Во имя святого отца

      Шин Тсукими — очень тихий ребенок, нелюдимый и отчужденный. У него не складываются отношения с одноклассниками, замкнутый восьмилетний мальчик почти не идет на контакт с кем-то из ровесников, вечно прячется и вообще, очень опаслив. Худые ручки вечно спрятаны за спину, сам мальчишка напряжен почти всегда, когда разговаривает с кем-то, словно пугливый зверек, готовый сорваться и бежать в любую секунду. С вечным недоверием в глазах, редкой и робкой улыбкой и слегка искусанными губами он совсем непривлекателен для большинства своих соучеников, так что они, можно сказать, попросту игнорируют одиночку.       Его родители приехали в Канаду с другого конца земного шара, из далекой и странной для большинства местных Японии, а от того имя чуждо слуху тех, кто живет здесь. Если честно, мальчик совсем не понимает, что толкнуло родителей уехать из страны восходящего солнца, теплой и довольно ласковой, в жесткую и неприветливую страну кленов, снега и льда. Мальчишка интересовался тем, как выглядела его настоящая родина, а родители, не смотря на малый возраст, доступ в интернет нисколько не ограничивали — подобное было просто не принято, так что Шин знал все, что хотел. С одной стороны, он понимал, что в школе и дома в другой стране нагрузка была бы намного больше, но ему все еще тут не нравилось. За учебный год он просто не успевал адаптироваться к коллективу, а тут уже новый, при переходе в следующий год. Большая часть детей была очень общительной, они тянулись к другим, образуя хороший, слаженный коллектив. Позитивные детки нравились и учителям, завоевывая любовь новых меньше, чем за пару недель, тогда как замкнутый малыш не со всеми успевал наладить контакты за десять месяцев, а затем следовала смена — и вновь все по новой.       Нет, никто не травил мальчика, не оскорблял его, не относился к нему плохо — и все равно отчужденность давила на сознание тяжким камнем, заставляя даже самого маленького задуматься о том, что же с ним не так, почему к нему относятся не так, как к остальным. Ведь если в середине года появлялся кто-то новенький, он так быстро сближался с остальным коллективом, настолько, что становилось даже немного завидно — у Тсукими это не получалось и за учебный год. В кругу никто не хотел садиться с ним рядом, выступления почти не слушали — хотя тут он даже рад, не то что бы они были хороши, когда он от волнения забывал половину заготовленного заранее текста. Учеба тоже давалась не очень хорошо, оценки выше семидесяти были редкостью, от чего бедняге было очень неловко, и плевать что их увидеть не мог никто — учителя никогда не называли балл ученика кому-то кроме него или его родителей, все равно казалось, что уж у всех остальных все получается явно намного лучше, а вот он один такой «неправильный».       Внешность ребенка тоже не была обычной — Канада оставалось одной из немногих стран, где большая часть имела натурально-светлые волосы и льдистые глаза, иногда по оттенку разнящиеся от цвета хмурых зимних туч до бледной небесной голубизны, все же отливающей дамасской сталью. Мальчик же, со своими волосами цвета качественной бирюзы и глазами, скорее напоминающими приливное море теплых стран, совсем не походил на окружающих, бросаясь в глаза любого ярким пятном. Те, кто еще не знал его, иногда даже подходили познакомиться из-за настолько выделяющегося внешнего вида, но тогда ребенок так тушевался, что не мог нормально двух слов связать, вот новые знакомые и довольно быстро убирались восвояси. Маленький ребенок еще не знал, хорошо ему от этого или плохо, но точно понимал — ему хотелось бы хотя бы одного друга в этом месте, где все ходили компаниями хотя бы по три-четыре человека.       Худенькое тело бедняги так же явно не было приспособлено к местному невероятно обжигающему холоду. Шин мерзнет, и мерзнет ужасно, даже в помещениях школы не снимая теплой кофты и кутаясь в шарф, стараясь сохранить остатки тепла. Он дрожал от этого невидимого льда, и единственное, чему был действительно благодарен — на полу, где собирались на обсуждения, бы постелен ковролин, а под ним проложено отопление, так что никаких трудностей с теплом возникнуть не должно было, ему даже нравилось сидеть там. Хотя, когда тонкие руки были не в карманах и упирались ладонями в этот самый пол, тыльная сторона запястья начинала слегка подмерзать — а ведь в школе была нормальная температура и многие дети ходили в одних футболках. Да и Онтарио — далеко не самая северная провинция Канады, поэтому на него частенько смотрели как на лжеца и притворщика — но не говорили ничего такого, просто улыбаясь фальшиво-понимающими губами, сохраняя ледяное выражение почти безразличных, таких взрослых глаз.       Родители, словно бы зная обо всех проблемах в школе, максимально баловали своего единственного сына, заботу о котором никогда не перепоручали няне. Стоило ему лишь заикнуться о том, что он хочет чего-то — какую-нибудь вещь, игрушку или материал для нового увлечения — уже буквально на следующий день это было в его руках. Что мать, что отец всегда были готовы выслушать, помочь и поддержать — стоило лишь рассказать им. Однако, не смотря на это, мальчишка молчал, стараясь решать свои «беды и проблемы» самостоятельно — мама шутила, что этим он напоминает своего отца, такого же упрямого и независимого. Слышать это было приятно — папу он очень любил, тот был буквально идеалом маленького мальчика, являясь главной фигурой для подражания, тем, на кого нужно равняться. И когда такая хорошая и добрая, такая красивая мама видела смущенного малыша, чуть ли не раздувающегося от гордости, она лишь с тихим смешком трепала своей теплой рукой волосы сына, приговаривая что когда-нибудь он точно станет «совсем-совсем как наш любимый папа». А потом отец приходил с работы, целовал жену в щеку, обнимал своего любимого мальчишку и они шли ужинать вкусной едой — тогда никого, счастливее ребенка найти было просто нереально. У них все было хорошо, как говорил улыбающийся малыш, совсем не зная о том, что родители очень беспокоятся о нем — и о том, что отношения его не складываются с ровесниками, они прекрасно знают от учителя школы. И о том, что они давным-давно ищут способ решить эти проблемы, он не знал тоже.       Когда на смену неласковой осени пришла жестокая зима, ребенок начал мерзнуть еще сильнее. Воющие ветра и метели теперь постоянные спутники повседневной жизни, вечерами заставляя завернутого в плед Шина подрагивать, не смотря на горящий рядом камин, родители, кажется, специально покупали дом именно с этим объектом — несмотря на так же наличие классического для этой страны хитора. Мальчику всегда нравилось сидеть, наблюдать за бегающими языками пламени, что пожирали очередные поленья. Когда он был маленьким, родители не рисковали оставлять его одного у открытого огня, но вот он стал постарше и явно более сознательным, так что сейчас сидит в гостиной в полном одиночестве, наслаждаясь теплым какао, что сделала для него любимая мама. Он наконец-то доделал очередное персональное задание, от чего чувства были двоякие — с одной стороны он рад, ведь сделанная работа всегда отзывается на душе легкостью, однако так же это значит, что завтра ему необходимо выступать перед классом, чего не хотелось вовсе, не любил он делать что-то на публику, сколь бы необходимо это не было. Под кожу пробирается излишнее волнение, заставляющее передернуться, туже заворачиваясь в плед, стараясь сбежать и скрыться от этого мира — так же, как он укрывается от жестокого холода в этом личном аналоге кокона, напоминая куколку гусеницы, не раскрывшуюся еще, не распахнувшую прекрасные яркие крылья.       Именно в этот момент кто-то тихими шагами заходит в комнату, мягко ступая по ковру и столь незаметно, что опустившиеся на плечи нежные материнские руки чертовски пугают, заставляя чуть ли не подскочить на месте от неожиданности. Стоящая за спиной мама нежно глядит на сына, что резко повернул голову к ней, не забыв перед этим бережно и медленно отставить кружку. Широко распахнутые глаза светятся решимостью дать отпор неизвестному, если это кто-то опасный, но уже спустя пару секунд ее сменяют растерянность и замешательство, после превращающиеся в облегчение и блеск радости, наполняющей детское сердечко и выливающейся через взгляд, мимику, да даже действия. Женщина призывно распахивает объятия, в которые ребенок, отбросив плед, почти прыгает, счастливо улыбаясь. Она смеется, заворачивая в злосчастный предмет обихода уже их обоих, доставая книгу и поглаживая малыша по голове. Весь следующий час они читают какую-то сказку, такую интересную, захватывающую внимание, что даже мама не сразу замечает — «ее маленький герой» уже тихонько посапывает, уютно устроившись головой на ее коленях. За столь уютной семейной картиной наблюдает отец. Кажется, они нашли решение проблеме в школе, так почему бы и не наслаждаться этой идилией?       На следующее утро, пока они собираются, мама «по секрету» рассказывает ребенку, что в это воскресенье они куда-то пойдут, в какое-то новое для ребенка место. Сегодня только среда, Шинни дуется — а пораньше нельзя? Однако мать лишь улыбается, говоря что обязательно идти в воскресенье, а мальчику нужно потерпеть, ибо терпение — добродетель. Шин не совсем понимает, что это значит, но слышит слово «добро» и послушно успокаивается — ведь его учили, что добро это хорошо, а он очень хороший, такой послушный мальчик, и это нравится обоим его родителям. Папа треплет улыбнувшегося ребенка по голове, когда проходит мимо — заставляя тем самым его немного поторопиться, а после они садятся в машину и уезжают — мальчишку везут в школу, а любимым родителям надо на работу. Звонок скоро, значит на улице стоять долго тоже не нужно будет, это просто замечательно для вечно мерзнущего ребенка.       Природа Канады удивительна, и малыш с удовольствием бы смотрел на нее из окна автомобиля, вот только город заслонял все прелестные пейзажи своими высотными зданиями. Все, что оставалось — стараться углядеть редкие осколки природы и качать ножками, но не слишком сильно, дабы не пинать сидения, папа ведь будет ругаться! Ему скучно, прямо-таки до жути, и доставать родителей совсем не вариант, что бы не сердились, приходится дуть губы на заднем сидении авто, показывая желание никуда не ехать — он не знал, насколько часто оно встречается у детей, но точно понимал, что о таких желаниях хорошие мальчики не говорят, вот и молчит тихонько, стараясь не расстраивать родителей. Даже таким ранним утром дороги не перегружены, нет никаких пробок, так что до школы они доезжают довольно быстро. Мама доводит его до учителей, целует в щеку на прощанье и уходит — а маленькому Тсукими вновь нужно вести себя хорошо, надеясь что и сегодня к нему просто никто не подойдет, стараясь не отсвечивать сильно — лишь бы никому не приспичило опять подойти, спросить про волосы или одежду. До звонка оставалось еще десять минут, и все это время он мерз, мерз жутко, словно бы и не одет был вовсе, худоба давала о себе знать. Рутина надоела даже маленькому ребенку, увы, но просить перевестись на домашнее обучение он стеснялся. Он ведь хороший, тихий и послушный мальчик, так что будет просто молчать.       Когда воскресенье все же наступает, ребенок вскакивает непозволительно рано для выходного дня. Однако, к огромному его удивлению, никто не ругается, мама уже готовит завтрак, а отец собирается. Его даже хвалят — сам встал, будить не пришлось, от чего недоумение лишь усиливается, неожиданно получить одобрение за подобное. Ласковые руки гладят по волосам, легонько перебирая мягкие пряди, теплые глаза наблюдают за ребенком, а такие родные губы просят прошептать молитву. Он не сразу понимает, зачем это нужно, и неловко переспрашивает, от чего родительский взгляд становится жестче и холоднее, губы немного поджимаются — им недовольны — слова о молитве начинают напоминать приказ больше, чем наставление — и тогда он дрожащим голосом начинает зачитывать текст, любезно поданный ему папой. Только после всего этого можно наконец начать прием пищи, потребляя постную еду — такую же как и последнюю неделю, понимание чего пришло к мальчику только сейчас. Почему-то тонкой, неприятной иглой в голову приходит мысль, куда они могут поехать так рано в воскресенье, но даже сам мальчик не может сказать, почему думы о церкви настолько его отталкивают. Просто что-то подсказывает, не лучшая это идея, однако он никогда не скажет об этом — разочарования от мамы ему только что хватило с верхом. Прикрыв глаза он доедает небольшую порцию и немного понуро поднимается к себе, чуть не спотыкаясь на лестнице. И совсем он не замечает, не видит как родители переглядываются, горестно кивая друг другу и тихонько перешептываясь. Одеваясь, он не видит и того, как его любимая мама покачивает головой пока моет посуду, как отец недовольно заводит авто, все что остается в этой ситуации — дождаться, пока мать придет в его комнату, протягивая небольшую бумажку со все той же молитвой, отличающейся текстом немного — повесить над кроватью, дабы читать перед сном — и говоря, что мальчика уже ждут внизу, так что у него есть пять минут на последние сборы, после чего он обязан спуститься, иначе они с отцом будут очень недовольны. Нужно сделать еще совсем немногое — посмотреть в зеркало, натянуть теплую одежду, шапку и обмотать шею любимым голубым шарфиком — вряд ли мама поправит его в таком плохом настроении, так что это мальчишка делает старательно, на совесть — как, в прочем, и все свои задачи, поставленные им же или кем-то из родных людей.       Стоит им в машине свернуть на одну из дорог, по которой однажды, довольно-таки давно, Шин ездил на школьную экскурсию — тогда ему совсем не понравилось, было очень тяжело избегать чужого внимания здесь, когда отбиваться от компании было чревато излишним вниманием учителя и волонтеров — как тут же утренняя догадка подтверждается. Они едут в католическую церковь этого небольшого городка. Все нетерпение, бывшее до этого самого момента, желание ехать куда-то исчезли, словно бы не бывало их никогда, мальчик на заднем сидении даже засыпать почти начал, но они приехали, паркуясь почти около самого здания. От экскурсовода мальчик слышал тогда, что это и подобные места должны внушать благоговение, восхищение, возможно даже желание присоединиться к служащим здесь людям, но никакого отклика в сердце это не находило ни сейчас, ни на той самой злосчастной «прогулке с классом». Заставив ребенка снять шапку, отец снимает свою тоже, мама ободряюще треплет по пушистым после головного убора волосам, после чего они всей семьей заходят — как раз к началу службы.       Холодная красота помещения не заставляет сердце биться чаще, душу петь или еще что-то в этом духе, как обещали все слова гида тогда. Конечно, любопытство никогда не бывавшего в католической церкви заставляет оглядываться, что на экскурсии, когда толпа не давала разглядеть никаких интересных деталей, что сейчас — но так, что бы это не выглядело совсем уж подозрительно и неуважительно по отношению к другим находящимся тут истинно верующим и служителям. Пару раз на мальчишку шикает мама, заставляя вести себя поспокойнее, после чего он вообще перестает глядеть по сторонам, стараясь найти что-то интересное в простой спинке скамейки перед глазами. Явно деревянная, качественно сделанная, та не несет ничего интересного, так что остается лишь с надеждой смотреть на папу — может он поймет намек и поднимет его к себе на колени? Так примерно и случается — изначально недовольный невниманием ребенка, взгляд смягчается и мужчина понимающе берет собственного сына на колени, давая более подробный обзор, приковывая все внимание младшего к священнику.       Высокий мужчина, проповедующий что-то не очень понятное для маленького ребенка, образом своим вызывает нечто до ужаса странное, смесь доверия и, сколь это не парадоксально, опасения. Зеленые волосы с небольшим количеством длинных прядей, собранных сзади в хвост, оттеняют и без того бледную кожу настолько, что ярко-нефритовые глаза кажутся чуть ли не светящимися, однако однозначно хитрыми и холодными, хоть они и принадлежат служителю бога. Черное одеяние выгодно смотрится на этом человеке, тогда как белоснежный манипул — мальчишка гордится тем, что знает как эта штука называется, это то немногое, что он запомнил во время экскурсии — развевается от легкого ветерка, проходящего по церкви почти в темп тихой, неторопливой, проникающей в голову в голову речи священника. Шелест чужих одежд мягко словно бы закрепляет слова, сливаясь с тихим пением хора, прославляющего бога и учеников его. Мягкая полуулыбка тронула чужие губы, легким мазком застывая. Шин откровенно пялится на мужчину, пока их глаза не встречаются в какой-то момент, после чего мальчишка чуть краснеет и жмурится, открывая очи уже глядя в пол. Что-то в чужом взгляде было такого… пугающего, чуждого, что вспыхнуло лишь когда необычно белоснежные зрачки посмотрели на чрезмерно любопытного ребенка. Это заставляло почувствовать себя виноватым и каким-то отличающимся — святой отец — ведь так мама назвала его? — не будет ведь глядеть таким взглядом просто так, разве это не правда?       Когда мама, лишь дослушав проповедь, поднимается, мальчик думает что они закончили, но вместо выхода их с отцом ведут к тому самому священнику, что столь сильно напугал несчастного ребенка. Мужчина уже собирается уйти туда, куда нет входа «мирянам», но родительница окликает его, и нефрит чужих глаз синим холодным пламенем устремляется к ней, замораживая одним лишь собой все движения. Даже она, кажется, чувствует себя неловко под этим легким осуждением в смеси с почти животным интересом, остро чувствующимся в кристаллах вовсе не человеческих будто очей. Приглушенный, шелестящий будто чешуя голос наконец заставляет ее «отмереть», и заданный ею вопрос пробивает сердце словно бы ножом — такая подножка от родного человека заставляет голубые озера намокнуть выступающими слезами, на которые чуть ли не с жадностью смотрит священник, заставляя сжаться тело и душу в маленькие комочки, прятаться за спиной отца — та кажется много надежнее чем мамина теперь — и давить в себе эти рыдания, которые прорываются и прорываются сквозь все построенные ребенком баррикады. Он дрожит и тогда, когда змеиный голос приглашает мать пройти в комнату для исповеди, а папу и самого младшего Тсукими в другую, указывая им направление одной рукой — вторая покоится на спине молодой еще женщины, подталкивая ее к нужному помещению, пока та робко смотрит на чуть острые черты лица служителя, что добавляют ему сходства с лицами с икон, но пугая еще больше этим. Повесив нос, ребенок послушно шагает туда, куда сказано, туда, куда шагает родитель, не отпуская руки своего сына. Сколь странно бы это не звучало, но мальчишка боится за маму — может и предавшую его, но по прежнему такую родную и любимую, дорогую и обожаемую всем большим детским сердцем. Священник твердо ассоциируется с тем самым змеем-искусителем, о котором иногда на досуге заикалась мама и вещал сегодня все этот же самый зеленоволосый мужчина, до жути чуждый пониманию и мировоззрению ребенка.       Лишь через полчаса мама возвращается, с посветлевшим лицом, довольная и, кажется, даже счастливая. Тихо говоря отцу что-то про ежедневные молитвы и еженедельные посещения церкви она блаженно улыбается, обняв мальчишку после своей речи, произнесенной полушепотом, таким шелестящим, словно говорит это не она, а копия проповедника в женском теле, улыбающаяся сейчас все той же змеиной улыбочкой. Заметив беспокойство ребенка, женщина — не повернется сейчас язык назвать ее мамой — мягко и так по-родному обнимает его, что приходит даже легкое облегчение, но змеиные нотки, все чудящиеся в ее образе никуда не пропадают, заставляя ребенка подрагивать с легким испугом, тщательно скрывать настоящие эмоции и не выдавать интереса, терзающего изнутри. Словно ничего не было, возвращаясь к машине родители берут его за руки с двух сторон, как всегда было если они втроем выходили куда-то, к примеру на прогулку. Уже в автомобиле мальчишка словно видит, как они, ядовитые нотки змея, уходят куда-то внутрь, возвращая на место привычный образ, заставляя голос стать громче, а улыбку мягче, но змеиный малахит все еще сквозит в ее словах, и мальчик почти видит, как кристаллы глядят уже не через глаза мамы, а через речи и сердце ее. Родного человека словно бы подменили, ребенок с глазами цвета неба ничего не может поделать с подобным фактом, остается лишь надеяться на то, что когда-нибудь все придет в норму. Когда-нибудь они прекратят ездить сюда, прекратят видеть этого человека, чей навык убеждения заставляет поражаться и завидовать, чей образ слишком уж плотно врезался в память Шина, заставляя содрогаться от одного воспоминания о холодном синем пламени, пляшущем на самом острие чужого пронзающего взгляда. Никогда ребенок не размышлял о вере, но даже думай он об этом, вряд ли бы ему хоть раз пришло в голову то, что он будет искренне бояться человека, который должен нести свет, добро и любовь в этот мир. В своих строгих черных одеждах с включениями белого и отделкой под золото священник похож скорее на посланника смерти, прислужника дьявола и приверженца истинного хаоса, но никак не на божественного слугу, невинного и чистого. Святой отец и настоятель церкви выглядит для ребенка как страшный грешник, вот что действительно заставляет дрожать, только мальчишка не понимает этого в силу возраста, списывая на глупые страхи неизвестности, обиду от такого ужасного предательства и шок от внешнего вида чужого, чуждого человека, такого непривычного. И пока несчастный ребенок не верит своему внутреннему голосу, источник всех его нынешних страхов сидит в своей удивительно просторной келье в церкви — он не живет тут, но это место идеально проходит для отдыха между проповедями — пишет что-то в черной тонкой тетради, больше напоминающей книгу, улыбка становится чуть шире, а в глазах разгорается не то пламя, что тогда напугало мальчика, а намного более злобное, горячее и жадное — поглощающее остатки морали в голове того, кто должен нести эту мораль в мир. Руки чуть трясутся, когда записная книжка захлопывается, а мужчина идет к умывальнику — нельзя в таком виде выходить к тем, кто считает мужчину чуть ли не безгрешным идеалом. Ледяная вода остужает и мысли, так что никто и никогда не узнает о греховном пламени, что охватывает все нутро зеленоволосого. Такое пламя никогда не должно гореть в сердце священника, но не то что бы это останавливало того, правильнее сказать, что им владеет полное безразличие к правилам этого мира и привычка потакать себе, своим желаниям и прихотям.       Дома было не очень хорошо, мама, пусть и выглядевшая довольной, все еще иногда не могла скрыть сквозящее в ее действиях недовольство собственным сыном. Он старался не попадаться ей на глаза, впервые за долгое время проводя почти весь вечер в комнате на втором этаже, а не в гостиной или небольшом аналоге библиотеки, как это было раньше, до сегодняшнего дня. Он просто лежал на боку и смотрел в стену, ведь даже телефон в руки брать не хотелось, апатия навалилась на него огромным иссиня-черным комом, поглощая все желания, оставляя одну лишь пустую меланхолию и равнодушие, столь чуждые младшему Тсукими до этого момента. Раньше он мог грустить, и эта грусть, если бы его попросили нарисовать что он сейчас чувствует, могла бы быть изображена сознанием его как большая-большая синяя тучка, закрывающая все небо. Сейчас же, услышь он эту просьбу, пришлось бы очень долго думать, что же он чувствует в этот самый момент времени, и все равно понадобился бы лишь один карандаш, а лист к концу работы превратился бы в одно большое черное пятно, закрашенное максимально плотно — настолько, насколько мальчик умел, настолько, насколько это вообще было возможно с данным ему материалом. Еще одна молитва перед приемом пищи не развеяла все то, что крутилось в голове и сердце, а лишь сгустила носящиеся с бешеной скоростью грозовые облака опустошенности. Поскольку завтра было необходимо на учебу, спать его отправили пораньше, так что мама лично контролирует чтение еще одного «послания богу», поправляя ошибки в произношении непонятных по прочтению фраз и словно бы помогая, хотя ему и без этой помощи было просто замечательно. Перед тем, как выйти из комнаты уже лежащего в постели ребенка, она целует мальчика в лоб, плотно подтыкает одеяло и, улыбаясь, выключает свет, а он тут же переворачивается на другой бок и засыпает с тоской, острым гвоздем застрявшей где-то в груди.       В школе дела просто не ладятся, и хоть дети-ровесники не замечают каких-то особых изменений, учителя смотрят на это все дело с подозрением, ведь и без того не очень-то активный ребенок стал совсем уж вялым и апатичным, с безразличием смотря на все происходящее вокруг. Его по прежнему не особо трогают одноклассники, никто не проявляет нездорового интереса или чего-то иного, но в глазах мальчика словно бы потух один из ярких огоньков, а тот до сих пор не может свыкнуться с мыслью о том, что родители предали его, прямо заявляя абсолютно незнакомому человеку о том, что у него проблемы в школе, они много раз пытались их решить и боятся, что с ним может быть что-то не так, а от того обращаются к богу и священнослужителю. Он не понимает, почему те никогда не говорили ему, что школьные дела волнуют их, он бы ведь правда постарался бы наладить отношения и решить все проблемы! Однако они, видимо, никогда не принимали рассказы сына всерьез, хотя сами говорили о важности доверия и обсуждений, так что даже не попытались поговорить с ним. Мальчишка ощущает себя разбито после подобного предательства, именно из-за этого почти всю неделю ходит, повесив нос. Это замечают даже другие ребята, но не то что бы героя это волновало.       В бывшую раньше такой комфортной и приятной рутину жизни вклинился чертовски неприятный элемент, рушащий бывшую такой прекрасной повседневность. Теперь родители очень жестко настаивают на молитвах, еда меняется и становится куда менее привлекательной, хоть ингредиенты, вроде как, остаются прежними. Мама ругается даже если он совершает всего одну ошибку в молитвах — даже в той, что «на сон грядущий», так что даже языком, заплетающимся от усталости, приходится произносить все эти странно звучащие слова идеально. Все, что происходит с ним, кажется какой-то не очень хорошей и затянувшейся шуткой от любимых отца и мамы, но они так сильно ударились в религию, словно бы рассчитывали найти в ней спасение или ответы на все вопросы, что мучают их давно и не очень. Шин попросту не понимает, что они такого узнали, что же так изменило их взгляд на мир, что заставило так резко перевернуть весь жизненный уклад, шокируя этим даже собственного ребенка, о знакомых не удавалось узнать ничего — да и не то что бы мальчишку это очень волновало, скорее было чем-то второстепенным, ведь он так до конца не отошел от собственного удивления и осознания того, что его жизнь никогда не станет прежней, ничего не вернется «так как было». Теперь все изменения должны войти в привычку, постепенно они срастутся с той рутиной, что была до этого — в этом его убеждает новая девочка, к которой его приставили в качестве некоего «помощника в освоении», милая и добрая ученица по имени Канна. с которой он начал общаться и вроде даже подружился, однако Шину просто не хочется принимать то, что родители могут измениться хоть как-то и особенно в эту сторону, ведь отец становится теперь намного более строгим, а мама следит за большим, чем раньше и больше совсем не готовит какао, от чего становится в разы менее комфортно. Будь мальчик немного постарше, он бы точно начал шутить по этому поводу, однако сейчас обида настолько более искренняя и детская, настолько чистая, что смеяться над ней просто чертовски странно.       Недели идут одна за одной, постепенно ледяную зиму вытесняет более нежная весна, но дни, стянутые паутиной религии тянутся для ребенка словно месяцы. Ему не нравится ходить в церковь, родители явно видят это, но впервые на желания мальчика никто даже слушать не желает, не говоря уж о том, что бы потворствовать им. Он на проповедях уже даже церковь не осматривает, настолько привык к ее обстановке, а лишь смотрит куда-то в пол, дабы случайно вновь не пересечься глазами с тем пугающим священником, к которому родители так же ходят после каждой проповеди, теперь уже вдвоем, и лишь изредка кто-то один из них остается с мальчиком — развлечь или поговорить о боге, зависит от настроения, как кажется малышу. Однажды они наоборот, берут его с собой, а не отправляют к таким красивым служительницам, но почти наедине с пугающим мужчиной ему столь дискомфортно, что это замечают все, и разговор не удается, за что на него сердятся еще дня два, если не больше — просто в какой-то момент ребенок настолько привыкает к тяжелой атмосфере, царящей теперь в доме всегда, что даже не особо замечает всей этой сердитости и неприязни со стороны своих родителей — просто адаптировался уже. Теперь наказания чаще, чем похвала, бесполезно говорить о желаниях, ведь родители все равно делают лишь то, что считают истинно необходимым и лишь иногда, совсем-совсем редко, мать садится почитать ему не что-то из религиозных текстов, совсем смягчившись под просящим детским взглядом. Каждый такой момент он бережно хранит в памяти, стараясь отделить от вечеров воскресенья — тогда отец садится читать им с сидящей в соседнем кресле матерью Библию, в такие моменты маленький Тсукими изо всех сил старается не уснуть — иначе родители опять будут совсем игнорировать его завтра, а если он совершит еще какой-нибудь проступок, то и завтра, чего ребенку совсем не хочется, ведь тогда жить становится совсем сложно, ибо семья не скажет, что он ошибся где-то, а лишь будут давить обидными осуждающими взглядами. Страшными, такими неприятными со стороны мальчишки, настолько, что хочется плакать.       Когда на деревьях проклевываются первые листки, а птицы начинают активно петь свои громкие песни приходит один из тех праздников, на которые раньше ребенок смотрел с огромной радостью — пасха. Все эти игры, прятки яиц и лакомства, в больших количествах продающиеся в магазинах создавали атмосферу приятного радостного дня, в который многие балуют себя различными сладостями и тому подобным. Однако сейчас, когда он видел как урезают свои приемы пищи его родители, как они ограничивают во многом себя и его праздник стал нравиться ему намного меньше, он перестал быть для него чем-то простым и счастливым, просто из-за того, что он так жутко был связан с верой, с тем, что так сильно попортило ему жизнь.       В это «радостное воскресенье» они вновь идут в церковь, хотя для мальчика действительным праздником стала бы возможность остаться дома, так, лишь бы не видеть ни того здания, ни — Шин никогда не признался бы себе, что это и есть основная причина его нежелания идти в место служения Богу — пугающего зеленоволосого мужчины, что по прежнему до ужаса напоминал змея, хитрого, способного на удар со спины, жестокого и настолько незаметного со своим затаенным ядом. Тот же, словно видя и понимая страх, смешанный с нервозностью ребенка, все чаще будто специально надолго задерживал взгляд на нем, отслеживая белоснежными точками зрачков каждое перемещение, каждое малейшее шевеление чужого тела, дрожащего от этого взгляда, заставляя проводить стойкую связь между его обладателем и напуганным маленьким кроликом. Говорят, змеи очень любят съедать кроликов прямо-таки целиком, не оставляя ни единой косточки.       Что-то сегодня было совсем не так в том, как шла сегодняшняя проповедь. Нет, и без того понятно, что она будет праздничной, приуроченной к одному из главных церковных праздников всех католических церквей мира, однако что-то все равно было не так. Родители сидели как-то иначе, словно бы более сосредоточенно и напряженно, слушали слова священных писаний совсем не так внимательно как обычно, сконцентрировавшись больше на чем-то внутри себя, они будто ждали когда проповедь закончится — именно так обычно выглядел мальчик почти все время, как ходил сюда — и это внутреннее нетерпение, сквозящее в каждом чужом движении, казалось передалось и мальчику, что почти ерзал на своем месте, не понимая, что же все-таки не так, но все своим нутром чувствующему наличие какого-то «подвоха» во всем происходящем сейчас. Что-то намечается, и все, на что остается надеяться ребенку — это нечто безвредное, чего ему не стоит бояться.       Подозрения укрепляются, когда, дождавшись конца очереди из желающих поговорить со священником в этот знаменательный день, родители ведут на ставшую уже классической беседу с этим мужчиной и ребенка, несмотря на то, что тому явно неприятно от одной только мысли о возможности этого. Тот встречает их все той же хитрой полуулыбкой, что отпечаталась в сознании бедняги ребенка пугающе четко, словно бы он сам был фотоаппаратом, его память — фотопленкой, а остро-льдистое лицо со всеми своими деталями — главным объектом, что лучше всего отпечатался на каждом снимке. Вот и сейчас на этом лице, больше похожем на маску, настолько редко оно меняло свое выражение, застыло что-то среднее между самодовольством и равнодушием, балансируя на тонкой грани двух этих столь разных по происхождению эмоций. Он повел все семейство Тсукими не в комнату для исповедей, как было каждый раз до этого, а куда-то вниз по лестнице, в полуподвальные помещения. Младшего подобное неожиданное изменение напугало до чертиков, однако оба родителя были безмятежны, словно бы все шло по тщательно выверенному плану, они явно знали, к чему все это. Опять стало ужасно обидно — повторялась ситуация с самым первым походом в церковь, когда ему не рассказали вообще ничего, обнажив все недоверие, которого он так боялся. Вот и сейчас, кованая железная дверь, кажущаяся тяжелой даже на вид, совсем не внушает хороших мыслей, особенно когда именно около нее останавливаются родители, подталкивая тем не менее сына дальше. Произнесенные затем священником слова выбивают почву из-под ног, давая понять, что его вновь предали. Ведь действительно, кому понравится слышать о том, что его искренне считают одержимым и сейчас пройдет ритуал, во время которого семья ни в коем случае не должна заходить, иначе все может выйти из-под контроля. На подкосившихся ногах мальчик падает прямо перед огромным, отлитым из какого-то металла образом распятого Христа. Это тоже переиначивается именно в сторону служителя церкви, пока из голубых глаз крупными каплями бегут кристальные слезы страха и обиды. Хлопок тяжелой двери становится выстрелом гонки хрупкой детской психики и персонального ада.       Пока он остается во все том же положении, мужчина — спустя столь долгое время проведения каждого воскресного в этой церкви мальчик уже знает, что того зовут Соу Хиери, хотя многие почему-то обращаются к нему на «Мидори» — тихими шагами подходит все ближе, после однако проходя в какую-то малозаметную, прикрытую роскошным гобеленом дверь, находящуюся почти вплотную к тому самому распятию, около которого ребенок все еще стоял будто мешком по голове огретый. Мысли в голове носятся словно мошки вокруг лампы — осознания того, что его предали опять, того, что история вновь повторилась. И сейчас не беспокоит вечно замерзшего даже почти могильный холод, исходящий от полированного пола, холод, что охватывает все тело мерзенькой дрожью, заставляющей бежать по телу огромные табуны мурашек. Он оседает на собственные пятки, и повисшие безвольными тряпочками руки пальцами касаются все того же огромного источника холода, тут же почти немея и застывая в одном положении. Сознание, отказывающееся принимать произошедшее, бьется птицей, запертой в клетке, полные прозрачных слез глаза бегают по всему помещению, ища за что бы зацепиться взглядом, на чем сосредоточиться и помочь разуму успокоиться, однако в этом помещении не помогает ничего. К его лицу почти незаметно подходит этот человек, берясь своими цепкими худощавыми пальцами за подбородок и поднимая чужую голову так, что бы встретиться глазами с маленькими кристальными озерцами на чужой мордашке, и улыбаясь даже шире, чем до этого — плещущийся на самом дне страх кажется таким сладостно-привлекательным и липким, словно мед. Пока простой испуг меняется на полноценный ужас священнослужитель следит за малейшим шевелением мимических мышц, запоминая малейшее искажение черт — все это еще долго будет преследовать его в самых порочно-завлекающих снах, следуя призрачным видением.       Когда мужчина наконец отпускает чужой подбородок мальчишка понимает, что его мучитель переодет в нечто более простое, совсем не праздничное, а в другой руке у него небольшое подобие чемодана, однако блестящее словно самый настоящий металл — такой ящичек до этого мальчик видел лишь однажды, когда тайком подглядел у отца фильм про экзорцистов. Такой был именно у главного героя. Шина пробрала дрожь, лишь усиливавшаяся по мере того, как медленно, словно бы растягивая процесс, мужчина открывал его, не давая тем не менее возможности подглядеть внутрь. Большой крест, который отец Соу сжал в одной руке и толстая книга, обтянутая коричневой кожей, привычно устроившаяся в другой, не помешали тем не менее тому пройти к выходу и… опустить толстенный засов на двери, из-за чего даже почти неосязаемая надежда на побег перестала существовать, толкая на грань пропасти отчаяния. Только сейчас мальчик заметил тот самый огонь, которого не должно гореть в сторону ребенка — он понимал это смутно, но понимал — особенно со стороны служителя церкви, грязное пламя того, что люди постарше зовут похотью, вот только мальчишка ни слова этого, ни чувства не знал, понимая лишь подсознанием, что не так все должно происходить. Когда все атрибуты веры оказываются почему-то на скамейке, ребенок начинает медленно и понемногу отползать все дальше, почти повалившись на спину с пяток, будто и правда надеется уйти или хотя бы оттянуть то, что должно произойти дальше — а то, что произойдет что-то ужасное он уже не сомневается, слишком уж довольной выглядит нависающая над ним сейчас фигура. Чужая рука смыкается на голени, не давая как-то скрыться и дальше, после резко дергая на себя, протаскивая героя немного по ледяному камню, притягивая его к себе и почти подминая, пока слегка напоминающие мерзких длиннолапых пауков пальцы пробираются под одежду, ледяными подушечками касаются ребер и отвратительно раздевают.       Чемоданчик совсем рядом, а малыш понимает, что это вовсе не церковный обряд. Сразу после этого осознания тело обмякает, становясь в руках Хиери больше похожим на игрушку, а тот и рад, начиная лишь активнее проводить свои действия. Сейчас ребенок лежит полностью раздетый на собственной кофте прямо под крестом, раскинув руки почти в той же позе, что и распятый под ним. Тонкие, покрытые невероятно холодной смазкой пальцы касаются его там, где и подумать стыдно, от чего по телу словно проходит электрический разряд — столь сильно леденящее ощущение посылает дрожь по его телу, заставляя выгнуться, но не давая вернуться к прежнему положению — когда пусть и тонкий, но все же неприятно распирающий палец входит посредством давления к ощущениям добавляется еще и тянущая боль, заставляющая не прекращавшиеся ни на минуту слезы посыпаться обильным градом. Спустя почти десять минут однотипных движений второй палец, до этого момента все круживший рядом, так же протискивается внутрь, заставляя совсем худенькое тело сжаться от боли, ставшей более резкой, чем до этого. До этого Тсукими, конечно же, слышал о геях, но сейчас совсем не мог понять их — он не находил ничего приятного во всем процессе: ни в чувстве заполненности, ни в прикосновениях другого человека, ни в резких движениях. Почти каждое свое предложение мужчина сопровождает словами о том, что ребенок никому ничего и никогда не расскажет, сохранит происходящее в секрете — и примерно так позже происходит, когда он молчит и родителям, и учителям в школе. Однако сейчас он лишь лежит безвольной марионеткой на оборванных ниточках, поддаваясь каждому действию того, кто навис сейчас над ним, воплощая все свои скопившиеся за почти полгода мерзкие грязные фантазии. Уже спустя еще примерно десять минут мучитель, ради приличия на пару минут добавивший и третий палец, вовсе вынимает их из него, доставая презерватив из все того же чемоданчика — откуда там вообще все то, хотя это и не главное, что волнует лежащего сейчас. Намного более важной кажется чертовская боль внизу — боль от грубого проникновения, вгрызающаяся маленькими раскаленными щипцами в каждое нервное окончание. Маленький мальчик кричит, кричит почти до срыва голоса, но нет никого, кто бы помог ему в этом мрачном холодном зале, а снаружи его не услышат — Мидори сказал, что такие комнаты теперь, хоть и выглядят так же, как и раньше, полностью звукоизолированы, настолько совершенно, что можно проводить рок-концерты, и звук почти не будет беспокоить жителей соседних домов, так что может сделать голос мальчишки? Возможно, единственная причина, по которой мучитель не старается запретить ему кричать — явно видимое на чужом лице наслаждение каждой нотой, вырывающейся из чужого рта и даже желание навредить еще больше, уколоть намного сильнее — лишь бы тот продолжал кричать срывающимся голосом.       Тихие молитвы, которые шепчет этот человек даже в такие моменты, заставляют ребенка возненавидеть веру еще больше, все больше и больше с каждым толчком, пока всю нижнюю половину тела будто парализовало от уже ставшей острой боли. Слезы не текут — совсем их не осталось, глаза покраснели и опухли, все, что вырывается — тихий редкий скулеж, когда этот человек попадает совсем болезненно. Глаза над ним же, напротив, сияют чувством собственного превосходства и удовлетворением от проделанного для достижения цели. Поблекшее, опухшее от соленых капель лицо выглядит столь привлекательно, что священник не может удержаться от того, что бы начать покрывать его десятками мелких поцелуев. Шину хочется смыть все это, а еще лучше — содрать чертову кожу с каждого места, где его касались мягкие губы того, кто должен нести людям радость и добро. Под конец процесса из горла выходят лишь легкие хрипы, сорванный голос каждым звуком проезжается по горлу будто бы стеклом, оставляя все новую и новую невидимую рану на такой хрупкой слизистой. Голова болтается на шее совсем как чуть сдутый воздушный шар, один из тех, что любит бедняга — раньше родители почти каждую неделю покупали ему такой, до того, как пришли в это, оказывается вовсе не святое, место — после они начали звать подобное пустой тратой денег и игнорировать любые просьбы подобного характера от ребенка. Почему его последняя мысль перед тем, как отключится именно о шариках не может сказать и сам ребенок — потому что действительно теряет сознание ровно в тот момент как Хиери ускоряется, заканчивая свое грязное дело уже в бессознательное тельце.

Когда еще спустя полчаса зеленоволосый выносит малыша из комнаты полностью одетым, ослабшим и подрагивающим даже в таком состоянии, родители не задают ни единого вопроса. Они действительно ничего не слышали, вовсе не подозревая о том, что в действительности происходило за крепкой дверью из стали. А Шин не расскажет — он никогда больше не расскажет ни о чем, не подавая виду даже тогда, когда так больно. Ведь разве ему хоть кто-то, хоть один человек в этом городе поверит??? Нет, всем плевать на слова маленького мальчика, обвиняющего самого образцового жителя города. Ему остается лишь плакать ночами в подушку, надеясь, что мучителя накажет судьба. Не то что бы это было возможно.