэй был именно таким — он обладал железной волей и обаянием, которому было невозможно противиться. Коннор сначала не знал, как к нему относиться. Однако, чем дольше он работал бок о бок с отцом, тем сильнее к нему привязывался, и привязанность эта ощущалась как ноющая боль в сердце, как жар от слишком сильно разгоревшегося костра, как ноябрьская стужа на границе с зимой, сводящая пальцы холодом и заставляющая бежать, чтобы согреться. Коннор убивал любого, кто угрожал Хэйтему, или же просто мешал — по большому счету, ему было плевать, кому рвать глотку. Дни сливались в сплошной кровавый поток, разбавляемый лишь короткими моментами близости с магистром тамплиеров. Последние границы дозволенного стёрлись, когда в один из долгих осенних вечеров, после схватки с целым отрядом англичан Хэйтем увлёк Коннора в затяжной поцелуй с привкусом крови только что убитых солдат. Он был готов умолять отца не останавливаться, но нужды в этом не было — Хэйтем всё понял сам и взял его там же, на чуть влажном сене, в густых сумерках. Коннор не помнил почти ничего, кроме своего жалобного скулежа, когда Хэйтем нарочно замедлялся, чтобы его подразнить, и жгучего желания впиться отцу в горло и вкусить его плоть — не из ярости или охотничьего азарта, нет. Как высшего проявления любви, которая наполняла его целиком и не могла быть показана иначе. Хэйтем многое ему спускал, запрещал лишь одно — убивать Ли. Коннор пытался уговорить, объяснить, угрожать — всё без толку. Хэйтем был непреклонен. И лишь когда по воле обстоятельств он уехал, Коннор не смог сдержать данное обещание — месть заглушила остальные чувства, да и воля магистра ослабела на таком расстоянии. Поэтому, когда Хэйтем вернулся, он обнаружил вендиго, сидящего в обнимку с оторванной головой Чарльза. — Остальное ты сожрал, да? — со вздохом сказал Хэйтем. — Прости, Хэйтем, я… Я не мог иначе. Он убил мою мать. — Если бы я не позволил тебе, ты бы этого не сделал, — заметил старший Кенуэй. — Что?.. — изумлённо воззрился на него Коннор. — Ли давно перестал оправдывать мои ожидания, да и после твоих слов оставлять его в живых было как-то неправильно, — пояснил Хэйтем. — Ну же, мальчик, подойди, не бойся. Глухой стук, и голова Чарльза покатилась по полу, вращая мёртвыми стеклянными глазами. В них отражались два силуэта — неестественно высокий, рогатый, и человеческий, в треуголке, слившиеся в долгом объятии.
