1917
2 сентября 2022 г., 19:52
Октябрь в 1917 году выдался на редкость холодным и промозглым. Даже в вечно дождливом Петрограде люди, давно привыкшие воспринимать дрянную погоду как данность, с ума сходили от количества осадков, вдруг карой обрушившихся на многострадальную страну. Складывалось ощущение, что страх и неопределенность из человеческих душ медленно, но верно передавались и широким просторам воздушных масс, угрожающим неминуемой простудой всем и каждому. Ледяной порывистый ветер, беспощадно щекоча, заползал в легкие, а мелкая изморось, невесомой вуалью покрывающая оголенную кожу рук и лица, отбивала любое желание находиться на улице хоть малым более пяти минут. Одним словом, ужас.
В полуразвалившемся вагоне старого, как мир, поезда сквозняк тянет плети своих рук во все возможные щели, коих имеется в достатке, так что Назару приходится чуть ли не с головой кутаться в поношенную суконную шинель. В самом деле, не может же он явиться к матери, которую не видел почти год, смертельно больным. Это определенно было бы не лучшим подарком, привезенным из столицы. Бедная женщина и без того переживает за единственного сына так, что страшно становится отнюдь не за него. Расстраивать ее еще больше не хочется совсем. Чревато.
Парень ожесточенно трет закоченевшие, покрытые мелкой сетью синих вен руки друг о друга в тщетной попытке согреться, однако это действо решительно не помогает. Температуру в родном Иркутске — конечном пункте назначения — страшно даже представлять. Нервная усмешка рвет губы. Парень весьма рационально заключает, что ему, пожалуй, необходимо немного табака, да поскорее, пока иней не покрыл его тело с ног до головы. Спешно поднимаясь с замусоленной деревянной скамьи, юноша бережно подхватывает с колен тонкую, точно тетрадь школьника, газетёнку. Ту самую пресловутую «Правду».
На самом деле, история его оригинальностью не блещет: уехав на учебу в университет Петрограда пару лет назад, Назар успел ввязаться во все возможные политические организации. И, хоть всякий раз его увлечения приводили лишь к разочарованию, страстное желание найти, наконец, свое место в жизни не давало ему остановиться. Так неугомонный ум пришел к социализму, еще точнее — к большевикам, и студент с остервенением, свойственным всем молодым людям, бросился и в этот темный омут. Он активнее прочих раздавал листовки, взахлеб читал труды Маркса и зачарованно слушал пылкие картавые речи Ленина, искренне мечтая о мировой революции…
Только вот согреться отчаянная теория совсем не помогает, а потому, рубя широкими шагами качающийся пол, парень быстро направляется к дверям, трясущимися ладонями вынимая папиросы из медного портсигара. Так должно стать чуть теплее. Просто обязано. В противном же случае он рискует заработать себе обморожение конечностей или что-то в этом роде.
Однако уверенность его существенно угасает, как только он переступает порог тамбура. Назар, грешным делом, думал, что холоднее треклятого вагона не существует ничего на всем белом свете. Почем зря. Здесь был сущий девятый круг ада, так бережно описанный Данте. Впору начинать поиски Иуды и Брута, окруженных вечными льдами…
Парня уже прилично колотит, когда, прислонившись широкой спиной к стене и периодически жертвуя затылком, он принимается искать в кармане спички. Маленькую вечность спустя, закоченевшие пальцы все же цепляют желанный коробок, но представьте же, каково обнаружить, что все его содержимое безвозвратно промокло и теперь решительно никуда не годится… Приличные люди обычно зовут подобную палитру эмоций глубоким отчаянием.
— Вот же черт! — шипит Вотяков сквозь яростно сжатые зубы.
Чудно. Жуткая сырость не только безобразно раскидала его и без того не самые послушные волосы, но и украла последний способ хоть капельку повысить температуру собственного тела. Теперь он обречен застыть ледяным изваянием прямо здесь, на этом самом месте, потому что ноги его уже не способны ни на шаг.
— Помочь Вам? — вдруг спрашивает спокойный мужской голос.
Назар немного рассеяно вертит головой из стороны в сторону, пока смятенный взгляд не натыкается на объект исканий.
Высокий худой парень в новеньком, идеально сидящем, черном, точно вороново крыло, пальто стоит в углу, возле самого окна, стряхивая пепел с дорогой сигареты. Удивительно, но выглядит он так, будто холод и вовсе не причиняет ему и малейшего дискомфорта. Назар отмечает, что, должно быть, это и есть Иуда. Или Брут. Но это не точно. Еще одна короткая затяжка, и окурок летит прямиком в узкое окно. Движения четкие, выверенные.
— Простите, что? — сконфужено моргая, уточняет студент.
— Ваши спички. Пока вы не поломали десятую, считаю своим долгом объявить, что они совсем отсырели. Можете взять мои.
— Ох, да, пожалуй, — наконец отзывается Вотяков, откинув первичное смущение. — Это было бы наивысшей щедростью с вашей стороны.
— Вот, — незнакомец любезно улыбается, протягивая заветную коробочку тонкими музыкальными пальцами. Назар лишь судорожно принимает сей дар. — Дикая сырость. Право, прямо-таки революционная, — саркастически замечает парень, намеренно певуче продляя гласные звуки.
— Извиняюсь? — лепечет Вотяков в крайней степени изумления.
Проблема мокрых спичек как-то сразу отходит на второй план.
— Ваша газета, — усмешка сквозит в этом снисходительном пояснении очевиднейшим образом. — Верите в идеи социалистической революции?
— К чему же скептицизм? Это дело, не побоюсь такого слова, великое.
— Величие его никто не оспаривает, поверьте. Однако не замечать абсолютной несостоятельности данной идеи я не в силах, виноват.
— Позвольте, с чего вы взяли, что революция столь уж несостоятельна?
— Как реалист, я нахожу эти Ваши идеи чересчур утопичными. Другими словами, все это, — молодой человек указывает на «Правду», — сущая ересь, сотканная из насилия и шатких идеалов равенства. Сомнительно и смешно.
Это в высшей степени некультурно, но Назару хочется ударить парня головой об угол окна. Или еще обо что-нибудь. Главное посильнее.
— Смешно… — эхом повторяет он. — Что же тогда, по-вашему, мудро?
— Мудро решать проблемы дипломатией. Мудро поддерживать начатые реформы. Мудро избегать ненужных жертв. Мудро идти на компромисс.
Теперь смешно становится Вотякову. Он заливисто хохочет, получая в ответ крайне оскорбленный взгляд со стороны оппонента.
— Хо… Хорошо, тогда к чему привела эта ваша трусливая мудрость за четыре века? Ибо ее принципами страна и руководствовалась все это время.
— Можно подумать, что Вы в своей идее абсолютно уникальны, — запальчиво выкрикивает незнакомец, подходя ближе размашистыми шагами. В голове Назара неожиданно мелькает мысль о том, что противник на пару сантиметров ниже него. Почему-то это наблюдение знатно тешит самолюбие.
— Мы не уникальны, но могу с гордостью сказать, что мы одни из первых, — цедит он, высоко задирая голову.
— Тоже мне первопроходцы.
— Такие высказывания в мой адрес не делают Вам чести, — с этими словами ярый революционер делает еще один шаг к незнакомцу, сокращая расстояние между ними до минимума.
Он так чертовски зол, что сжимает челюсти почти до скрипа, из-за чего под окоченевшей кожей щек начинают перекатываться желваки.
— Что ж, это я и без вас знаю, — рвано выдыхает в ответ парень.
Он неотрывно смотрит на Назара, будто испытывая на прочность, проверяя. Чайные блестящие глаза в миг делаются практически черными, немного угрожающими. Про себя Вотяков называет это красивым. Очень.
— Славно, — полушепотом комментирует он и порывисто бросается к странному незнакомцу.
Не то, чтобы он понимает, что происходит. Честно говоря, он вообще не в курсе.
Большевик толкает парня к стене, наконец, ударяя головой об угол, как и мечтал минутами ранее. Возмутительно мягкие бледные губы остервенело сталкиваются с его собственными губами, ведомые секундным импульсом невнятных желаний. Спорщики исступленно задыхаются в палящем поцелуе, нещадно кусая губы, слегка касаясь кончиками подрагивающих пальцев человека напротив. Юноша судорожно хватает Назара за ворот шинели, утягивая к себе, вниз на те самые два сантиметра. Его руки холодом жгут разгоряченную шею. И это так хорошо, что на секунду становится даже страшно. Воздух стремительно выбивается из легких, дыхание их беспорядочно мешается.
Нехотя оторвавшись друг от друга, они пристально смотрят прямо перед собой, мучительно анализируя произошедшее. И Вотяков уже вполне готов провалиться под землю от стыда, когда неестественно осипший, надорванный голос вдруг перерубает пространство.
— Я Марк. Марк Маркул, если Вам, конечно, интересно.
О, да, Назару интересно. Он целует парня снова.
