Курилка за сараем.

В моем городе столько забытых мест, что, пройдя все их одним пасмурным днем того августа, я вернулся в дом без сил, кашлял сгустками осевшего в лёгких никотина и скулил от боли в мышцах. Я шёл по разбитым дорогам и трассам, пересекая лесополосы с их краёв, забирался в развороченные бункеры, депо, мосты, обвалившиеся в реку. А потом возвращался в бетонные лабиринты, шастая по их проулкам, забираясь в самые, на мой взгляд… Хтонические, что-ли? Постройки. Те, которые вспыхнут, как спички, стоит задеть их искрой. Благо, что моя давно потухла. Я дышал этой затхлостью и плесенью. Люблю этот сладковатый запах гниющих досок, засыпанные грязью, каким-то говном типа ошметков рубероида и стекла полы, лестницы, ступени которых напоминают раздербаненные пасти каких-то монстров. Я вижу в них коммуналку у речного вокзала, в которой рос до тринадцати лет. Я не думаю, что достоин чего-то большего. Самое то — сидеть мне в отсыревших стенах, ковыряя грибы с плитки и выслушивая крики бичей. Я прогуливал школу с того дня, как всучил подвядший букет своей первой учительнице. Мамка, пока дотягивалась, оплеухи отвешивала. Потом отвечать стал. Не горжусь. Но в самом деле это бывает очень приятно. Порой я даже думаю, что могу не сдержаться и ударить её так, что не поднимется. В пятницу, в холодном, дождливом сентябре, я заглянул на два первых урока и загнул два последних. Мне всегда нравилась биология, но я все равно ушёл с неё. Одним из забытых мест, которые оставались шрамами на территории моей отреставрированной властями школы, был сарай. Раньше, говорят, там хранили атрибутику пионерии. Красные галстуки теперь повязали бахромой у балки над дверью. Трепыхались оборванными краями на ветру. В детстве мне казалось, что эта постройка — склеп. По сути так и есть, здесь похоронено все то, что ценилось в давнем прошлом. Я зашёл за него, в закуток, необычно-чистый и даже не зассаный. Не без пары маркерных хуев, конечно, но чистый. Напротив жилой дом, с балконов которого нередко высовываются бабки, чуть заметив пиздюка с сижкой. Мне на них глубоко класть. Я даже не дергаюсь, когда меня называют щенком или выблядком. Желанным ребёнком я не был, так что, если по-чесноку, то даже обижаться мне не на что. Мать при любой удачной возможности вворачивает мне в уши «сученыш» или выученный мною давным-давно сюжет о том, как из-за меня вся жизнь ее пошла по пизде. Я привык. Зажигалки у меня меняются день ото дня. Теряю, забываю на перилах или подоконниках в подъезде. Сейчас малиновая, чутка поебанная, потому что уронил вчера в маршрутке, а, пока выковыривал из-под чьей-то подошвы, удостоился удара коленом в лоб. Я высокий, но вселять страх вряд-ли могу. Потому в конфликты не ввязываюсь. И в этот не стал. Я закурил сигарету, размышляя о сегодняшнем утре. Встретил в коридоре озябшую одноклассницу. С шестого, наверное, года обучения, она взяла себе в привычку при встрече целовать меня в щеку. В качестве приветствия. Меня не напрягало, в конце концов это не пощечина, не пинок, щека у меня не отсохнет. А сама она нормальная. Ну, как… Без заморочек, тараканов в башке почти нет, пахнет приятно. Сложно мне что-ли? Так пять лет и встречала меня. Как вытянулся — полуавтоматически подставлял щеку и шёл дальше. А сегодня стало ебуче-мерзко. Её длинные ногти на моей шее, приторный запах электронной хуйни, которую она курит в толчке, губы, какие-то мокрые, как языком лизнула. Я скривил спокойное ебало, но очень мне хотелось толкнуть её за это прям в раскрытое окно с трухлявой, проклеенной тряпками рамой. За второй сигаретой я простил самому себе желание в следующий раз дать ей по лицу каким-нибудь тяжёлым учебником. И самое забавное, что тогда я просто поморщился. А сейчас чувствовал что-то вроде злости. Я смотрел на витую арматуру, торчащую из бетонного блока ограды. В дом возвращаться не хотелось, несмотря на непогоду, сухость в горле и голод. Я всегда хочу есть, порой это вызывает обратную реакцию. Меня просто тошнит. Пару раз я уходил с уроков только для того, чтобы проблеваться. Смывал в унитаз какую-то белесую муть, полоскал рот и шёл курить. Сюда же. Пальцы замёрзли. Я почти их не чувствовал, но от тёплого фильтра сигареты они начинали гудеть и покалывать. Я затянулся во весь опор лёгких и обжегся. Было не больно, скорее неприятно. Окурок свалился на нос кеда, этому я тоже не расстроился. Жёлтое пятно, да и хуй с ним. Не самое худшее, что на них бывало. За третьей сигаретой за сарай зашёл Антон Семёнович. Старше меня он был лет на шесть. Физик. Я бывал на паре уроков. Он как-то включил на проекторе «Смешариков», серию «Отель «У весёлого альпиниста» и ждал пока кто проссыт весь мем названия. Я Стругацких не читал, но о книжке «Отель» У погибшего альпиниста» слышал, когда игрушку «Сталкер» только запустили. Антон Семёнович кивнул мне вместо приветствия. Естественно, не для кого в этой школе не было секретом, что я в наглую загибаю занятия и копчу небо, засев в тёмный угол. Семёныча я тоже как-то не боялся. Он мне не мешал, я не отсвечивал, так и сложился наш хреновенький симбиоз. Как-то сразу он запомнил моё имя и по фамилии не назвал ни разу. Даже, когда я опоздал минут на двадцать, вместо выговора и водопада упрёков, меня осадили простым: «Саш, проходи.» Антон Семёнович прислонился спиной к стене сарая, отгородив лицо рукой и щелкая кремнем. Его зажигалка была бензиновой, в металлическом корпусе, с золотистой загогулиной. Он сгорбился, обнял себя вокруг рёбер правой рукой, левой придерживая сигарету во рту. А я рассматривал арматуру. Семёныч производил на меня странное впечатление. Он выглядел так, будто говорил: «Да, сейчас так. Но вот потом…». Подавал надежды какие-то. Большие, чёрные круги под голубыми глазами, впалые щеки, шершавое лицо, небритое дней пять. Ниже меня и не такой тощий, хотя в плечах походил на металлическую вешалку, но все же не настолько. Я находил его вид приятным. Антон Семёнович каким-то образом давал мне отмашку. Мол, можно и так. — Возвращаться не собираешься? — Семёныч кивнул назад, на школу за нашим укрытием. Я отнял от губ сигарету и облизнул их. Горько. — Не-а. — А чо так? Не знай я этого мужика, подумал бы, что издевается, подмазывается как-то. Но нет. Семёныч даже на уроках нет-нет, да подтяфкнет чего на жаргончике. — Не хочу, — я опустил голову, хотел затянуться снова, но повременил. Собирался что-то сказать. Одумался. Не хотел показаться болтливым, на вопрос я все равно ответил. — А чего хочешь? Едва я не сказал: «Хуй знает». Я действительно не знал, чего хочу, чего могу и мог бы хотеть. Я живу от случая к случаю. Мне, если честно, все равно. — Меньше года до выпускного, ты бы пораскинул хоть. Отца у меня, благо, не было, я не знал этих вопросов: «А что дальше? А после школы? А вышку?» С почином, Александр. До вас наконец-то доебались. — Я не знаю, — честно признался я, помотав головой. Пепел раскрошился и упал мне на штанину. — Сань, ну ты, вроде, пацан умный, чего: «Не знаю, да не знаю»? Семёныч стал дотошнее учительницы немецкого, которую я при каких-то тупых обстоятельствах, уж и не помню каких, назвал немецкой овчаркой. Так по нашей параллели и повелось. — Не знаю я, — я и сам чуть не гавкнул. — Тише будь, — впервые я слышал в его голосе такую строгость. Антон Семёнович задержал взгляд на моей шее. Конечно, смотреть в лицо он мне не мог, рост не позволял, но я вдруг почувствовал нечто вроде волнения. Будто зубами вцепится и будет драть, пока не булькну, что пойду на какого-нибудь юриста или филолога. — Саш, у тебя всё… — Да, — я оборвал его, не дав сказать «нормально». — А дома? — Зайти хотите? Я посчитал, что могу сморозить что-то эдакое, раз мы не в школе, ещё и курим, по сути, на её территории. — Мамка дома, — усмехнулся Семеныч, выплюнув дым, закрутившийся белой лентой. Много лет назад я смотрел «Олимпийские игры» по телеку на кухне. Среди всего я заметил гимнасток с пестрыми лентами. Не столько меня интересовали сами спортсменки, сколько их инвентарь. Я тогда подумал, что хотел бы научиться… Хотя-бы попытаться сделать элемент с лентой. — На работе, — ответил я. — В лоб даст. — Не дотянется, — я даже лыбу выдавил. — с девятого класса не дотягивается. — А ты языком до носа можешь достать? Я нахмурился. Чего он это завернул? Посмотрел не ржёт ли, а он вытянул из-за уха вторую сигу и посмотрел на меня, кивнув, мол, чо? Мозгами я пораскинул, что ничего не теряю. Высунул язык. Он у меня длинный, в детстве из-за него и тощих ног меня жабой называли. Сейчас только сальными подъебами от той же одноклассницы обхожусь. Я достал до носа, даже труда не приложив. Скосил глаза к Семенычу, улыбнулся, как шарпей с широкой пастью и потянул язык дальше. Достал чуть выше кончика. Антон Семёныч тоже попытался. Не смог. Я усмехнулся. Не знал, что есть в мире вещи, с которыми я справляюсь на порядок лучше других людей. — Ладно, сдаюсь, — он рассмеялся и взял в рот новый фильтр. — ушами умеешь? — Не-а, — я даже специально прям при нем попытался. Волосы на загривке от ветра колом стояли, а уши так и не дернулись. — Я тоже, — Семёныч кивнул. Это вообще у него было что-то, типа движения-паразита. — чо ещё умеешь? Я задумался и меж тем выпустил одно кольцо дыма. Мишень. Потом метнул в него второе. Стрелу. Физик заржал своим глухим, как лай пса смехом. Надеялся ли я на шутку про ловкий рот? От кого угодно, только не от него. Тактичный он, несмотря на все. Обходительный, черту не переступит. — А стихи, там… Картины? Не? Не пишешь? — На гитаре пробовал, если вы про это, — я пожал плечами. — А чо не продолжил? — Мать продала за долги. Я больше не пытался, сейчас не помню ничего. — Спортом занимался? Тебе бы на баскет, может, плавание, теннис. Я едва удержался от того, чтобы съязвить «пенис». — Антон Семёныч, вам чего надо? — Узнать тебя хочу, Сань. Ты ж сам нихуя не хочешь думать, — он бросил на землю недокуренную сигарету. Я и ухом не повёл. — я же вижу, что человек-то ты умный, интересный. Просто… Ну, не хочешь. — Да, ну и ладно… — А вот нихуя, — Семёныч встал передо мной. Я, кажется, дождя и не заметил, а ему мелкие капли осели погонами на плечи. Мне стало стыдно. Сам стою в куртке, а этот пень мокнет. Антон Семёнович вынул из моих губ сигарету, как бы, задумавшись, сделал из неё же затяг, а меня аж передернуло. Пальцы у него красивые. У меня когда-то была книжка (комикс скорее, больше картинок, чем текста) о великих музыкантах. Вот у Рахманинова были такие руки — широкие, длинные, будто пальца шестого не хватает. — Что, вот, ты любишь? Я прежде казался себе спокойным, выдерживал холод, который давил откуда-то изнутри. А сейчас поднял брови. Вопроса более странного мне ещё не задавали. Даже, когда в седьмом классе мне спросили, кто победил бы в битве: велоцераптор или волк, я, не задумываясь ответил, что волк. — Смотря… — Что угодно, — он махнул рукой. — что на ум приходит? Как ни забавно, первой мне в голову пришла облепиха. Я так ему и сказал: — Облепиха. На что Семеныч одобрительно кивнул и жестом попросил продолжить. Я ещё немного подумал. — Я как-то пробовал овсяное молоко… Наверное, мало раза, чтобы прям полюбить, но мне кажется, что я смог. — Это значит, что оно тебе нравится, Саш, — в его «Саш» было то, чего не было в «Сань». Когда ко мне обращаются «Саня» я испытываю странные чувства. Для меня оно звучит, как «шваль». Я, конечно, откликаюсь на «Сань», но с очень недовольным ебалом. А «Саша»… Как-то по семейному. Я любил в детстве смотреть рекламу. Когда на картинке за столом мама, папа, дети, все друг другу рады, где-то носиться собака, а улыбок… «Саша» — это, как «наш». Наш сын, наш мальчик, наш Саша. — Собак люблю, — признался я. — больших таких. Не знаю, если получится — заведу. Назову Бальдр. — Как вампир у Пелевина? — Как скандинавский бог, — мне почему-то было очень неловко поправлять его. — типа… Бог весны, — я щёлкнул пальцами. — весну ещё люблю. — А, если девочка? — Антон Семёнович как-то очень тепло улыбнулся, а мне от этого стало не по себе. Такой весь уставший, потрепанный, поебанный, как моя зажигалка, ещё и дождь накрапывает. — Скади — покровительница охоты, — я опередил любые его предложения о каких-то книгах. — тоже из скандинавских мифов. Они мне нравятся. — Может подумаешь об одушевленном ком-то? Я и думал. Пытался. Я действительно хотел сказать, что люблю свою мать, деда. А язык не повернулся. Я не хочу ему врать. Семёныч это понял как-то даже без слов. — Чо не съедешь? — кивнул он вопросительно. — Пока кредит на мамкину квартиру не выплачу — в свою не перееду. — Принципы, — Антон Семёныч вздохнул, но как-то без разочарований, без упрёка. — ты ей все деньги отдаёшь? — Да. Привычкой кивать я ещё не заразился. — И на себя не остаётся ничего? — На сигареты и сотовую связь откладываю немного. — Херово… Он почесал затылок, думал о чем-то очень напряжённо и важно. А потом глаза закатил. Выглядит красиво. Я снова перевёл взгляд на арматуру в тёмном от влаги бетоне, выставил вперёд носик кеды и стал наблюдать, как дождевые капли сбивают прилипшую к нему траву и грязь. — Тебе сколько лет? — Семёныч с прищуром посмотрел на меня, уперев руку в бок, другой тягая себя же за волосы. — Восемнадцать. Я хотел уточнить, что исполнилось мне восемнадцать первого сентября, но не стал. Не хочу быть навязчивым, да и он не спрашивал. — Вещи за сколько собрать сможешь? Оторопь. Я писал как-то это слово на диктанте, мне оно показалось смешным. Типа оторопь, изморозь, накипь. А теперь я понял. Нихера это не смешно. — Не так их много… Минут за двадцать, наверное. — А есть у тебя эти двадцать минут? До начала смены у меня часа четыре было точно. Я не стал скрывать или как-то увиливать, в конце концов какая-то надежда, интерес, проснулись во мне. — Ну, есть. — Ну и шуруй тогда, собирайся, — Семёныч посмотрел на меня очень строго. — только потеплее оденься и перекуси чего-нибудь. Не скажу, что это не было приятно. — Антон Семёныч, вы чего? — Пока ничего, — он протянул мне руку. — сигарету дай. Я протянул всю пачку и малиновую зажигалку. — Хочешь от мамки съехать? Съедешь. Автобусы с Пушкинской знаешь? — Знаю. — До школы найдёшь там, а отсюда… — он осмотрелся по сторонам, прищурился и, взяв меня за плечо, ткнул пальцем в направлении куда-то через дорогу. — палатку с фруктами видишь? Вот от неё метров… Ну, может десять, немного. Там садишься на четвёрку, три остановки и на месте. Семеныч сжал руку очень странно, будто надеялся опереться всей ладонью, а по факту просто схватился пальцами за кость в куртке. Он тяжко вздохнул. Руку не убрал. Я тоже не стал. Хотел понять к чему все идёт, не показалось ли мне. — Саш, ты только не отказывайся, ладно? Я потом не предложу. А теперь не оторопь, теперь я ахуел. Я смотрел в глаза человеку, который собирался… Подобрать меня, как котёнка уличного. Показал автобус туда-обратно, время дал. Я ждал подвох, сведя брови и сжав зубы. На моих тощих щах желваки особенно играли, кто-то даже говорил, что я похож на ящерицу. Семёныч посмотрел, но промолчал. — Разводите? — я облизал губы. Антон Семеныч прикурил и болтнул моей сигаретой, как дегустатор вина бокалом. — А чо взамен? — В школу ходить будешь, — он сделал первую затяжку. — И всё? Я хотел развить полемику: «Вы пустите меня жить к себе, в свой дом, в свою квартиру, если я всего-то буду выполнять свои, по сути, обязанности?». Прикусил язык. Антон Семёнович кивнул. — Собирай манатки и к четырём будь у ломбарда на Пушкинской. Приеду — домой пойдём. Мне этого «домой» в жизни не передать никак. Это не слово было, какая-то очень выразительная эмоция. Как от «Саша», как от многого, что он говорил этим своим учительским тоном. — Метнусь на дополнительные занятия для Егэшников и к тебе, — Семеныч потушил сигарету о стену и запихнул окурок в трещину. — Саш, да? — Да, — я не смотрел на него, чтобы не начать глупо, как осел улыбаться. Сказать по правде, из вещей у меня было всего полторы полки одежды, коробка с зимними ботинками, всякая лабуда, которая поместилась в рюкзак и папка документов. Я даже не взмок пока нёс все это к остановке. У мамкиного дома меня встретила только женщина со шпицем на поводке, которая, здороваясь со мной по-соседски, всегда цокала языком. Я стоял в теплом салоне автобуса, заняв одно место вещами, другое уступив старушке. Она не смотрела на меня, как большинство людей. С недоверием, опасением, явной неприязнью, злобой. Нет, у бабки точно был непорядок со зрением или, может, мозги сели к старости. Потому что она поблагодарила меня этим кудахчущим, очень милым манером. Даже придержала мой пакет с одеждой на одном из поворотов. Я улыбнулся. Это очень приятно. Я еду в место, которое за меня, а главное, для меня, уже назвали домом. Пряча глаза в экран телефона, я пытался не замечать старушку. Мне от неё почему-то было неловко. Будто я — какой-то маленький ребёнок, очень смешно выругавшийся при ней. Я вышел у газетного ларька, окинул улицу взглядом и заметил ломбард. Бывают же совпадения, на табличке сверху двери значилось название «Весенний сезон». И я снова улыбнулся. Мне было холодно, от голода (я так и не поел у мамки на квартире) болела голова и живот, в горле ком, который я все пытался сглотнуть, а он лезет и лезет. Я даже прослезился. Не сказал ни слова, не двинулся, но слеза капнула на ворот рубашки под курткой и впиталась, как и не было её. Я думал, что меня обманут. Что я зря рыпнулся, зря уехал хер знает куда, зря вообще стал говорить с этим физиком. Но он приехал. Бодрой походкой подошёл ко мне, поправил воротник своего пальто, замявшийся вовнутрь и сам схватил один из пакетов — в нем была коробка с ботинками. Я не просил. — Мамке написал? — Антон Семеныч быстро повёл меня за ломбард, узкой тропинкой меж деревьев и забора ограды элитного ЖК. — Нет, — честно признался я. Ветка ударила по носу. Я сплюнул капнувшую с нее дождевую влагу и теперь старался наклоняться ниже, ещё ниже. — Напиши, когда придем. А лучше позвони. — Напишу, — ответил я. И Семеныч ничего не говорил вплоть до того момента, как мы дошли до подъезда. Простенький дом, лавочка старенькая, козырёк бетонный, весь мхом оброс. А внутри тепло и влажно. Я готов был свалиться под чью-то дверь, настолько сильно хотелось спать, но в какое положение я тогда поставил бы Антона Семёновича? Мы дошли до четвёртого этажа. Здесь не пахнет ни кошками, ни куревом, ничем таким. Я даже удивился. Всегда думал, что эти запахи идут в комплекте с подобными сталинками. — Пока мы дома — зови меня Антоном, — Семеныч устало вздохнул и хлопнул рукой по стене с выключателем. Пахло старостью. Такое бывает в библиотеке. И действительно, на трельяже в коридоре стояли стопки книг. Я даже не стал читать названия, все равно ничего не знаю. — На уроках — Антон Семёнович, — он кивнул мне. Я сделал маленький шаг в квартиру. Антон, не дожидаясь пока я полностью зайду, сунул мне за спину руку и повернул ключ в замке. Ещё и цепочку накинул. — Да проходи ты, — он отобрал у меня пакет и подергал лямку рюкзака. Спинал кеды я очень неловко, они выглядели жутко среди порядка в квартире Антона. За шнурки я бросил их в самый близкий к двери угол. Не хотел мешать ни коим образом. Повесил куртку на свободный крючок внизу. От неё пахло гарью и плесенью, я не хотел, чтобы и от вещей Антона воняло так же, но он озаботился, чтобы я её все же повесил. — На диване поспишь? Ни дня своей жизни я не спал на кровати. Диваны, раскладушки, бывало, что на полу, на незастекленном балконе. Так что я согласился, не споря. На диван наброшен смятый зелёный плед, на спинке полотенце с фото-рисунком затаившегося в траве тигра. Сушится. В квартире очень тепло. Мне было тяжело слушать Антона дальше. Я чувствовал, как усталость и голод действуют на меня, мне мерещилась кровь под носом, её вкус и запах на губах. Когда он, надеясь показать мне ванную, ушёл из комнаты, я свалился на диван, лёг на бок и прижал к груди колени. Горел свет, за окном моросило, я ничего никому не написал, да и на работу должен был явиться совсем скоро. Но меня затрясло, как в истерике. Я выключился почти моментально. Помню, что хотел попросить у Антона прощения, но провалился в такую сучью слабость, что буквально с ног свалился. Проснулся от сообщения. Сон у меня чуткий, от любой фигни вскакиваю, может поэтому и хожу потом, как объебаный. Написал парень с работы. Спросил нет ли у меня сотни в долг. Я залез в задний карман. «Есть.» Через полчаса я должен был распрощаться с последними деньгами. Антона в комнате не было, зато один из ящиков под телевизором был выдвинут и пуст. Я запихнул туда оба пакета, даже не разбирая, вытряхнул из рюкзака всякую хрень и ещё долго не мог встать. В глазах резко потемнело. Антон сидел на кухне, залипал в телефон. Перед тем, как выйти, я дал ему свой номер и предупредил, что ухожу в ночь. Работаю я на заправке, до неё с Антонова дома даже ближе. Успел перехватить хот-дог перед сменой. По идее он французский, на деле самый настоящий совдеп. Надолго он не задержался. Я проблевался в кустах и вытер рот рукавом формы. А потом пошёл работать. Антон встретил меня около шести утра. Улыбнулся сонно, налил кофе и снова лёг спать. Мне стало стыдно. Жил да был мужик, завёл какой-то пиздец себе на голову. Я пил из чашки «Евпатория 2011». Нос оттаивал. Руки гудели. Антон сопел из комнаты. Я думаю, что дом должен чувствоваться именно так. Я уязвим, я полностью безоружен и мне… Даже как-то спокойно. Приходя с работы я обычно ощетинивался, как еж. Сном я в мамку, ей чуть что — сразу в крик: «Ты хули шляешься, а?», и я орал в ответ, что за неё, паскуду, грехи отмываю. Сейчас же иглы больно втягивались обратно. Метафора, конечно, но я был сбит с толку тем, что Антон открыл мне дверь и даже сделал кофе, ничего при этом не сказав. По пепельнице на окне я понял, что курить в квартире можно. Прикрыл дверь с кухни, чтобы в комнату не навонять, достал из кармана сижку и малиновую зажигалку. Поясницей о подоконник я смог опереться, стоя на полусогнутых. Форточку распахнул, курил и рассматривал стены. Рассветало потихоньку, все в жёлтых полосах от солнца. На полу коврики, плетеные из тряпичных обрезков, такие же сиденьки на стульях, привязанные перетертыми полосками ткани. Мне очень приглянулся чайник. Такой красненький, как при союзе, в горох. Ещё тёплый, отсюда чувствую. Я взял сигарету в зубы и дотянулся до него рукой. Ближе к девяти перебрался в комнату. Лёг на свой диван так, чтобы не разбудить Антона. Сел, руками закинул ноги по одной, сполз аккуратненько и уронил на подушку голову. Под ней нашёл книгу. Хоть на зиму соли, их здесь на каждом шагу по стопке. Был это, значит, Алексей Иванов — «Сердце Пармы». Прочитан больше, чем наполовину. Я глянул на Антона, приподнявшись на локте и решил полистать книжонку. Для интереса. Я действительно не люблю читать. Я не вижу всех этих картинок, которые хуевертятся перед глазами других людей. Мне всегда было страшно читать вслух на уроке. По технике чтения в начальной школе я заметно отставал, речь по природе у меня чуть заторможенная, очень спокойная. Я не трындычу, но и не мямлю. А в классе всегда боялся зажевать какое-нибудь окончание или неправильно поставить ударение, например в слове «дрожки». Литературу прогуливаю принципиально, если так уж. «Тараса Бульбу» помню, остальное, как в тумане. Мне очень быстро надоело. А там и Антон проснулся. — Саш? — он протёр глаза. Мне они нравятся. Когда меня спрашивали о любимом цвете, я всегда отвечал синий или фиолетовый. Если уж на чистоту, с опытом прожитых лет, мой любимый цвет — голубой. Его редко встретишь на нашем дождливом небе, в серых водах реки, даже глаза многих людей, будто выцветшие плёнки. У Антона они яркие. Я сел на край дивана и пронаблюдал за тем, как Антон ерзает, надевая халат, не вылезая при этом из-под одеяла. Я ещё тогда подумал, что мне нравятся его зубы. Да, они, как у меня, жёлтые, сколотые, правый клык чуть заходит на соседний левый зуб. Это не идеально, тем не менее я чувствую себя спокойнее, когда Антон улыбается или даже зевает. — Пойдём пожрем? — Я не готовил, — мне стало стыдно, что все это время я пинал хуи. — Я и не просил. Просто предлагаю, ты как? Мы колупали вилками прилипшую ко дну сковородки яичницу. Антон, бурно жестикулируя, очень по-быдлятски рассказывал мне о том, как его недавно наебали в «Пятёрке». Я не слушал. Наблюдал за его ртом. Когда Антон начинал посмеиваться, я хмыкал в ответ. Яичница остыла, но я не из привередливых. Соскребал ребром вилки с краёв, пихал в себя на полуавтомате. Рядом тарелка с помидорами и майонезом. Я воровато посмотрел на Антона, будто собирался пиздануть последнюю помидорину в его жизни. Но он, не прерывая рассказа, кивнул, и я сцапал дольку. Нравится мне этот кисловатый вкус в раскусанных семечках и его сочетание с жирненьким, солёными мазиком. Я задумался о хлебе. Чёрного бы горбушку, чтобы зажевать следом, а лучше макнуть в вытекший, уже пленочкой покрытый сок. Я даже и не заметил, как захомячил три другие дольки, и Антон полез в холодильник, чтобы подрезать ещё. Я не мог просить о большем, это его инициатива, которой я безумно рад. А дальше все было приторно-конфетно-карамельно. Я, как и обещал, ездил в школу, дрых на диване пару часов до смены и хуярил на работу. Так по кругу. Антон дал мне второй комплект ключей с пластиковой рыбкой Немо в качестве брелока. Встречал то он меня, то я его, главное с дымящейся на плите туркой и свободными ушами. Был случай, когда Антон вошёл в кабинет географии во время урока. Вытащил меня в коридор и там выпалил: — Губки для посуды кончились, домой поедешь — купи сразу пачку и этот… Как его? Я слушал внимательно, пытаясь вникнуть что у нас недавно закончилось или сломалось. Антон вспомнил первый. — Пшикалку для носа! — Зайду, — я кивнул. Все-таки заразился этими кивками. Подобную фигню я воспринимал теперь очень спокойно. Антон вообще был человеком лёгким, каким-то очень воздушным. Я ценил это в нем. Я не был на него похож. Постоянно чувствовал, что говорю недостаточно, но не мог выдавить из себя подробности. Будто придумываю ложь на ходу и не хочу потом вспоминать о чём врал. А Антон хотел говорить со мной. Мне было тошно от самого себя. Будто есть барьер, который я все никак не преодолею. Он понимал это своими педагогическими шестыми чувствами и сильно не торопил. А вот слушать его я полюбил. Одним вечером мы ели чебупели из судочка. Я как-то, как обычно, клювом прощелкал, как Антон умолк и задержался взглядом на моей шее. Мы сидели за столом, были почти на одном уровне, он вполне бы мог смотреть мне в лицо, в глаза, а выбрал шею. Я ещё хотел спросить: «Что-то не так?» Он отвёл взгляд и продолжил говорить о прошедшем родительском собрании. А я надкусил чебупелину и глотнул из неё бульон. Как-то я заметил в Антоновом шкафу «Мир в ореховой скорлупе». Поржал, потому что в быту он меньше всего напоминал физика. — Это у тебя Хокинг? — я тогда только-только проснулся и хрипел, как сволочь, даже с дивана не вставая. — А ты знаешь кто это такой? — Антон удивился. — Ну так, «Стрекозца» смотрел. Интересно хоть? — Сначала нет, а потом, как вдумаешься… Что мы по сути живём в скорлупе, наша планета — просто ебларазмерный грецкий орех… Я потом долго думал. Я смеялся. На полках у Антона стояли Пелевин, Лукьяненко, Глуховский, Перунов… А скелетом в шкафу — внезапно Хокинг. — Зря ты, — Антон достал книжку и повертел в руке. — полистал бы, тут есть пара страничек, пригодятся в третьей четверти. Жили вместе мы уже три месяца. Я исправно посещал учебные занятия, неплохо сдал контрольные перед каникулами и… Мог позволить себе две недели поспать хотя бы в первой половине дня. Брать сменщика на праздники я не собирался, хотел подзаработать чуть больше, чтобы купить Антону подарок. Я действительно считал это важным, я считал его важным. Он ездил в пригород к матери. Для меня это было удивительно. Во-первых я смотрел на всех матерей через свою, во-вторых Антон оставлял меня одного. Совсем одного в квартире, где хранил свои вещи, документы, всякие ценности. Не хотел думать, что он доверяет мне. Даже я себе бы не верил. Потому что наблюдал в зеркале человека, который столько хуйни может выкинуть, дай только возможность. Тем не менее, я старался не давать Антону повод выгнать меня. Отсыпался, наводил порядок, где мог (мыл посуду, например, подметал в кухне, цветы поливал) и шуровал работать. Погодка была жуткой: метели, снегопады каждый день, ветер, что с ног сбивает. Я сильно ударился коленом, поскользнувшись у дома. Меньше, чем за сутки нога посинела. Антон очень беспокоился, мне так приятно не бывало раньше никогда. Хотелось отбить себе все на свете, лишь бы он посмотрел на меня этим щенячьим взглядом и сказал чего в утешение. Когда он положил мне на колено ледяную с улица руку я чуть не сдох. И мурашки какие-то… Не от холода или боли. Двадцать девятого Антон попросил меня достать с антресоли ёлку. Она была маленькой и пыльной, пахла старым пластиком и акрилом. Мы поставили её в комнате, на столик напротив моего дивана. Нарядили стеклянными игрушками и шоколадными шишками в цветной фольге. Я нашёл в той коробке звёздочку изумрудного цвета. Над диваном, видимо, когда-то висела картина или рамка с фотографией, ибо очень уж неестественно торчал из стены гвоздь. Я повесил звёздочку на него. Антон улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. Перед сном я долго смотрел на нашу ёлку и огоньки гирлянды на ней. Мы не выключали её на ночь. Я был этому очень благодарен. Тридцать первого я взял дневную смену вместо ночной. Хотел прийти пораньше и помочь приготовить чего сложнее наших любимых чебупелей. По дороге зашёл в книжный. Понятия не имел, что купить ему, но располагал просто космическими для меня деньгами. На себя я бы столько не потратил, а ему решил ещё и на коробочку с бантиком раскошелиться. Почему-то решил набрать ему комиксов. Выбрал какие-то интересные, не про супергероев, а биографии. Больше всего мне понравился целый фолиант про Джека-Потрошителя и, мать твою за ногу, «Голубь Геннадий». Я ржал, как тварь, когда увидел этого выродка букинистики и твёрдо решил притащить его Антону. Уже представил, как «Голубь Геннадий» стоит между «Природой пространства и времени» и «Ночным дозором». Уже у кассы схватил с полки плюшевого ленивца с лапками-липучками и с наидовольнейшим еблетом сложил подарки в сиреневую коробку с рыжим бантом. Продавец мне очень дружелюбно улыбнулась. Я редко встречался с подобной реакцией на меня, поэтому мгновенно смутился. А дома Антон включил телек. Он лежал на моем диване, который я утром не заправил, накрывшись моим пледом по грудь и смотрел «Уральские пельмени». Я почувствовал себя очень странно, потому что… Он не брезговал лежать там, где я сплю. Ему не было противно, что я — после работы грязный и потный ложусь туда, где сейчас лежит он. — Я дома, — я специально брякнул ключом. К моему удивлению, Антон резко скинул с себя плед и сел на самый край дивана. Я решил промолчать. С кухни очень вкусно пахло варёной картошкой, окна запотели изнутри и у меня больно скрутило в животе. За последние два месяца я научился есть и не блевать, спасибо Антону и его пельмешкам с бульоном. Я все ещё был худым и бледным, но садился за стол, зная, что меня не вывернет тарелку. — Слушай, Саш, ты как думаешь, картоху прям целиковую оставить или раздавить с яичком? — Антон поправил волосы и протёр глаза. — Мне без разницы, — я пожал плечами, стягивая с них куртку. — Я от мамы нам огурчиков солёных привёз, хрустященьких. Тебе помидорок захватил, посмотри в холодильнике. Сладкие, говорят. Он нередко делал что-то лично для меня, но тем, что он запомнил моё неравнодушие к помидорам я был впечатлен. — Чо это у тебя? — Антон кивнул на коробку, которую я поставил на пол. — Детонатор, — я усмехнулся. — а на что похоже? Как думаешь, поместится под ёлкой? Я увидел ответ своими глазами. На столе уже стояла другая коробка. Голубая. — У меня больше, — он улыбнулся, как ребёнок. — Зато я «Бэтмена» смотрел. Колено болело, я хромал и с трудом мог стоять на ногах дольше пяти минут, поэтому Антон поспешил забрать мои рюкзак и коробку. Я прижал подарок к груди и состроил хитрую гримасу. Конечно, я мог просто поднять коробку над головой, но знал, что Антон не станет унижаться, прыгая за ней. Мы решили праздновать в комнате, поставили ёлку на пол и застрелили стол простыней. Не помню, чтобы мамка оставалась со мной на Новый год. Обычно она выбирала себе мужика с квартирой и не возвращалась числа до третьего. Я был в панике, когда Антон сказал, что хочет провести новогоднюю ночь только со мной. Сказать честно, я… Наверное, был уже в том состоянии, когда хочется провести с ним каждую ночь, день, утро, завтракать с ним с одной сковородки, дремать пока он проверяет тесты или составляет их на своём стареньком ноуте. Он был из тех учителей, которые сами пишут вопросы и печатают их на принтере в учительской. Антон достал шампанское. Я не имел дел ни с чем, кроме клубничного пива, алкоголем, как таковым, не интересовался, денег на него тратить не хотел. Но я знал, что с Антоном выпить могу смело. Он достал красивые бокалы, а я снова любовался его руками, поджав губы и пропуская все мимо ушей. Антон смеялся над шутками из «Уральских пельменей». Я понял, что мне совсем не смешно. Меня подкосило ещё часов в восемь. Начинало подташнивать, глаза теряли фокус, я вспотел, как лошадь и чувствовал сучью усталость. Сидеть болела спина. Я даже не помню, как отложил бокал (почему-то на пол) и откинулся на спинку дивана. Помню только, что Антон тряс меня за плечо, а потом улыбался и сел рядом, досматривая какую-то хрень, которая мне почти что не мешала. Удивительнее и приятнее всего было проснуться с его головой на груди. Я… Вообще никогда такого не испытывал. Бывало, что девчонки из класса ложились мне на плечо. Они жаловались, что им неудобно, мол, слишком твёрдый, слишком острый. Антон спал спокойно, размеренно дышал между моих рёбер, а телевизор крутил «Чародеев». Этот шарм советских фильмов меня и будоражил, и пугал, и восхищал… Сейчас я чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Антон тёплый, греет своим телом всю мою левую руку, грудь. И пахло от него перегаром, конечно, но каким-то своим, родным перегаром. К мамке вонь пристала, а от него как-то, даже, как парфюм дорогущий. Голова у меня не болела, блевать… Ну, как таковой, не тянуло. Пить и есть хотелось не больше, чем обычно по утрам. Похмелье меня обошло. Я даже, будто бы, до сих пор был пьян, потому что меня мазало от такой близости. Хотелось замереть и сидеть так, чтобы он никоим образом меня не покинул, но боль в пояснице, шее… Я попытался хоть немного поменять положение плеч. Антон завозился на моей груди. Он посмотрел на меня такими мутными, туманными глазами, что я аж заржал. Просто показалось ненадолго, что у него в глазах сейчас появится ёжик, лошадка, медвежонок. — Ты чо? — просипел Антон. Я только отчаяннее засмеялся, закрыв лицо рукой. Я знал, что смотрит он сейчас на мою шею. — Тебе как, удобно? — Та нормально, — он, как ни в чем ни бывало, притерся ко мне щекой и закутался в свой халат. Мне перепал кушак, хлестнувший по животу. Меня в самом деле все устраивало. Прикосновения многих людей чувствовались для меня чуть ли не болезненно, но Антон… Антон вообще не человек. Антон — это чувство, которое я люблю до коликов. Люблю. Я теперь понял, что мог бы тогда, за сарайкой, авансом сказать ему, что вот… Так и так, люблю Антона. Он бы, наверное, очень удивился. И мы полулежа сидим на моем диване. Моём. Пахнущем бензином, талым снегом, мазью от синяков, книжными страницами и шампунем с запахом шиповника, который мы делим на двоих. Я дунул в макушку Антона и улыбнулся. Он завозился у меня на груди, щека чуть дернулась. Он тоже улыбался. — Я знаешь чо спросить хотел, — слово «чо» прилипло ко мне, как на клей-момент. — почему ты тогда решил, что я человек интересный? Я ж уроки гулял в наглую, на твоих появлялся, дай бог, раз в неделю. — Глаза у тебя такие, Саш, — Антон покряхтел, чтобы голос встал на место. — вот ты не зря собак любишь, понимаешь? Я в них заглянул как-то на уроке и увидел, что не тут тебе быть-то надо. — Ага, — я усмехнулся и слегка нахмурился. — а давно увидел? — А с прошлого года. Всё привыкал к вашей школе, примерялся. Тебя вон заметил, чуть ли не сразу. — Как это? — Ну… Вот так. Ты стоял у медпункта, помню. — Хорошо, что я не помню. — Кровь у тебя носом шла. Бледнющий, весь замызганный, шатаешься. Ты и тогда в ночные работал? — Не на заправке, — я с ноющей болью на сердце разворачивал в памяти плёнку событий десятого класса. Я не люблю давать развёрнутые ответы или говорить невпопад, но сейчас… Как-то понял, что стоит вякнуть словечко-другое. — Я на заправку в мае устроился, а до этого в круглосутке год работал. Подхватил там какую-то дрянь… Может отраву крысиную случайно схерачил. Отравление жёсткое. Полоскало, наверное, неделю. Вообще есть не мог. Я заметил, что Антон не двигается, дышит тихонько, ровно, слушает. — Вот… Ну и не мог ходить на работу в это время. Уволили. По нему ясно, он немного удивлён тем, что я ответил ему сложнее двух слов. Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы Антон запричитал на счёт того, право имели или не имели мои работодатели. Но он поступил иначе. — Не надоело жить так? Я облизнул губы. Подумать о том, что я в восторге от того, что не сплю ночами, работаю всего за двадцатку в месяц, ем, как собака, на бегу и то, что кинут под ноги… Так, наверное, только ебнутый подумал бы. — А у меня есть выбор? — У тебя есть я. Ощущение от этих слов было такое, будто я залпом выпил стакан горячего молока. И вовсе не от того, что он дышал мне в грудь. Я почувствовал себя значимым. — Ты так и не придумал, куда после школы? — Дожить бы. — А куда ты денешься? — Не знаю. На экране подошла к концу одна из советских сказок. Бабуля захлопнула ставни, обронив присказку про сказку, добрых молодцев. По щеке к меня слеза покатилась сама собой. Какой-то частью себя я таял. — А ты подарки посмотреть не хочешь? — Хочу, — Антон хмыкнул. — чайник поставь, будем смотреть. Я с кухни слышал, как он говорит по телефону. Звонила его мама. Именно мама, если точнее — мамочка. Антон говорил с ней на громкой связи, он вообще был человеком совсем не скрытным. Однажды пришёл ко мне, когда я курил, с ехидной улыбкой положил телефон на стол и закурил рядом, теша и себя, и меня гневными орами бабки одного из его учеников, которая объясняла законы физики законами божьими. Мама рассказала Антону о том, как она с его отчимом гуляла ночью по улицам с целыми букетами бенгальских огней. Она заплакала в конце. Говорила, что очень его любит. Я слышал как она ударяет друг о друга спицами и шмыгает. А я пил холодное молоко из своей «Евпатории 2011» с постным ебалом. Мать никогда не скажет, что любит меня. Она не скучает. Не пишет. Не звонит. Мне в целом плевать, но, когда Антон зашёл на кухню с улыбкой до ушей, я отвернулся. — У нас конфет нет? — я специально заглянул на холодильник. — Козинаки в ящике с чаем. Я достал всю упаковку и вскрыл над пустой вазочкой для конфет. Мне нравилось говорить «мы» или «у нас», себя, как личность я не воспринимал очень давно, а так… Чувство было, что я… Что мы что-то большее. — Спорим, не угадаешь свой подарок? — Антон сгреб со скатерти раскрошенные семечки. -Даже пытаться не будут, у меня хреновая фантазия. — Не скажи. Я тут с твоей русичкой пересёкся. Почему ты не говорил, что написал пробное сочинение лучше всех по параллели? — Я знал, что ты узнаешь, — я пожал плечами. — Считаешь, что мне лучше самому узнавать обо всем? — Не врубай училку, прошу тебя. — У тебя хорошо с биологией и русским, я правда не понимаю чо ты сам себе башку морочишь. Поднапрягись маленько и… — Не врубай училку, — чайник засвистел в тон моим мозгам. — пожалуйста. Перестань. Антон стыдливо опустил взгляд. Я не злился на него, мне приятно, что он пытается помочь мне найтись в этой жизни. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне что-нибудь. — Что? Он закусил губу и долго тряс головой, пытаясь сформулировать вопрос. — Саш… Пожалуйста. Я ничего не знаю. Саш, я прошу тебя, говори со мной. Я хочу слышать тебя. — А подарков не хочешь? — Саш, ну ёпера балет! — Антон закрыл лицо руками и завыл. — Ты «Ну, погоди!» смотрел? — Ну, было дело. — «Лучший мой подарочек — это ты.» Я онемел. Чувствовал, что козинака прилипла к потным пальцам. В шаге от того, чтобы заплакать, я сжался изнутри и рухнул на стул с обратной стороны стола. — Говорить хочешь? — я кашлянул. — Слышать… Хочешь. Я начну, а ты скажешь, когда остановиться. В глазах Антона я видел то выражение, которое означает: «Ты будешь говорить столько, сколько понадобится.» Всякого рода анкеты и опросы от психолога, который в нашей школе, на удивление, был, выпадали всегда на те дни, в которые я присутствовал. Я это никак не связывал. Банальные анонимки, где в каждой графе принято писать «я счастлив», «я здоров», «я чувствую себя в безопасности». Я смекнул что к чему и напропалую зачеркивал кружки напротив позитивных ответов. А потом стал вчитываться. «Я чувствую, что я могу рассказать своей семье обо всем, что со мной происходит» Помню, тогда я очень сильно надавил ручкой на листок и шарик, сдерживающий в носике чернила, запал внутрь. Ручка больше не писала, другой у меня не было. Лист я сдал полупустым. Все равно никто не читает их. Антону же я рассказал… Может не все, но многое, что со мной происходило эти восемнадцать лет. Я помню, как мамка вешалась в ванной, на верёвках для белья. Спасло её только то, что жили мы в коммуналке и ванная понадобилась соседу. Помню, как еблась она за шторой от меня, а я листал книжку о динозаврах, которую подарила бабуля туберкулезница с третьего этажа перед отъездом в диспансер. А потом и полным отъездом. Все её книги местной ребятне раздали. В своей я нашёл бумажную купюру десять рублей и скрепку. Помню, толкнула мамка меня с окна… А я, собака, взял и выжил. Вспоминал, было, деда… В горле ком встал. Он был старым пьющим мудаком, больше всего на свете чтившим свои познания в физике и фонарь на крыльце дома в деревне. Ставил так, что мелкий я нет-нет да запинался. Тогда дед скручивал горловину моей майки, футболки, ещё чего, скручивал так, что я краснел, синел и белел, пока мок под дождём из его слюны. Я это Антону не рассказал, сказал только, что ничем дед матери не лучше. Как я в принципе могу хоть сколько-то уважать человека, который свою жену серпом зарезал? Узнал я об этом относительно недавно. Соседка из дома за рекой как-то попросила малину ей вырубить. Дак я пока копался в этом шипастом месиве, отбиваясь от слепней секатором, она мне и рассказала… Про деда. Даже место показала, где бабушку прикопали. Именно прикопали, потому что лежала она без гроба, без отпевания, без… Я всхлипнул, но не зарыдал. Антон не стал перебивать меня, даже в лице не поменялся. Он слушал. Работать по сути я пошёл с двумя целями. Конечно, чтобы оплатить за эту манду ушастую кредит на квартиру. А ещё, чтобы не видеть её подольше. Работала мамка на фабрике нашей городской кондитерской компании «Янтарь». Только звучит сложно, на деле упаковщицей она была. Денег платили достаточно, но я их почти не видел. Пробухивала, прогуливала, прятала… Я нычки находил, конечно. Тратил потихонечку на еду, хоть какие-то шмотки, порошок для стирки. Все равно плевать ей. Сам смысл только — запрятать в ванной, в выемке под плиткой. Потом подумал, что надоело мне о ней говорить. Начал вспоминать ровесников. Одноклассницу, которая целовала меня, парней, с которыми иногда курили в толчке, из параллели пару ребят, с которыми за руку раньше здоровался. Играли когда-то в пионербол вместе, ребята толковые, подача крепкая. Вспомнил ещё одну. Давно это было. Но Антон заинтересовался. Была у нас в коммуналке, на последнем году моей в ней жизни, девочка. Постарше меня, года на полтора, может два. Я уже тогда в рост махнул, мы внешне ровесниками были. Суть в том, что не общались мы с ней особо. Ну, в очереди в душ стояли друг за другом пару раз, не больше. Как-то позвала она меня с собой… Мол, и быстрее, и воду сэкономим. Я мялся, а она просто взяла с моего плеча полотенце и увела за собой в кабинку. Я помню, как она положила мою руку себе на грудь. Это было странно. Не сказать, что неприятно, просто странно. Она была очень холодной и гладкой. В ладонь тыкался сосок, это было скорее забавно. Девочка дрожала, а я стоял столбом и выгибал голову, чтобы попасть под душ. — Ты знаешь, что это домогательства? — спросил Антон. — Я бы и пальцем её не тронул, если… — Не с твоей стороны, с её. Ты не хотел этого делать. Тебя принудили, Саш. Это насилие своего рода, понимаешь? — Ей не было больно. — На неё мне насрать, — он взял козинаку и разломил. Протянул мне половину. Я зачем-то продолжил. Если честно, не очень хотелось рассказать о таком позоре Антону, но я решил, что стоит. Когда девочка положила вторую мою руку между своих ног, шире их расставив, я блеванул. Меня вывернуло нам под ноги, я облился липким потом и долго не мог прийти в себя. А она плакала и струёй душа сбивала в слив мою рвоту. — Надо было прям на неё, — сказал мне Антон, ничуть не смеясь. — и ты, естественно, никому не рассказал. — Только тебе, — я пожал плечами, действительно не понимая что в этой истории такого. — Спасибо. — Думаешь, тебе стоило все это узнать? — Тебе стоило это рассказывать, — он чуть подтолкнул мою руку, чтобы придвинуть козинаку к губам. Я откусил. — ты прописан в маминой квартире? Я помотал головой. — Поручителем по кредиту являешься? Я снова помотал. — Почему ты платишь? Всех этих историй больше, чем достаточно, чтобы слать её нахер и валить куда подальше. Я и сам начал задумываться об этом, когда переехал сюда. Всю жизнь меня заставляли чувствовать себя виноватым, обязанным. А сейчас, сидя рядом с человеком, который… Буквально руки мне развязал… Я не знаю что должен чувствовать. Если бы Антон сказал мне что со мной, я был бы благодарен. — Тебе было так одиноко? — я поднял глаза. Он выглядел лучше всех, пусть неумытый и помятый. — Сам как думаешь? — Антон улыбнулся. Я много думаю. Часто. Иногда это не даёт мне уснуть. Я лежу, смотрю в кулак, который прижимаю к носу, чтобы скорее согреться и думаю. В квартире Антона нет рамок с фотографиями. Я могу только догадываться что было с ним до того, как здесь поселился, собственно, я. Но в моей голове живёт портрет маленького Тошки. — Почему кота не завёл? — Потому что завёл человека, — он потрогал свою чашку. Чай давно остыл. — я людей люблю. Не животных. — Я наоборот. Чего ж в людях хорошего? — Ты — человек, например. Я в тебе плохого не наблюдал. — Смотришь плохо. Я принёс обе наши коробки и снова сел за стол. Голубые глаза Антона блестели, как иней у нас на окне. Я любовался бы ими вечность, если бы не рамки приличия, которые у меня как-никак ещё остались. — Мандраж, — он улыбнулся. — Не бойся. Его красивые, длинные, как у пианиста пальцы, подцепили ленту и стащили её через дно. Я свою ножичком подрезал. Боялся только я. — Ну нихуя себе, — Антон как-то перманентно улыбался, будто уголки рта его прикололи к щекам. — еба… Я смотрел на его довольное лицо и наслаждался моментом. Было так тепло. — Бля, — он заржал до слез, подняв из коробки игрушку и «Голубя Геннадия». В моей коробке… Оказался целый мир для меня. Там были тапочки с барашками. Тёплые и пушистые. Как там говорилось… Мой любимый цвет, мой любимый размер. Под ними стеганое одеяло с верблюдами. Большое, бежевое. Я засунул в него руку и подумал, что лёг бы спать прямо сейчас, лишь бы завернуться в это безобразие. Меня, конечно, устраивал и прошлый плед, в квартире у Антона было тепло, но одеяло… Это какой-то шаг вперёд. И тапки. Я дома. — О, Фрида, — я не слышал его, но видел комикс с биографией Фриды Кало, который купил вчера. — я вообще о ней узнал только после фильма с Сальмой Хайек. Красивая тётка, я «От заката до рассвета» только ради неё смотрел. Ты как, видел чо? Я гладил большими пальцами задники своих мягких тапочек. Я до сих пор очень крепко, наверняка больно сжимаю пальцами его челюсть, когда целую. Мне нравится чувствовать, как она движется, когда он поднимает и опускает язык. Антон позволяет мне делать с ним все, что угодно, иногда пыхтит, мурлыкает или посмеивается, когда я сильно напираю. Я люблю его. Мне очень бы хотелось быть спокойнее, заразиться этим талантом от него и впитать, как губка. Но я нетерпелив так же, как и в восемнадцать. Он лежит щекой на моем животе, жуёт арбуз, похрустывая косточками и смотрит свои «Уральские пельмени». Я копошусь в его волосах. Мне это никогда не надоест, в отличие от сраных «Пельменей». Раньше думал, что он смотрит их специально, чтобы позлить меня. Сейчас понял, что его действительно расслабляют их шутки и мужики в бабкиных нарядах. Может и не осуждаю, но и понять не могу. Хотя, иногда сам смеюсь. Возрастное, наверное. Сам подсел на всякие страшилки с «Тв-3», посматриваю иногда за завтраком. Антон часто строит свои смешные планы, разлегшись на мне, как на матраце. Никогда не перестану плавится от того, как его кожа касается моей. Это просто немыслимо. Он бурчит что-то своим сонным, уставшим голосом, от чего дрожь берет по всему телу. И ведь чувствует, засранец, только поливает. Заводит свою шарманку про штаты, про брак, его фамилию. Я только смеюсь. Сдалась мне его цыганская фамилия. Кольцами обменялись мы ещё года два назад, как-то не сговариваясь выбрали, и оба ошиблись размером. Свое ношу на половине первой фаланги безымянного правой руки. Льстит, что Антон так оценивает мои пальцы. Лет в восемнадцать, может, они и были такими, даже тоньше. Кольцо Антона надето на указательный, не знаю как я просчитался всего на полразмера, но, когда он надел свое кольцо на безымянный, мы в панике размылили все мыло в квартире. Ещё неделю потом от рук Тохи пахло клубникой, ещё неделю я тыкался лицом в них при любой возможности. Так что не вижу я смысла в этих формальностях. Но он так не считает. Когда я лишился девственности, и вовсе чуть не разревелся, уверяя, что быть первым — непозволительная честь доверия. Я ржал, как тварь, боясь пошевелить задницей. Потом успокаивал, как мог. Надо проще относиться ко всему. Как я.