***
9 ноября 2024 г., 16:05
В конце концов остались лишь я и одиночество.
По натуре Бог довольно жесток: едва что-то отклоняется от Его задумки – Он карает "виновника" без раздумий, несправедливо и безжалостно. Когда-то, много лет назад, духи растительного мира Манжу и Сага ухаживали за ликорисом, первый отвечал за цветы, а вторая – за листья. Однажды они забыли о порученной работе ради встречи друг с другом. Бог выбрал для влюблённых наказание: быть вроде бы и рядом, но не иметь возможности увидеться. В период цветения ликориса листья засыхают, а когда появляются вновь, цветов уже нет. Вэй Усяня можно было сравнить с лилией демонов: красивый и эффектный, пришедший из мира мёртвых, он резок на язык, словно огненно-красный цветок оставляющий яд на каждом, кто прикоснется к его лепесткам. Цзян Чэн превращался в засыхающие листья, когда их пути пересекались, прямо как в легенде, которую он изучал еще в юности. Два тяжелых удара в области груди, горло невыносимо першит: лепестки щекочат нежные стенки, в противовес им – острый конец стебля, с которого они срываются и выбираются из теплого нутра грязной и неказистой гурьбой, падая на холодный пол. Они прорастают в легких, теснят друг друга и мешают вдохнуть полной грудью. Глава Ордена сжигает постельное белье, завядшие цветы и некогда любимые ханьфу ночью, вдали от стен Пристани Лотоса. Пепел устилает сырую землю, он втаптывает её пылинки тяжелой подошвой сапог, грубо ворошит землю острием меча. Кроны деревьев мешают лунному свету проникнуть в глубь леса, костер, что потух несколько минут назад, служил единственным освещением, а так же источником тепла. Подол одеяний развевается на ветру, но холод на душе куда хуже – промозглый, пробирается до костей и заставляет сгибаться пополам от боли. Выйти на узкую, извилистую тропу, ведущую прямиком в город, крайне сложно в кромешной тьме, однако Цзян Чэн идет уверенно: за столько лет ночных походов он вдоль и поперек изучил лес вокруг Пристани Лотоса. Спустя час пешей прогулки, он на мгновение замирает перед массивными воротами резиденции Ордена, а затем направляется к восточной части построек – самой дальней, где располагались покои главы. С левой стороны открывался изумительный вид на водную гладь, сплошь усеянную изящными лотосами. Луна возвышается над водой, и её отражение сродни утопленнице, мирно покачивающейся на волнах. Цзян Чэн садится на край крыльца, согнув ноги в позе лотоса, и, не моргая, смотрит на трепещущие от ветра тоненькие стебельки. Боль в груди не затихает, ликорисы разрастаются с бешеной скоростью, заполняя собой каждую клеточку пустого пространства. Глава Ордена стал реже появлятся в обществе, за исключением собраний ведущих кланов. Он прячется в покоях или личном кабинете, прося помощника докладывать даже о малейших новостях в ордене и за его пределами. Не будь на плечах столько обязанностей, Цзян Чэн давно оставил бы свой пост и стены дома, уходя в уединение где-нибудь в глуши, подальше от людей, подальше от него. В юности все было намного проще: семена ликориса не прорастали и не заставляли сгинаться по ночам от мучений, а Вэй Усянь всегда был рядом, улыбаясь ярко и трепетно лишь одному человеку. Цзян Чэн развязывает алую ленту, что опоясывает его запястье, подушечками пальцев проводит по атласной ткани, улыбаясь краешками губ. Днем он прячет ее в тени длинных рукавов, однако сейчас он может расслабиться, позволяя снять с себя маску безразличия и сдержанности. После смерти Вэй Усяня, Цзян Чэн дал распоряжение слугам унести с глаз долой все вещи названного брата, но в последнюю секунду, пока никто не видел, ухватился за край ленты, торчащей из сундука. В ту ночь, когда армия лютых мертвецов растерзали собственного хозяина, ликорисы завяли. Цзян Чэн обнаружил этот факт намного позднее, едва отойдя от потери. Пусть в последний миг между ними и были размолвки, недосказанность и неразбериха, Цзян Чэн все равно не мог избавиться от тоски. Вэй Усянь был его якорем, что держал Главу Цзян на плаву, не давал опустить руки, когда стастливая жизнь в одночасье рухнула. Вэй Усянь даже отдал чертовое золотое ядро и пошел по Пути Тьмы ради него! При всем при этом, были бы тогда у Цзян Чэна шансы оставаться равнодушным к самому близкому человеку в его жизни? Вновь подступает кашель, мужчина хрипит, подставляя дрожащую ладонь ко рту и ловя очередной цветок. С уголков губ стекает алая струйка, он небрежно стирает ее рукавом ханьфу, второй рукой сжимая ликорисы в кулак. Прочистив горло, он прикрывает глаза, делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Ему становится намного хуже, и лишь Всевышнему известно, когда все закончится. После его смерти, секрет Главы разлетится по всей Поднебесной и доберется до ушей Вэй Усяня. Разумеется, Цзян Чэну будет уже абсолютно плевать, кто и что будет говорить о нем, однако он хранил свою тайну долгие годы, бережно стерег вырывающиеся наружу лакорисы от людских глаз. Разве он не заслужил хотя бы эту часть своей жизни унести с собой в могилу? Умереть он не боялся – знал, что этого не избежать, когда впервые загнулся в приступе дикого кашля, а через несколько секунд увидел на полу россыпь огненно-красных лепестков. Юный Цзян Чэн взбесился, разбросал вещи по комнате, разбил несколько ваз и опрокинул стол, размазывая по щекам влагу. Ему было страшно: влюбиться в мужчину, да еще и собственного брата, пусть и не по крови! Какой позор обрушится на семью, узнай люди его постыдный секрет! У него всегда было чувство, что он хоть немного, но понимает, почему Вэй Усянь казался не таким, как остальные, и в то же время Цзян Чэн осознавал, что тот никогда не посмотрит на него так, как он о том мечтает. Сжав руки в кулах, он поднялся на дрожащих ногах и твердо решил, что даже и пытаться не будет признаться Вэй Усяню. Может он и проявит сочувствие, ободряще похлопает по плечу, показывая, что он рядом, но признание отвергнет. Цзян Чэн погибнет, так и не став Главой Ордена Юнмэнь Цзян. Несчастная любовь вполне совместимая с жизнью, просто неприятно, но и не думать о ней невозможно. Когда говоришь только больнее становится – даже дыхание перехватывает. Ты знаешь, что никогда не сможешь сказать человеку, как многое он для тебя значит и что всю оставшуюся жизнь хочешь провести лишь с ним. Это приносит мучительные терзания, когда любовь обращается пыткой, а ты становишься свидетелем того, как твой возлюбленный дарит свое сердце другому человеку. Его глаза сверкают от счастья, а на лице улыбка, но она не для тебя. Со временем становится легче; учишься сохранять спокойствие и контролировать эмоции рядом. Цзян Чэн хотел бы так просто забыть о нем, выбросить из головы призрак первой любви и искренне радоваться, что Вэй Усянь нашел того единственного, кто разделит с ним печаль и радость. Однако ханахаки не оставляет право выбора – безжалостно и беспощадно приковывает громоздкими кандалами одного человека к другому. Тринадцать лет спокойствия – все, что он получил от Судьбы за свои мучения. Было немного странно и непривычно крепко спать по ночам, не просыпаясь от очередного приступа кашля, а на утро чувствовать необыкновенную бодрость. Впервые за много лет Цзян Чэн мог вдохнуть полной грудью, не ощущая нечто инородное в своем теле. Хоть его нрав слался грубостью и отстраненостью, глава Цзян по-настоящему был счастлив получить возможность прожить долгую жизнь, влюбиться в кого-то другого и назвать этого человека своим спутником на тропе самосовершенствования. Точно так же он сидел вечерами у озера, любуясь красотой его родных мест, и представлял, как он идет по этому крыльцу, держа под руку свою жену или мужа, а впереди бегут их дети. Горько усмехнувшись, Цзян Чэн обмотал ленту вокруг запяться, вновь пряча ее под рукав. Вэй Усянь вернулся, под ребрами распустились ядовитые цветы. Лицо незнакомого юноши перед ним изображало безразличие. Он спрятался за спиной Хан Гуан Цзюня, отмахиваясь от людей из бывшего Ордена. Цзян Чэн не узнал его, заставил себя поверить его словам, а ночью отхаркал первые ликорисы. Сердце болезненно сжалось, по щекам пробежали соленые дорожки – как же он скучал по нему! Вэй Усянь не просто причина смертельной болезни, он – семья, самый близкий и дорогой человек. Глупо обманывать самого себя и избегать правды: Цзян Чэн был рад, что старший брат жив, и они снова есть друг у друга. За тринадцать лет многое изменилось, вся Поднебесная знала, насколько сильно Глава Ордена Юнмэнь Цзян ненавидит людей, следующих по пути Тьмы, его напросто не поймут, если он надумает якшаться со Старейшиной Илин. Ни один мускул не дрогнул на красивом лице, когда Вэй Усянь раскрыл свою личность, украдкой поглядывая на брата. Цзян Чэн отвел взгляд в сторону, сжимая в руках фарфоровую пиалу – контролировать эмоции, вот что важно. Лепестки лотоса шелестят на ветру, просунув обе руки в рукава, Цзян Чэн согнулся пополам, поморщившись. Старается не думать, не вспоминать. Нечеткая фигура перед глазами рассеивается – улыбка горит ярко. Вэй Усянь далеко, испытывает терпение Лань Цижэня в Гу Су и жмется к боку Лань Ванцзи. Им не удается поговорить нормально, внести ясность в размолвки, однако Цзян Чэну проще оставить все так, как есть. Он уйдет тихо, не оставив после себя ни единого намека на запретную любовь. Не хочет, чтобы Вэй Усянь корил себя, считал виноватым в чужой смерти, он заслужил покой, а Цзян Чэн – снять оковы. Мужчина тяжело дышит, на лбу выступили бисеринки пота. "Глупый мазохист" — сам себе отвешивает мысленную пощечину. Ночь сегодня тихая, Цзян Чэн выпрямляет спину и поднимает голову к небу. Миллиарды звезд отражаются в его глазах, он с легкостью находит несколько создвездий, которые когда-то показал Вэй Усянь. Тайком они выбирались из комнат, плотно прижимались к стенам построек, чтобы остаться в тени на случай, если охрана пройдет мимо. Люди из клана ничего не скажут, однако от матушки достанется изрядно. Вэй Усянь опирался ладонями на перила, приподнимаясь на носочках и считал созвездия. Он помнил название каждого, рассказывал легенды об их появлении, а Цзян Чэн пропускал слова мимо ушей, разглядывая изящную спину, длинные ноги и черные, густые волосы, развивающиеся на ветру. Он – краше любой звезды, и они оба это знали. Цзян Чэн встал рядом, то место, где их плечи соприкасались, казалось, обжигало пламенем. Любовь. Любовь. Любовь. Она – кислород, обойтись без которого невозможно. Любовь дарит безграничное счастье, и дает стимул жить дальше, двигаться вперед и быть самым желанным для другого человека. Она переворачивает мир наизнанку, показывает, насколько привычный кругозор был узок, а прежний набор эмоций скуден. Любовь – источник вдохновения, и каждое произведение наполнено миллионами молекул волшебства и сказки. Встретить любимого человека поистине чудо, ты словно выбираешься из глубин мрачной, пустой ямы и впервые видишь яркий солнечный свет, его лучи пробираются под кожу, согревая своим теплом. Все вокруг преображается, становится красочным и необыкновенным, и ты высвобождаешь кого-то другого, более совершенную и лучшую версию себя. Любовь опьяняет, путает мысли и подталкивает на безумные поступки. Она – погибель. Веки тяжелеют, Цзян Чэн нехотя поднимается на ноги, стряхивает дорожную пыль с одеяний и неспешно уходит в покои, плотно закрывая двери так, чтобы не слышать, как ветер уносит за собой мучительную тоску.***
Многочисленные постройки, украшенные витиеватыми узорами из золота, опрятные каменные тропинки, ведущие из одного зднания в другое, огромный сад для отдыха с несколькими беседками – орден Ланьлин Цзинь продолжает процветать несмотря на обстоятельства. Молодой Глава умчался встречать прибывающих людей, от широкой улыбки сводит скулы, плечи напряжены, а спина изнывает от боли. Цзинь Лин заметно устал, но старается не подавать вида, Цзян Чэн наблюдает за ним издалека. Руки сцеплены в замок за спиной, он походил на молчаливую статую, и лишь глаза блуждали по лицам гостей. Провести церемонию похорон пришлось гораздо позже, когда все проблемы были решены. Цзян Ваньинь провожает взглядом процессию из Гу Су, кивая в знак приветствия заметившему его Вэй Усяню, однако подойти к нему не спешит: Цзинь Лин еще слишком неопытен, он нуждался в поддержке, да и заводить разговор с братом не особо хотелось. В просторном зале яблоку негде упасть, главы кланов и их воспитанники скучковались вокруг закрытого гроба. Цзинь Лин покорно выслушивал каждого, кто хотел выступить с последним словом; Цзян Чэн остановился подле него, положив ладонь на плечо. Кто-то решил сохранить молчание, другие тихо перешептывались между собой. Не нужно иметь чуткий слух, чтобы уловить суть разговора – поступок бывшего главы Ордена Ланьлинь Цзинь главный предмет сплетен. Цзэу Цзюнь ближе всех к расписной темнице, подушечками пальцев он проводит по крышке, задерживаясь на долю секунды, а затем резко отдергивает себя, пряча обе руки за спиной. Движения быстрые, никто их не замечает – слишком заняты перемыванием чужих косточек, однако Цзян Чэн прищуривается, уставившись на Лань Сичэня. Близкие отношения Лянь Фан Цзуня и Цзэу Цзюня не были секретом, напротив, они никогда не стеснялись показать взаимное уважение и привязанность друг к другу на широкую публику. Тень печали на лице и отрешенный взгляд, словно сознание Лань Сичэня за пределами этих стен – до боли знакомо Цзян Чэну. В ночь, когда погиб Вэй Усянь, глава Ордена Цзян провалился в Пустоту. Беспомощно барахтаясь в темноте, он взвывал к свету и молил о помощи. Дни проходили как в тумане, Цзян Чэн не различал знакомых лиц, не слышал голоса, звучащие со всех сторон. Он заблудился в лабиринте потухщих надежд и все его существование прекратилось за один миг. Цзэу Цзюнь не настоящий – пустая оболочка человека, что потерял нечто важное. Лань Сичэнь возвращается к своему ордену, становясь позади Лань Ванзци, и не сводит взгляд с центра зала. Цзян Чэн смотрит на него украдкой – побороть любопытство достаточно просто, однако он не может выбросить выражение лица Лань Сичэня из головы. Он случаем не..? Возможно. Тогда что этот факт даст Цзян Ваньину? По сути они друг другу чужие люди, которых связывают лишь обязанности глав, да участие на одной стороне во время войны в прошлом, и больше ничего. К тому же, если Цзэу Цзюнь действительно такой же, ему вряд ли захочется лишний раз услышать о своей участи. Но Цзян Чэну хочется поговорить, хочется выплеснуть накопившиеся за много лет эмоции и чувства, что перекрывали доступ к кислороду и заставляли медленно умирать. Люди не поймут, они лишь покачают головой, изображая сочувствие и посоветуют смириться. Нужно ли ему их жалкое сострадание, лживые слова утешения и постоянные взгляды в спину, когда он проходит мимо, гордо подняв голову кверху. Во всей поднебесной, среди толпы обезумевших, лишь Цзэу Цзюнь способен по-настоящему понять ту боль, что испытывает Цзян Ваньинь каждую секунду своей короткой жизни, выслушать чужие переживания и помочь справиться со всем, просто находясь рядом. Прокаженные. Проклятые. Обреченные. Они гибнут от любви, не познав её сладость. Цзэу Цзюнь спокойный и рассудительный, он всегда окружен людьми, с которыми умеет находить общий язык, не спешит лезть на рожон, не продумав каждый свой шаг, и улыбается так, что голова идет кругом, а по телу растекается приятное тепло. Цзян Ваньинь – его полная противоположность: вредный характер, острый язык и скрытая доброта в действиях. Они разные, но Судьба вдруг решает натянуть между ними алую нить, обернув два конца вокруг среднего пальца. Увильнуть от шумной суеты и надоедливой болтовни заклинатлей у Цзян Чэна получилось лишь поздно вечером, когда небо заволокло мрачными, темными облаками, а на улицах зажгли фонари. Мужчина бесцельно бредет по тропинке, ведущей вглубь сада, изредка поглядывает на причудливые фонтаны, которых построили достаточно. Он замирает перед круглой беседкой, внутри пара лавок и одиноко свисающий с крыши фонарик, освещающий статную фигуру, одиноко стоящую у края. Цзэу Цзюнь не заметил нарушителя спокойствия, либо попросту не хочет подавать вида – одна рука за спиной, вторая прижата к груди, он смотрит на причудливые танцы светлячков вокруг изящных кустов роз. — Разве Гу Су решили оборвать связи с Ланьлинь Цзином? — бесшумно подходит к нему Цзян Ваньинь. Лань Сичэнь вопросительно выгибает бровь, дернув головой в сторону Цзян Чэна, отчего тот поспешил объясниться. — Прощаетесь с местом, Цзэу Цзюнь. — Вы, на удивление, проницательны, глава Цзян, — уголки губ чуть приподнимаются вверх, и Цзян Чэн шумно сглатывает, разглядывая красивые черты лица. Почему Первый Нефрит Гу Су не мог быть его губительной любовью? — Однако, придется немного разочаровать вас: дипломатические отношения между Орденами остаются без изменений, — Цзэу Цзюнь вновь возвращает внимание к убранству сада. — Я покидаю пост главы, — добавляет шепотом. Цзян Чэн опускает глаза ниже и раздраженно дергает щекой. Сквозь длинные пальцы, сжатые в кулах, пробивается несколько лепестков. Они маленькие и аккуратные, не такие странные, как ликорисы, и Цзян Чэн прикусывает язык, сдерживая порыв спросить, какие олицетворяют его. Он не станет давить на Цзэу Цзюня, если их разговор зайдет в нужное русло, тогда, возможно, Цзян Ваньинь не станет скрывать любопытство. Лянь Фан Цзунь мертв, тогда почему Цзэу Цзюнь внезапно заявил об уходе в отставку? Цветы перестанут тревожить, возможно, именно эти стали последними, и Лань Сичэнь начнет новую жизнь. Взгляд Цзян Чэна вновь скользит по умиротворенному лицу, цепляется за крохотную родинку на носу и сжимает ткань ханьфу, за глупое и мимолетное желание прикоснуться к ней губами. Хочешь бродить по миру и помогать простым людям? Хороший вариант, чтобы болезненные воспоминания больше не тревожили сердце и душу. В Ордене Гу Су Лань есть кому заменить Цзэу Цзюня, Юнмэнь Цзян же был лишен такой возможности; иногда Цзян Ваньинь жалеет, что вообще взялся за его возрождение вместо того, чтобы уйти в уединение и прожить те жалкие крохи, что ему отведены. Лань Сичэнь прикрывает глаза, подставляя лицо под порыв легкого ветра, колыщущего несколько выбившихся из прически волосинок. Тишина, воцарившаяся между ними, не напрягала, напротив, она приятна. Это был лучший момент, чтобы прислушаться к себе, переварить каждую крупинку информации, проникающую в течении трудного дня в голову, и просто насладится компанией другого человека. Цзян Ваньинь прогрузился глубоко в свои мысли, что мелодичный голос слегка напугал его. — Не знаю, сколько мне осталось, Глава Цзян, — он говорил тихо, но Цзян Чэну это казалось громче крика. — Если останусь в Облачных Глубинах, то боюсь, моя скорая смерть привлечет много шума и ненужного внимания к Ордену. Дяде и без того сложно смириться с выбором Ванцзи, а представьте, какой удар его хватит, узнай он обо мне, — последние слова Цзэу Цзюнь произнес с заметной дрожью – как же сложно ему было решится раскрыться перед кем-то! — Никому неизвестно, что случается с теми, чей цветок погибает. Быть может, уже этим утром в покоях найдут мое мертвое тело, а может, это случится через несколько дней или недель. Поэтому мне и стоит принять столь радикальную меру. — Они завяли, — фыркает Цзян Чэн, наконец оторвавшись от любования Лань Сичэнь. — На ваших плечах не осталось тяжелого груза, вы очень удачлив, Цзэу Цзюнь. Заклинатель в траурных одеждах выставил руку перед с собой, разжимая кулак, и Цзян Ваньинь неуверенно шагнул вперед, приглядываясь к трем цветкам, на лепесках которых остались пятна засохшей крови. Подушечками пальцев второй руки Цзэу Цзюнь осторожно огладил каждый изгиб хрупкого растения, он смотрел на них с безграничной любовью и толикой тоски. Маки вырастают там, где ресницы засыпающего Будды коснулись земли, они приносят в жизнь человека настоящую и чистую любовь и помогают открыть глаза на истинные чувства и помыслы окружающих. Яркий красивый цветок энергетически тесно связан с такими сферами, как плодовитость и плодородие, успех в делах, жизнелюбие и защита от злых сил. Также мак помогает налаживать контакты с окружающими людьми и достигать взаимопонимания. Лянь Фан Цзунь был красив и успешен в любом из своих начинаний, он умел расположить человека к своей персоне и с лёгкостью усмирял взбушевавшихся заклинателей своими речами, наполненными неподдельной искренностью и дружелюбием. Каждое его слово имело способность обаять окружающих, а легкая улыбка, отражающаяся в глазах собеседника, лишь усиливала эффект. Глядя на Лань Сичэня, Цзян Чэн вдруг понял, что тот не мог не полюбить Лянь Фан Цзуня: маки привлекают многих своей яркостью, позитивом и какой-то шелковистой легкостью. Этот нарядный веселый юноша, который резвится на макушке щедрого лета своей жизни, и Цзэу Цзюнь позволил ласковым лучам его личного солнца проникнуть под кожу, слиться с кровью в сосудах, прямиком в сердце. Мак – источник опиума, приводящий к злу и распаду. Собирание цветов считается чем-то невозможным и затруднительным, а во снах он является ко лжи и лести. Кто-то верит, что маковые поля растут в местах прошлых боев, где погибло много воинов. Это и не цветы вовсе, а кровь погибших, которая прорастает из земли, превращается в маки и взывает к живым молиться об упокоении их душ. Спекталь окончен, маски спали, и миру предстала иная личина Лянь Фан Цзуня – двуличная, безжалостная и равнодушная к проблемам других. Мэн Яо готов идти по головам, использовать любые средства, даже самые вопиющие и омерзительные, ради достижения собственной цели. За его заботой и скромностью скрывались жестокие преступления, он совершал много насильственных действий, и на его миловидном лице не дрогнул ни один мускул. Он играл с чувствами окружающих, подстраиваясь под ситуацию, словно змея обернувшаяся вокруг шеи петлей; Лянь Фан Цзунь вел игру грязно, но в итоге поплатился за свои грехи. Лань Сичэнь был светом в жизни Цзинь Гуанъяо. Ему не важен статус Мэн Яо, не важны его корни – это не столь явные причины, чтобы не любить кого-то, кто дарит тебе безграничные эмоции. Они стали близкими друзьями, часами разговаривали и ходили вместе на ночную охоту. Лань Сичэнь верил в Цзинь Гуанъяо, знал, что у того есть причины для последущего шага. Даже после признания Лянь Фан Цзуня в храме, когда он яростно кричал, что никогда даже не думал о том, чтобы причинить ему вред, Лань Сичэнь снова понял его мотивы и намерения. Однако после смерти Цзинь Гуанъяо теряет силу собственных убеждений. Его отравленный злобой мак непригоден для жизни, как и Не Минцзюэ. В груди зияет дыра, она разрастается с каждой секундой, опустошая Лань Сичэня. Физическая боль не может быть слишком сильной — здесь есть жесткие биологические ограничения. А вот производимое человеческим умом страдание может быть поистине бесконечным. Цзян Ваньинь прикусил щеку изнутри, противясь здравому смыслу, и двумя пальцами схватился за края рукава белоснежного ханьфу. Они были связаны, эхо боли Цзэу Цзюня отозвалось в Цзян Чэне. У них одна боль на двоих. Страдать в одиночку – все равно, что вариться в адском котле, и Цзян Ваньинь хотел разделить страдания между ними. Время не лечит, как считают многие. Оно лишь притупляет воспоминания о прошлом и ту боль, которые они принесли когда-то, но никак не избавляет полностью. Цзэу Цзюнь бросает беглый взгяд на жест главы Ордена Юнмэнь Цзян, а затем поднимает глаза на мужчину. Он заметно вырос, скулы стали острее, взгляд более суровым – ни следа от того беззаботного и озорного юноши, что много лет назад посещал Облачные Глубины вместе с другими адептами. Кровеносные сосуды тянулись от уголков к зрачку, темные круги под глазами и обкусаные губы, Цзян Ваньинь еще больше похудел и осунулся. Не будь они с знакомы с Лянь Фан Цзунем, мог бы Цзэу Цзюнь полюбить своевольного и грубого Цзян Чэна? Какого это, испытывать привязанность и желание к другому человеку, не думая о тяжести в груди? — Вэй Усянь, — произносит уверенно. Кроме Старейшины Илин, кого подпустил бы настолько близко Цзян Ваньинь? — Они действительно исчезли? — Цзян Чэн кротко кивает, поджимая губы. Он продолжал цепляться за рукав Цзэу Цзюня, боялся потерять ту нить, что удерживала его на ногах. Лань Сичэнь облегченно выдыхает, тепло улыбаясь, от чего в животе словно образовался тугой узел. — Но к сожалению, пост главы мне хотелось бы оставить. Уйти в уединение и привести мысли в порядок. — Почему вы ему не сказали? — срывается с языка прежде, чем Цзян Чэн замечает. — Вы единственный, кто до последнего хотел сохранить хорошие отношения между вами. — Цзинь Гуанъяо тревожился о своей репутации, боялся навлечь еще больше слухов за спиной, — Цзэу Цзюнь махнул рукой на лавку, тут же садясь на прохладную поверхность, боковым зрением отмечая, что Цзян Ваньинь послушно опустился рядом. — У меня всегда была уверенность, что мои чувства взаимны, однако при любом раскладе он отвергнул бы их: клеймо обрезанного рукава подкосило и без того плачевное состояние на тот момент. А спустя время он показал миру красавицу жену, — горько усмехнулся Цзэу Цзюнь, качая головой. — Он выглядел счастливым, или покрайней мере хотел, чтобы мы так думали. И я предпочел поверить в эту ложь, трусливо сбегая от правды и самого себя. Наверное, нам стоило поговорить, признаться друг другу и снять с него отвественность за мою жизнь. Но сейчас слишком поздно думать о каждом "А, что если.. ". Прошлое остается прошлым, и любой выбор так или иначе остается верным, пока мы сами принимаем наши действия и слова, — длинные пальцы Лань Сичэня переплетаются с чужими, более костлявыми и холодными. — Вы очень спокойно и легко говорите об этом, Цзэу Цзюнь, — Цзян Чэн смотрит на их сцепленные руки и шумно сглатывает, представляя на их месте совершенно другие. — Мне понадобилось несколько долгих лет, чтобы смириться, но кажется, что я не справился окончательно. — Жизнь непредсказуема, не знаешь, чего ожидать в следущую секунду. Быть может это урок, который мне следовало как следует выучить, чтобы не совершать ошибок при следущем перерождении. К тому же, Глава Цзян, говорить тому, кто не знаком с тонкостями проблемы, и вам – разные вещи. Цзян Ваньинь задирает голову, на секунду прикрывая глаза, словно обдумывая что-то, а затем расслабляет напряженное тело, чуть скатываясь вниз и опираясь спиной о бортик беседки. Цзэу Цзюнь улыбается краешками губ, тронутый неожиданным проявлением доверия со стороны Цзян Чэна, и крепче сжимает пальцы, впиваясь ногтями в тонкую кожу. Вокруг них будто образовался вакуум, где время застыло, а прерывистое дыхание звучало громче обычного. Цзэу Цзюнь наслаждался покоем, еще не до конца осознавая, что самое страшное уже позади. Цзян Ваньинь наблюдал за ним украдкой, и умиротворение Лань Сичэня постепенно передавалось ему. — Я не успел вкусить свободу, когда она оказалась мнимой, — прошептал Цзян Чэн. — Расцвести во второй раз проще: уже знаешь, чего ожидать, чего лучше избегать, и помалкивать, где это необходимо. Но легче не становится, напротив, боль лишь усилилась, а между нами образовалась огромная пропасть, с одной стороны которой стоял я, он – с другой. Кричать бесполезно, слова летят в пустоту, так и не достигнув цели. Все карты были раскрыты, но вопросов только прибавилось, — Цзян Ваньинь хотел было одним движением смахнуть непрошенную слезу, когда чужая ладонь прикоснулась к его щеке. Лицо Цзэу Цзюня в неприличной близости от его собственного, он смотрел прямо в глаза, невозмутимо утирая Цзян Чэну слезы. Как часто люди совершают необдуманные поступки? Если раздумывать, прикидывать – ничего не сделаешь. Мы поддаемся минутному желанию, а в следующую секунду совершаем то, что в здравом уме никогда не сделаем. Эти порывы легки, искреннии и исходят из глубин нашего сердца – проявления тех чувств и эмоций, что мы надёжно прячем за железным замком собственных предубеждений и страхов. Отсутствие беспокойства по любому поводу – первый признак того, что ты живешь, черпая из источника. Ты беззаботен и радостен, а чужие слова тебя не обижают и отсутствует неприятие того, что есть. Живое тело характеризует наличие его собственной жизни. Оно подвижно, и его подвижность, проявляясь в спонтанности жестов и живости экспрессии, не находится под контролем эго. Живое тело кипит, вибрирует и светится. Возникает чувство собственной правильности – это единственное чувство человека по отношению к себе, на основе которого мы можем построить свое благополучное существование. — Не бойся, — опаляет дыханием губы напротив, нежно поглаживая пальцами по щеке, медленно скользят вниз, очерчивая острую линию челюсти, и смыкаются на подбородке. — Мне выпал шанс начать все заново, так позволь быть рядом и облегчить твою боль. Пусть ты и не способен полюбить в ответ, я хочу дать тебе то, чего был лишен. Это нельзя назвать поцелуем – невесомое прикосновение губ к другим, немного дрожащим перед неизвестностью от страха и предвкушения одновременно. Цзэу Цзюнь тянет Цзян Ваньина на себя, закрывая глаза и полностью отдавая себя новому ощущению. Внеземной проводник между сердцами, разжигающий огонь, возбуждающий тела, а порой согревающий души. Цзэу Цзюнь украл первый поцелуй у Цзян Ваньина, и это было так сладко, что отрываться не хотелось. Он пробудил нечто спрятанное, скрытое, потаенное, то, что было под запретом болезни, традиций и даже морали, привитой Цзян Чэну с детства. Поцелуй, что так стремительно меняющий его, и все вокруг.***
Ранним утром Облачные Глубины накрывал густой туман, сонные адепты, скрывая ладонями зевки, брели по тропинкам на занятия и тренировки. Ноги заплетались, кто-то сталкивался между собой, попутно бурча извинения. Более юным заклинателям еще непривычен ритм Ордена Гу Су Лань, в то время как старшие адепты выглядели чуть бодрее. Лань Цижэнь терпеливо стоял у дверей учебной комнаты, ожидая пока юноши не зайдут в помещение. Едва последний расположился на своем месте, мужчина мельком взглянул сквозь туман, словно мог разглядеть неприметное цзинши в удаленной части Облачных Глубин. Брови свдинулись к переносице, Лань Цижэнь недовольно поджал губы, скрывая свое беспокойство, а затем поспешил начать урок. Цзэу Цзюнь изредка выходил на свет, предпочитая проводить дни в тишине и спокойствии. Несколько дней назад он все же оставил обязанности главы клана, и теперь у него было предостаточно времени, чтобы разложить мысли по полочкам и обрести душевное равновесие. Закончив приводить в порядок волосы, Лань Сичэнь небрежно накинул на плечи верхние одеяния и подошел к небольшой прикроватной тумбе, на которую еще вчера бросил вещи, необходимые для того, чтобы определиться с их дальнейшей судьбой. Большая часть – подарки Лянь Фан Цзуня, личные письма, что Цзэу Цзюнь бережно хранил много лет, и старые книги, которые когда-то он забирал после визита в Орден Лань Линзинь для ознакомления. Именно их он и упакует в аккуратную стопочку, чтобы отдать Цзинь Лину при первой возможности, с остальным – сложнее. Лянь Фан Цзунь важный человек в его жизни, его первая запретная любовь и приятные воспоминания о прошлом. Со временем, они сотрутся – память не резиновая, не всегда удается сохранить то, что дорого твоему сердцу, и после наступает момент сожаления, когда ты бьешься в истерике, ища ту самую нить, которая укажет нужный путь. Цзэу Цзюнь хотел не забывать его, но вместе с тем желал оставить боль позади, вычеркнуть из памяти каждый кусочек истории, что оставил на сердце глубокие шрамы. Перенести письма к выходу за один подход не удалось, и Лань Сичэню пришлось возвращаться к тумбе несколько раз. Позже, он будет смотреть, как яркое пламя пожирает драгоценные строки, которые он старательно выводил каждую секунду свободного времени. Пепел, оставшийся на месте костра, раздует ветром вместе с воспоминаниями о бессоных ночах. Шкатулки с подарками Цзэу Цзюнь затолкал в дальный угол под кроватью, оставляя их там пылится до тех пор, пока он, наконец, не решит избавиться от последнего связующего звена между ними. Потерев руки, Цзэу Цзюнь оглядел цзинши и удовлетворенно кивнул самому себе. Он мягко опустился за низенький круглый столик, стоящий в центре комнаты, и принялся перечитывать последнее письмо от главы Цзян. Оно было коротким и лаконичным, Цзян Ваньинь скупился на более развернутые ответы, однако Лань Сичэню этого достаточно. По его подсчетам, глава Ордена Юнмэнь Цзян и несколько приближенных ему людей, уже должны ступить на территорию Облачных Глубин. Цзэу Цзюнь не вдавался в подробности причин визита, а Цзян Чэн не спешил об этом оповестить – гораздо важнее, что вечером, едва сядет солнце, Цзян Ваньинь найдет лишнюю минутку для того, чтобы повидаться. Отведенные ему покои, по распоряжению Цзэу Цзюня, находились рядом с его цзинши, и проблем прийти незамеченным никем не должно возникнуть. Лань Сичэнь перевел взгляд на небольшую шкатулку прямоугольной формы, уголки губ вздернулись вверх. Он обошел городок, что находился неподалёку, но сумел найти нужную вещь. Цзян Ваньиню нелегко открываться кому-либо, и уж тем более показывать свои чувства, однако Цзэу Цзюнь твердо уверен, что тот непременно обрадуется, едва откроет деревянную крышку. Его брови чуть нахмурятся, а на лбу выступят морщинки, которые Цзян Ваньинь позволит разгладить Лань Сичэню, и лишь после того, как легкое удивление сойдет на нет, глава Цзян улыбнется. По-настоящему так. Счастливо. Спустя долгие годы бесконечного блуждания во тьме, когда голова тяжелеет от гнетущей атмосферы, а веки наливаются свинцом, чужая улыбка становится неким лучиком света, что пробивается сквозь колючие заросли, охранявшие беспокойное сердце Цзэу Цзюня. Боли в груди прекратились, кошмары исчезли и даже воспоминания о первой любви прекратили вызывать покалывающие ощущения на кончиках пальцев и учащенное сердцебиение из-за внезапной паники: "А вдруг это последние минуты!" Цзэу Цзюнь научится жить заново. Лань Сичэнь любил сумерки за их тишину. Адепты не бродили по Облачным Глубинам – запирались в своих комнатках небольшими компаниями, шептались между собой, обсуждая последние сплетни и наслаждались минутами отдыха. Кто-то вскрывал тайники с припрятанными в них Улыбками Императора, другие же старались следовать правилам и измотанные тренировками сладко посапывали, накрывшись одеялом с головой, чтобы не слышать своих шумных соседей. Цзэу Цзюнь, только закончивший уборку, выходит на крыльцо и делает глубокий вдох свежего горного воздуха, от которого в скором времени начинает кружится голова. Уголки губ чуть приподнимаются, когда он замечает группу пушистых кроликов, вереницей следующих друг за другом к одному из домиков. Ванцзи совсем недавно вернулся и не успел уделить должное внимание любимцам, как те решили оккупировать его цзинши. Треск веток заставляет Цзэу Цзюня обернуться на звук. Украдкой вертя головой в разные стороны, Цзян Ваньин медленно приближался к нему. После ношения целый день тугого пучка его волосы слегка завивались, привычные одеяния Ордена Юнмэнь Цзянь сменились на белоснежное ханьфу. Губы Лань Сичэна непроизвольно расплылись в мягкой улыбке: настолько легко стало видеть красоту другого, едва с души слетели оковы прошлой любви. Он протянул руки, с готовностью принимая объятия Цзян Чэна, и они оба падают на пол цзинши. Ваньин прячет лицо между ключиц и тихо смеется. — Прости, не рассчитал силу, — трется кончиком носа о шею. Лань Сичэнь поглаживает его по волосам, путая пальцы в густых прядях. — Так вымотался на всех этих приветствиях и церемониях, что поскорее хотелось оказаться здесь в тишине, с тобой. — Я скучал, — признался Цзэу Цзюнь. — Ты стал писать реже, погрязнув в делах Ордена. Но все же ты смог выкроить выходной и прибыл сюда, я рад. Цзян Чэн промолчал, поудобнее устроившись на груди Лань Сичэня. Его совершенно не волновало их положение, прохлада вечера и то, что кто-нибудь мог пройти мимо. Только рядом с ним Цзянь Ваньинь мог забыться, мог быть самим собой, не боясь раскрыть перед другим человеком иную свою сторону. Между ними не существовало места для любви со счастливым исходом: один умрет, любя чужого, а второй познает печаль невзаимности. Лань Сичэнь учится любить заново, учится не быть зависимым от Судьбы и быть с тем, кого он выберет сам. Цзян Чэн старается отдать в ответ столько же внимания и заботы, сколько получает и он сам, однако оба понимали, для кого всё хранилось под стальным замком. Лёгкий поцелуй в висок, мягкие поглаживания и нежные слова, что шепчет Лань Сичэнь от чего-то вызывали ощущение тоски. Непонимание своих желаний ранило, но времени остается всё меньше, а потому они приняли негласное решение молчать.***
Лань Сичэнь покручивал в руках сорванный не так давно лотос, разглядывая красивые лепестки; голова Цзян Ваньина покоилась на его коленях. Над Орденом Юнмэнь сгущались сумерки. Наступление ночи — время, когда страхи покидают дома, печали отступают, а душа, словно взмахнув крыльями, воспаряет над спящим миром. Солнце ещё не скрылось за горизонтом, но уже готовилось к отдыху, а совсем скоро появится прекрасная владычица ночи - Луна. Цзян Ваньинь не раз упоминал в письмах, что Цзэу Цзюнь напоминал ему солнце: такой же яркий и теплый, он умел принести за собой чувства покоя и необъяснимой радости. В его присутствии Глава Цзян чувствовал себя хорошо, а вот когда он уходил, на ум приходили грустные мысли, от которых невозможно было избавиться. Встреться они при иных обстоятельствах и в совершенно другой жизни, Цзян Чэн хотел бы стать его Луной. — Когда-то это место было моим тайным укрытием, — смеется Цзян Чэн, утягивая Лань Сичэна в глубь леса. Он крепко держит его за руку и ведет знакомой только ему тропой к старому дубу. — Теперь оно будет нашим. Цзэу Цзюнь уверен, что белоснежный подол одеяния давно перестал являться таковым: после дождя дорога грязная, а трава мокрая. Но мужчине впервые был не важен его внешний вид, никто здесь не посмеет осудить за неопрятность одного из Нефрита Гусу, напротив, Цзян Ваньинь с удовольствием оставит еще пару пятен на ханьфу, а потом и вовсе решит избавиться от верхних одеяний. Спиной Цзян Чэн упирается о ствол дерева и притягивает Лань Сичэня к себе, крепко обнимая за талию. Цзэу Цзюнь не говорил о своих чувствах в слух, но глава Цзян чувствовал себя любимым. Его поцелуи застывали на теле, словно снежинки. Быть влюблённым — это действительно романтично. Дела отходят на второй план, а вы настолько поглощены друг другом, что просто не можете жить по отдельности. Цзэу Цзюню становилось мало писем и официальных приемов, когда они украдкой переглядывались, разговаривая одним лишь взглядом, а потом прятались в укромных местах, нещадно впиваясь в губы друг друга, однако Цзян Чэн стал реже покидать пределы собственного ордена, поэтому отныне Лань Сичэнь – почитаемый гость в Пристани Лотоса. Во взгляде Цзян Ваньина отчуждение наперекор любви. Он понимал, что ему пора, но всячески оттягивал час ухода. Подобно тому, как ветер раздувает пожар, разлука способна усилить большую страсть. У них не было причин раставаться, просто с их любовью случилась жизнь. — Если нет никакой возможности быть вместе, то зачем Бог познакомил нас? — спрашивает тихо, глядя мужчине прямо в глаза. — Прости, лотос мой, но я не знаю ответа на твой вопрос, — честно произносит Лань Сичэнь, целуя Цзян Чэна в лоб. — Как быстро я влюбился по уши, а разлука уже дышит нам в спину. Цзян Ваньин тяжело вздыхает, задирая голову к верху, в уголках склапливается влага, а руки мелко-мелко задрожали. Он слышит чужое сердце так же четко, как и собственное, и кажется, будто его жизнь простиратся дальше физического тела. Возможно, когда-нибудь в следущей жизни им повезет куда больше: они познакомятся, случайно прогуливаясь по улочкам маленького городка, а может и вовсе станут соседями в тихой деревушке. Роман закрутится с бешеной скоростью, и любовь между ними ничем невозможно будет сломить. Цзян Ваньинь с легкостью может представить, как Цзэу Цзюнь после тяжелого трудового дня, будет заваривать для них крепкий горячий чай, брать под руку и вести к мягкому креслу около камина, а после они смогут разговаривать часами, обсуждая, как у кого прошел их день. Лань Сичэнь никогда не скупится на ласковые слова и прикосновения, он готов часами покрывать тело возлюбленного поцелуями, получая в ответ гораздо больше любви. Цзэу Цзюнь вплетает лотос в черные волосы возлюбленного и низ живота скручивает от нахлынувших эмоций. Влюбиться во второй раз – шанс на спасение, что подарила ему Судьба, и Лань Сичэнь хотел запомнить каждый момент в мельчайших подробностях. Кончики пальцев поглаживают побледневшую щеку, Цзэу Цзюнь склоняется и оставляет поцелуй на уже остывших губах, роняя на них несколько слезинок. — Красивый закат сегодня был, правда? — еле слышно шепчет в пустоту, а в ответ лишь тишина.
