культ тела

Холодный белый снег мягким покровом окутывает землю на сотни тысяч километров вперед. Суровая, странная, мёрзлая Снежная, что травит вот уже десятый год в душе корни Инадзумской сакуры. Только сакура растение, как выяснилось упертое и похоронить его под слоем снега, крови и собственного нового имени не выходит (читай, как под горой новых совершенных ошибок и горького не свершившегося будущего). Даби закрывает глаза и выпускает изо рта сизое облачко пара, что тут же растворяется в кристально чистом прозрачном январском воздухе. Снега по колено, до штаба только на лошади и добираться, Царица объявила общий сбор. Царица объявила, что мальчик привезенный из Инадзумы, с упорными корнями сакуры в душе, должен забрать сердце бога. Что вообще может быть легче? Ведь он десятый предвестник, а это что-то да значит. Глаз бога пиро, приятно оттягивает карман сюртука, которому сто лет в обед и того гляди развалится, как и сам Даби если его не будут скреплять прочные заговоренные скобы. Через три дня отъезд… * История его до смешного проста. Он был глуп, наивен и пуглив. Он был завистлив и жаден до силы. Фатуи умели слушать и умели заманивать. Собственно, его уходу с родины еще способствовала охота на глаза, а терять глаз бога, который был заработан таким трудом — о Селестия — терять абсолютно не хотелось. Поэтому он позволил забрать себя из Инадзумы. Царица смотрела на него чуть грустными синими, словно турмалин глазами и сказала, что из него выйдет толк. Царица смотрела на него и понимала одно… Мальчика из Инадзумы забрать можно, но не Инадзуму из мальчика. Поэтому он долго и упорно полз до звания предвестника. Поэтому утопал длинными ногами в тяжелых мокрых холодных сугробах. Поэтому перешагивал трупы и стирал вязкую горячую чужую кровь со щек, что не чувствовали из-за ожогов ничего. — Так бывает, — с интересом тянет Дотторе, смотря на изъеденную злым синем пламенем кожу. — Так бывает, что тело противится глазу бога. Зачастую, подобное бывает с глазом порчи, но ты мальчик мой, выиграл джек-пот. Ебал Даби в рот такие джек-поты, но кого это вообще интересует? Вот как это началось, холодные ночи, высокие сугробы и мальчик с корнями сакуры в душе. По правде сказать, в двадцать четыре уже не мальчик, и далеко, но все кому не лень звали его «мальчик мой» и бесило это со страшной силой. Только не от Царицы, чьи глаза были цветами самого прекрасного и самого яркого в мире турмалина... Только она все еще смотрела на него с легкой грустью и имела право звать его как угодно. Но это так. Лирика. До отъезда полтора суток. * Его скорый переезд из дома в холодную Снежную был сумбурным и толком, кроме постоянной суеты и мыслей о семье, которая даже не искала его с вероятностью в девяносто процентов (неудачных детей после их смерти не ищут. Неудачных детей, сгоревших… по теории, в собственном пламени тем более) он не запомнил. Зато теперь перед лицом было огромное широкое бескрайнее море. Ленивые волны, теплые… все дальше и дальше от Снежной. Воздух становился горячей, не таким прозрачным и не таким чистым. Воздух был тяжелым и соленым. Вязким — как ожидание прибытия. И Даби тонул в этой вязкости, хотя плавать умел превосходно. Мелкие волны бьются о тяжелый борт. Спокойная морская гладь сулит только дальнейшем легкое, словно перо или ветерок, задание. И тем же вечером, еле держась на ногах от безумной качки злой и своенравной воды, Даби думает, что так сильно еще не ошибался никогда в своей жизни. Что вода, что ветра, гоняют их корабль по неспокойным бурным темным волнам, словно детскую игрушку. Вода сносит и разрушает. Непобедимая злая стихия на подобии огня. Только огонь изначально мероприятие не из легких и обмануться его ласковой теплотой не сложно, но тут же можно обжечься. Огонь не притворяется хорошим. Огонь просто сжирает все на своем пути, тогда как воздух и вода играются, заигрывают, а после топят и разрушают если ты пришелся не по нраву их душе. Предвестник смакует мысль, вязкую как ожидание. Соленую, как вода. Знает ли Анемо архонт об их скором приближении? Знает ли? Чувствует ли? И чинит ли им препятствия назло? * Он приезжает в Мондштат под видом очередного представителя делегации. Он приезжает туда, заранее зная, что рады ему не будут. Он приезжает один, в обмен, на одного из рядовых шпионов, что уехал из города пару-тройку дней назад. Сакура замерзшая, но не сдавшаяся под холодным тяжелым слоем снега, медленно оттаивает и несмело расправляет ветви на солнце. Таком невообразимо ярком и теплом. Даби как идиот стоит недалеко от моста, ведущего в город, и испытывает самое тупое, самое невообразимо детское желание стянуть с себя опостылившие тяжелые сапоги и пройтись босиком. В конечном счете, глупо и наивно рассуждает он, кто его осудит? Кто его увидит? Кто?.. Трава изумрудная, мягкая и высокая приятно щекочет чувствительные нервные окончания, те участки ног, что не обгорели из-за использования глаза бога. За сапогами высокую мягкую зелень летит и сюртук. В Мондштате январь не разу не холодный, он ласковый, по весеннему теплый, здесь возможно не знают, что такое снег, что такое вечная мерзлота, и как мягкий пушистый покров покрывает все вокруг. Ветер нежно треплет волосы, целует просоленную морским воздухом кожу, обнимает за плечи и сулит иллюзорную свободу. Воздух в Мондштате абсолютно иной. Он не вязкий, но не такой чистый и прозрачный, как стекло или лед в Снежной. Нет. Он обманчивый, болтающий обо всем и ни о чем. Обещающий все и ничего. Ветер счастья, ветер разочарования, ветер свободы, что несет пряный аромат цветущих трав. Даби заваливается на землю и щурит слезящиеся глаза из-за ярких солнечных лучей. Когда-то, он позволял себе так же беззаботно пялится на высокое голубое небо в Инадзуме. Примерно с жизнь назад это все было таким естественным. — Думаю, что бар мастера Дилюка обанкротится к чертям, — насмешливо произносит незнакомый голос над самым ухом. — Если наши гости пьянеют только от одного воздуха, что там про вино говор… Даби дергает, как от удара и выхватывает клеймор из ножен быстрее, чем успевает сообразить «а нужно ли?». Конечно, нужно! Ведь незнакомец подкрался так неслышно. Стража? Кто-то из сильных города сего? Или кто? Кто настолько бесшумен, что смог оказаться рядом? Бестолковое сердце позорно пропускает удар. Как пишут в сопливых бульварных романах. Как рассказывают девчонки перед сном подружкам. Как никогда-никогда не должно случаться в жизни! Но глупое бестолковое Инадзумское сердце пропускает удар, стоит обратить взгляд на незваного нарушителя личного пространства. Оторвать бы руки тем, кто писал его портрет. Оторвать бы руки, тем кто доносил о нем в рапортах и приказах. Оторвать бы руки и сжечь их всем тем, кто забыл описать эту сшибающую с ног ауру и красоту. Лезвие клеймора упирается прямо в нервно дергающийся кадык. В глазах напротив нет страха, нет изумления, лишь смех, яркий и такой невесомый, как пузырьки шампанского в бокале. Во взгляде напротив нет обиды, ожидания неминуемого и вопроса, за мной ли ты явился, а, Фатуи? В глазах напротив живой, почти детский интерес и восторг. Настолько горящих глаз Даби не видел ни у кого и никогда. Его глупое Инадзумское сердце забывает, как биться. Архонт в обличие смертного, оказывается куда прекраснее, невообразимее, чем описывали доклады. Волосы цвета спелой пшеницы, в глазах его мерцают лепестками сусального золота. Игривые, абсолютно не к месту чудные стрелки украшают веки, словно он сам нанес этот причудливый макияж. Улыбка мальчишки, лицо самого обаятельного в мире любовника, такому захочешь не скажешь нет. — Прошу прощения, — растягивая губы в улыбке, да так что скулы сводит, наконец выдает Предвестник, пытаясь состроить хорошую мину при плохой игре, пряча оружие обратно. — Сила привычки. — Снежная видимо опасное место, если на всех посторонних вы реагируете так, — заваливаясь рядом, словно они давнишние друзья-товарищи произносит Анемо Архонт. Длинные пальцы его сжимают в руках лиру, обычную, деревянную. Такую легко найти на всех концах континента. Такая продается в любом магазине и ровно на таких лирах играет большинство бардов Тейвайта. Широкая грудь Архонта поднимается и плавно опускается, золотые глаза с интересом разглядывают и изучают, но без настороженности. — Все зависит от района где живешь, — приподнимаясь на локте и срывая травинку откликается Даби. Никто почему-то не предупредил, что птичка сама прилетит к нему. Никто не дал четкого плана. Только указание, вернуться на родину с сердцем бога в кармане. — И что я услышал, про бар? Ветер приносит с собой запах свободы, идиотской влюбленности в того, в кого не стоит, и уносит с собой яркий мелодичный смех Анемо Архонта. * Вот как это начинается. Темная ночь, веселый угар, сусальное золото в чужом взгляде и цель украсть чужое сердце. Далеко не фигурально и непонятно как. Но если Царица верит, что он справится, то почему бы и да. Почему бы мальчику с инадзумскими корнями не рискнуть всем? Вот он и рискует. Ведь кто так не делает — не пьет шампанского. И пускай Даби не фанат данного напитка легкие пузырьки в бокале всегда дарили ему чувство чего-то родного, привычного и знакомого. Так он оказывается в баре, с бокалом одуванчикового вина в руках и слушающим заливистый высокий голос Ястреба, что поднимается куда-то совсем высоко к потолку. С птичьей аллегорией он угадал еще в самом начале. Яркий, быстрый, с отпечатком чего-то хищного на дне зрачка. Шумный и невообразимый. Он играет на лире самую грустную песню из известных всему Тейвайту. Он поет о самой несчастной любви на этой грешной земле. Он поднимает очи к потолку, там где сидит пятнистая кошка, и бард смаргивает слезы. Не ясно в мутном освещении «Доли ангелов» то ли искренние, то ли наигранные ради эффекта. Даби будучи человеком с тройным дном, собственным скелетом в шкафу и сакурой в сердце уверен, что это все для публики. Он весь для публики. Широкая улыбка, сияющие крохи внимания, любовь ко всем и ни к кому конкретно (кроме вина, потому что истина кроется где-то в нем). — Почему «Ястреб»? — спрашивает предвестник, когда (не)бард опускается рядом с ним на деревянную скамью. У того глаза буквально горят, в полумраке только слепой это не заметит, но Мондштат город свободы и кому какая разница кем является пьянчужка бард, что поет за выпивку здесь каждую неделю. У него на щеках сочный постельный румянец, не тот стыдливый, что появляется у нового любовника стоит его раздеть и затащить в койку, нет… румянец того кто на грани, кто утопает в собственных эмоциях и чувствах. Того, кто сходит с ума под тобой, того, кто разрушен и тонет в удовольствии. Даби хочет поймать чужое лицо в ладони. Согреть вечно холодные пальцы на чужих щеках. Вместо этого он вливает в себя очередной стаканчик вина. То совсем-совсем не крепкое. Легкое, с такого даже захмелеть стыдно. Но Ястреб хмелеет. Довольно потягивается и сверкает лукавой белозубой улыбкой. — Все-то тебе расскажи, Фатуи. — Так я внимательный слушатель, — заговорчески понижая тон и склоняясь к чужому, чуть заостренному уху, словно секрет доверяет произносит он. — И еще до жути любопытный. Соблазнение просто ход. Приятное с полезным, никто не узнает. Идите и осудите. Но те кто решится, получит синим пламенем в рожу, а чревато смертью. Смерть — скучный побочный эффект за желание кого-либо осудить. Скучный и грустный. Кому как не Даби быть в курсе подобного. Рука абсолютно по-хамски скользит на чужое колено, чуть сжимает его, а после ведет вверх и непристойно поглаживает внутреннюю сторону бедер. Хитрая улыбка на чужих губах не сулит ровным счетом ничего хорошего. Ястреб перекидывает ногу на ногу, и рука предвестника не вовремя остается в захвате крепких бедер. Грязно. Грязно так играть, но интригующе. — Не слишком много позволяет себе гость из Снежной? — ласково, обманчиво ласково, как жаркий полуденный ветер перед ураганом интересуется Архонт. — Я — бард. А за плотскими утехами — это в другое место. У отеля где вы остановились тех, кто готов поделиться с вами любовью на одну ночь будет побольше. — А как же свобода выбора? — прикасаясь пальцами ко шву на чужих брюках и чуть надавливая на них, интересуется Даби. Его даже забавляет эта игра в недотрогу. Переспать с Архонтом интересный бонус в этом непростом квесте. Тем более, есть неплохой шанс, что дурное сердце успокоится, получив то, что требует тело. — Жажда новых открытий? — Ты это про свои Инадзумские корни и Снежную прописку? — без доли нежности и заколачивая в крышку гроба флирта на сегодня, произносит он. — Так ты не диковинка, а экспонат тире беженец. — И мы снова на «ты», — наконец освобождая руку смеется Предвестник. — И фу, как грубо. Ястреб наклоняется, его волосы света спелой пшеницы отливают чем-то драгоценным в неясном освещении «Доли ангелов», а глаза блестят. То ли от выпитого, то ли от слез. Ястреб наклоняется и собирается что-то сказать, что-то хлесткое, как ветряной порыв, но вместо этого громко и некрасиво чихает в рукав своей рубашки и изумленно смотрит куда-то вниз. — Ну ты, красавица, зачем с балки слезла? — он бережно берет кошку на руки и чихает вновь. — Я с тобой долго не продержусь. Пятнистая малышка отправляется на колени к Фатуи, а Ястреб чихая, дурашливо салютует уже у выхода из бара. Чуть позже, Даби узнает, что должен заплатить за все что выпил бард. Что ж. На выпивку столь оригинально его развели впервые. Мастер Дилюк смотрит на Даби так, словно трижды спалил его тело в праведном огне инквизиции. И будем честными, он не первый и не последний, кто на него так смотрит. И желает подобное. * Он красиво балансирует на грани флирта, идиотизма и откровенного хамства. Даби еще бы приписал инвалидность к общему списку, потому что человек (не совсем человек), который столь упорно нарывается при каждой встрече на хорошую трепку, подозрительно спокоен. Ястреб плюет на всех и все делая так чтобы комфортно было только ему и как-то запоздало вспоминается печальный взгляд турмалиновых глаз Царицы и предупреждение быть осторожным. Первый ли он предвестник, которого она посылает за сердцем бога? Первый ли он приехал в Монд с этой целью? Не дай ему себя обмануть. И от этой фразы веет привычным чистым прозрачным воздухом и слишком высоким небом. От этой фразы веет знакомым холодом и снегом, что оседает на волосах, трижды перекрашенных ради того, чтобы потравить глубоко в себе свою сущность. Сущность, то есть Тойю вытравить из себя не получилось. Тот забился прямо под корнями сакуры, увезенной собою в сердце и заснул там. Только иногда подавал признаки жизни через жесты мертвого мальчика, кривую ухмылку и любовь к странным напиткам. — Значит аллергия на кошек послужила причиной твоих слез? — Цыц, Фатуи, — прикладывая палец к его губам наигранно и с ужасом шепчет Ястреб. Они посреди площади, наверное, до ужаса странная пара. Бард и парень из Снежной. Тот кто свободен, но скоро будет пленен, но только частично. Даби даже как-то паскудно убеждает себя… Ястребу будет лучше. Сердце бога — ответственность. А самый слабый из Архонтов на данный момент нести ее, явно, не может. — Испортишь впечатление обо мне. — Мастер Дилюк сказал, что ты должен ему еще с прошлого года, — скучающе резюмирует Даби зачесывая волосы назад и разглядывая собственное отражение в фонтане. — И что выпивку тебе оплачивает какой-нибудь несчастный идиот, который повелся на твой чудесный голос. — Я тронут, — без доли сарказма смеется бард. — Ты считаешь мой голос чудесным, горячий парень? — Ты считаешь меня горячим парнем? Тот картинно стонет и закатывает глаза. Словно из них двоих Даби на постоянной основе несет несусветную чушь. Но вот сюрприз, из них двоих, это далеко не он. * — Птичка. — Ястреб, — терпеливо, но с нажимом, и сусальное золото в чужих глазах опасно темнеет. — Ястреб тоже птица. Значит будешь птичкой. Царица говорила об огромных крыльях, злой насмешке и обмане в мелочах. Крыльев не было, насмешка была, но никак не злая, но обмана было много. Ястреб путался в собственной лжи то ли специально, толи случайно, толи отпечаток наложили столь долгие годы жизни среди людей, что он перестал заботиться о чем либо, включая осторожность. Возможно, поэтому из раза в раз, он подпускает к себе Даби все ближе и ближе. Ему бы не по земле ходить, а прыгать с аэроплана с крыши на крышу. Чем он часто занимается если верить детишкам, которые обожают с ним играть. Ястреб — вечный любимец девушек и маленьких детей. Сам по сути ребенок с душою старца. Странная концепция. Но не Даби рассуждать о странных сочетаниях, с его-то биографией. Он скучающе зевает в кулак наблюдая за тем, как два каких-то идиота пошли на больно разросшийся крио-папоротник. — Вон тот, что со взрывами, долгожитель, — доверительно сообщает Ястреб, являя при этом зрелище заботливого старшего братца, что с интересом наблюдает за малышней, которой вздумалось пойти в гущу крапивы. — А тот кто рядом скачет, твой собрат из Инадзумы. И такой же экспонат. — Экспонат он явно с того, что с крио-резонансом поперся на крио-папоротник, — хмыкает Фатуи. Вмешаться что ли? Мелкотню не то чтобы жалко, забавные они. Один со взрывами своими носится. Другой старается бить по корням копьем, но папоротнику с его откровенно агрессивным настроем это как-то по барабану. Все равно что зубочисткой его бить, ну серьезно. — А ты смотри внимательнее, — ласково, обманчиво нежно придерживая его за подбородок тянет Птица. — У него не только крио-глаз бога. Вспышка. Яркая, как фейерверки на праздниках в Инадзуме и аккуратный венчик папоротника печально и с оглушительным грохотом падает на мерзлую землю. Капюшон со второго альтернативно-одаренного борца с растениями спадает и видно, как там внизу мелькает двухцветная макушка. До боли знакомая. В душе, всего на мгновение, там рядом с идиотскими корнями зацветающей сакуры ворочается во сне Тойя Тодороки. Тойя, что когда-то со злобы чуть не сжег брата. Тойя, что бежал от семьи и надеялся с ней не пересечься примерно с никогда. Но вот он здесь. Смотрит на возмужавшего брата, что сбежал от сегуната сюда. К ветрам свободы. Большие острые иглы впиваются в мягкое уставшее сердце Фатуи. — У вас беженцев взгляд под копирку, — печально сообщает свое никому ненужное мнение Птичка, пристроив голову на плече Даби. — У мальчика твои глаза. Не мои, хочет возразить Предвестник. Отцовские. И материнские. Проклятая гетерохромия. Но в общем и целом, он как-то слишком отчетливо понимает, что имеет в виду Архонт. Там, внизу парочка, состоящая из слишком громкого долгожителя и слишком тихого и своевольного беженца из Инадзумы собирают артефакты от побежденного папоротника. * Птичка надирается. Не часто, но эффектно. И вот тогда за ним приходится глупо бегать. По крышам. Потому что в небо его тянет со страшной силой. Он смотрит на огромное полотно сплошь из звезд и огромной луны… — Концепция любви переоценена, скупа, глупа и ограничена, — пьяно ноет Ястреб, вышагивая гордой птицей по нагретым черепицам крыш. — Люди не понимают её. Люди завоёвывают и порабощают. Все эти ошейники, обручи на пальцах, просто ужас! Хватит смеяться надо мной. И как объяснить этому чудиле, что смех истерический? Даби перескакивает вслед за ним три крыши и взбирается на одну из самых высоких. В глазах барда (архонта, ну же) мерцает золото, его осколки, легкие лепестки сусального покрытия. Его глаза — глаза старика, но лицо мальчишки. Сейчас это особенно заметно. У кого ты его забрал? Кто был первым владельцем? Да и так ли это важно. — Концепция любви переоценена, глупа и наивна. Но при этом свободна и очаровательна в своём проявлении. Кому как не ветру знать об этом? — и это опасная игра. Но Даби по другому не умеет, либо ва-банк, либо никак. Снежная учит своих непутевых детей рисковать. А он Снежной даже не ребенок, не родной. Так… пасынок. Во имя Хаоса, Бездны и Селестии. Откуда ты такой взялся? Ястреб пьяно и горько хохочет запрокидывая голову приятному лунному свету и буквально купается в нём, слегка пританцовывая на крыше бара. — Ветер, все равно что вода, — напевает он, делая очередной жадный глоток одуванчикового вина. — Может легонько чмокнуть, а может снести города. Он тянет Даби к себе, целуя его, как никто и никогда не целовал. Обнимает так, как никто никогда не обнимал и в пьяном угаре и бреду обещает и сулит такое, что даже Царица предложить не может. И глупое Инадзумское сердце стучит. Заходится в бешеном ритме, тянется сквозь слой одежды к Архонту свободы, тянется сквозь грудную клетку грозясь пробить ее с минуты на минуту, к чертям. — Если любовь переоценена, — выдыхает в чужие мягкие губы Предвестник. — То и страсть тоже? — Страсть честнее любви, — тонкая ниточка слюны тянется от губ Ястреба к губам Даби. — Ты не обманываешь себя и партнера. Физическое влечение, честнее душевного. Страсть мне нравится гораздо больше любви. А потом толкает Даби с крыши. * Это похоже на полет, потому что ветер подхватывает его в свои ласковые объятия и ставит на брусчатку мгновенно. — Очередной твой трюк чтобы сбежать? — предвестник скалиться, потому что улыбаться нормально так и не научился. Он скалится, потому что нормальная улыбка не для него, потому что его научили показывать зубы и клыки. Птичка спрыгивает с крыши «Доли ангелов» вслед за ним и спокойно пожимает плечами. — В этот раз нет. И не обманул несмотря на всю некую абсурдность ситуации. Даби вокруг него с бубном месяц прыгал, а все оказалось куда легче. Он думает, потрахаемся и меня отпустит. Потрахаемся и мозг заработает в нужном русле, соблазню и украду сердце чего бы это не стоило. Вот сейчас все должно пойти намного проще. В конечном счете страсть, действительно честнее и лучше любви. В номер отеля они буквально вваливаются, сшибая на ходу тяжелый сюртук с вешалки и запинаясь о вторую пару сапог. Валятся на ковер, словно в попытке борьбы за право быть сверху пару минут бестолково катаются по полу прежде чем Даби решает для себя, отступлю. Дам Архонту иллюзию выигрыша. Ведь это так просто, верно? До кровати они доползают. Два сплетенных воедино тело. Оказывается Анемо архонт способен удерживать на руках кого-то больше и выше себя с непринужденной легкостью. Он через голову тянет просторную рубашку, отправляет корсет на пол, неловко скидывает с себя штаны. Точно, Птичка же босым был. Даби обнаруживает себя обнаженным и дезориентированным мечущимся по простыням в поисках ласки, прикосновений и поцелуев. В полумраке номера ярким расплавленным золотом горят чужие глаза и это заводит в большей степени, чем пугает. — У тебя есть?.. — Слизь пиро-слаймов, — на одном дыхании выпаливает Даби разводя ноги шире и нетерпеливо ерзая. — Да ладно тебе, будет горячо. Это точно. Разогревающий эффект. Края входа будут слишком чувствительным и разгоряченными, плюс скольжение намного приятнее. Слабая улыбка и прикосновение к низу живота, до смешного неуместно ласковое. — Будет неприятно, — поцелуй в ключицу. — Не хочу навредить тебе. Поздновато. Даби сам себе отличный вредитель. Он откидывается на подушку, слепо шарит под ней и вытаскивает пузырек с мерцающей алой субстанцией. — Я знаю о чем прошу. Сусальное золото в чужих глазах становится ярче. Когда Ястреб плавными поцелуями спускается вниз, чуть прогибаясь в спине, предвестник замечает на его плечах забавную татуировку. Сложенные алые крылья во всю спину. Дань ли это уважениями своему прошлому или просто насмешка над окружающими. Птичка. Птичка он и есть птичка. Бледные холодные пальцы касаются чужого загривка, играются с мягкими светлыми кудрями, а потом Даби судорожно выдыхает давно забытое ругательство на родном языке. Ястреб уютно устраивается между ляжек предвестника и опускается ртом на возбужденный член. Мышцы живота подрагивают от напряжения, руки непроизвольно комкают простыни, а удержаться и не толкнуть бедрами на встречу влажной глотке, кажется выше любых сил. Проникновение не ощущается неприятно или болезненно. По телу разливается горячее тепло. Колечко тугих мышц судорожно сжимается, смазка разогревает, все внутри приятно тянет и горит. Хочется избавиться от этого зуда. Хочется больше, сильнее и быстрее. Хочется больше пальцев, хочется почувствовать сжимающуюся вокруг головки с непривычки гортань. Хочется быть вечно распятым этим сумасшедшим удовольствием. На четвертом пальце Даби уверен, что спустит в рот быстрее, чем его трахнут по-настоящему, но вот сюрприз — Анемо Архонт милосерден. Лицо мальчишки, глаза старика. Того, кто проживал подобное миллиарды раз. Того, кто падает в это ощущение, как в первый. И вот они здесь. Вот как это начинается. Вот она точка невозврата. Когда сам Даби играючи и быстро опрокидывает Архонта на простыни, перекидывает через него ногу, а потом опускается на красивый аккуратный член. Глаза у Ястреба шалые в этот момент, как у девственника, даже забавно. Даби ерзает на чужих бедрах, ища более удобную позы, задыхаясь от ощущения заполненности. Во имя Хаоса, Бездны и Селестии… Неудобно, непривычно после стольких лет, горячо. Первый толчок неловкий и на пробу, второй, третий, четвертый… увереннее, нахождение верной позы, при которой головка так удачно задевает простату. Предвестник не сдерживается, скулит, царапает короткими ногтями чужую грудь и ощущает., как осторожно, бережно и несмело чужие руки оглаживают его бока, ребра, грудь. Как задевают ногти здоровые участки кожи, как скупое тепло проскальзывает по обгорелой коже. На стыке со скобами кожа чувствительнее всего. И Ястреб просекает это быстро. С его губ срывается сухой полностью не сформированный глухой всхлип. Не стон, дурацкий звук, что не тянет ни на что знакомое. Звук того, кто сдерживается. Умелые горячие пальцы накрывают влажную покрасневшую головку, размазывают предсемя по основанию и надрачивают в неспешном темпе, что сводит с ума. Чем быстрее движется сам Даби, тем медленнее рука Ястреба скользит по всему стволу. Мучительно несправедливо. — Быстрее, — говорят бестолковые губы. — Пожалуйста. И это капитуляция. Глупая мольба. Ястреб скользит рукой вниз, сгребает яйца и этого больше чем достаточно, чтобы выгнуться до хруста спине в желанной разрядке. * Крылья, вернее их татуировка выглядит реалистично пугающе. Даби даже ловит некий диссонанс рассматривая ее в несмелых рассветных лучах, что пробиваются сквозь тяжелые шторы. Он думает, что если прикоснется к ней, то вместо кожи ощутит перья. Маленькие ласковые перышки у основания. Как у маленьких птенчиков. Глупая мысль. Как и его сердце. Оно не успокаивается. Оно ноет, требуя прикосновений. Требуя, чтобы Даби немедленно коснулся, поцеловал, обнял человека рядом с собой. Что за ужасное проклятье? За что ему это? Как-то не вовремя вспоминаются суровый взгляд турмалиновых глаз. Даби в курсе. Он проебался. Все пошло не по плану. И может даже не вчера ночью, может это произошло в баре? На крыше? У крио-папоротника? Когда? Когда он решил, что соблазнить Архонта хорошая идея? Когда подумал, что игра в любовь выгодная? Когда его тупая голова решила именно так? Он закрывает глаза пряча лицо в подушке, абсолютно не понимая куда двигаться дальше. Что-то больше и мягкое в этот момент укрывает его с головой и это что-то явно не одеяло. Зрачок напротив опасно сужен и больше напоминает птичий. Стрелки больше не кажутся женоподобными, а в самом Ястребе появляется что-то хищное, древнее и пугающее. Что-то подобное Даби почувствовал, впервые увидев Райден. Что-то подобное ощутил, увидев Царицу. Мысль о том, что его раскрыли и все это время вели двойную игру больно бьет по остаткам самолюбия. Где-то рядом с корнями сакуры… — Как-то лирично будет попросить у тебя сердце сейчас, верно? И его бедовая голова заранее продумывает варианты несчастливого будущего, где в лучшем исходе ему дадут шанс унести ноги из Мондштата. В худшем его прирежут перьями. В очень плохом его прирежут, он в попытке защититься сгорит от использования глаза бога и возможно сильно заденет Архонта. Слабейшего из Архонтов. Он все еще может попытаться взять сердце бога силой? Глупый мальчик с Инадзумой в душе и пропиской из Снежной. Правильно Ястреб его назвал… Экспонат. Длинные смуглые пальцы демонстрируют в руке светящуюся фигуру, на подобии шахматной. Смуглые пальцы протягивают ему то самое злосчастное сердце и Даби не может понять, издевка ли это или?.. Один из худших вариантов его ужасного будущего. — Во имя Хаоса, Бездны и Селестии! — зло надменно и звучит его голос и капает на душу ядом больнее плавиковой кислоты. — Давай! Хватай меня! Вези к своей чертовой холодной стерве! Его слова осколки, его слова злоба, его слова больно впиваются в сердце — какой неприятный сюрприз, оно у тебя все-таки есть — злыми иглами. Словами умел бить отец, и никто кроме него. Даже Царица не достучалась. И вот тебе на… Как-то обидно. — И забирай! Забирай его, раз оно тебе так нужно! И это окончательно вырывает что-то человечное из груди Даби, оставляя его холодным и пустым. Выжженным словно мертвая мерзлая земля. Раз оно тебе так нужно. Получи и распишись. Вот он твой приз зрительских симпатий за неплохую игру и яркий секс. Самый слабый из Архонтов. Самый безответственный из Архонтов. Обвел вокруг пальца десятого предвестника и от этого щемит сердце. Вернее, то, что от него осталось. Бесполезный кусок мышцы, оплетенный корнями сакуры. Самый хреновый вариант не случившегося будущего… — Это намек чтобы я взял его и свалил обратно? Или чтобы я даже не надеялся? Потому что дразнить Фатуи как-то не очень. Даже для Архонта. — Она небось столько про меня наговорила? — вместо обвинений теплая улыбка и привычное мерцание сусального золота. — Забирай. Оно мне и не нужно. Я со своим народом. Забирай его Даби, но с одним условием… Ком в горле лучше списать на аллергию на пыль. Ее тут много. Ком в горле списать легче всего на все что угодно кроме очевидного. — Отдай мне свое, в замен, — лживая ласковая улыбка и прикосновение к лицу. — И оставайся в Мондштате. Как-то слишком просто. Как-то неправдоподобно. — А если не вернусь? Алые крылья накрывают его куполом с головой, а ненормально горячие руки тянут к себе в объятья. Самый слабый из Архонтов оказывается самым умным и правдивым. — Так тому и быть, — легко соглашается он. — Но твое сердце я уже забрал. Это честная сделка, хотя бы наполовину. Даби бы рассмеяться, сказать, что он как-то проебался откровенно со своими подсчетами и мыслями. Да слова в глотке застревают, а язык не поворачивается сказать очевидное. Он одевается в тишине. * Холодный белый снег мягким покровом окутывает землю на сотни тысяч километров вперед. Суровая, странная, мерзлая Снежная, что травит вот уже десятый год в душе корни Инадзумской сакуры. И все никак не потравит. Царица глядит на него проницательными глазами. Царица смотрит и видит, что у него на душе. Даби все ждет что будет выговор. Что придется крыситься, огрызаться и доказывать, что он прав, что поступил правильно, других вариантов не было. И да, он дурак и не прислушался. Бледные полные губы Крио Архонта растягиваются в сочувствующей улыбке. — Я не отпускаю тебя, — печально и с толикой грусти признает она и из ее рта не вырывается пара, хотя на улице холодно. Длинные ноги утопают в очередном вязком мокром сугробе. — Но он прибрал тебя к рукам уже, и без моего разрешения. Тут я не властна. Хей! А где крики? Оры? Где «Ты мой человек и никто не посягнет на мое?». Не находите, что это как-то нечестно? Даби буквально задыхается от возмущения и сугроб рядом с ним тает, а Царица смеется. Архонты вообще имеют дрянную позицию смеяться над смертными. Мужчины строят планы, женщина смеется. Так отец говорил. Старая Инадзумская поговорка, которая оказывается слишком правдивой. — Знаете, что… — Я отсылаю тебя послом в Мондштат, — турмалин никогда не был его любимым камнем. А глаза Царицы пугали. Она устало потирает виски, словно, все эти человеческие дрязги достали ее за столько лет по самое не могу. — Это мой подарок. — Ему? За добровольную сдачу?! — его голос дрожит от ярости, а ближайший куст вспыхивает синим пламенем. — Я что, жертвенный поросенок? Он в этот момент все меньше Даби и больше Тойя. Маленький и капризный ребенок, что вот-вот топнет ножкой со злости. Самому аж противно. Стража опасливо направляет на него оружие. Царица меланхолично машет рукой, не стоит. — Это мой подарок тебе и моя инвестиция на будущее, — она ловит предвестника за подбородок и сжимает его в своих пальцах так крепко и сильно, что нижняя челюсть начинает ныть. — Мне нужны уши в Мондштате. Или если хочешь, в знак моей благодарности за выполненную миссию. Банк Снежной в Ли Юэ сейчас нуждается в управляющим. Снег медленно оседает на старом сюртуке и тяжелой золотой косе. — Что ты выбираешь, предвестник? * Здесь шумно и неспокойно, как и в любом порту. Здесь яркое солнце и говорливые чайки. Здесь чудаковатый говор местных жителей. Переливающиеся красивые тона чужой речи. Даби зачесывает волосы назад и сходит с корабля в порту Ли Юэ.