Сила, чтобы спорить с небом

Тётя Юэнян сказала так: принеси подарки моей новой знакомой, она напишет тебе письмо. Она чиновница в отставке, у неё пенсия как весь наш доход за месяц, с её письмом тебя возьмут куда хочешь. Такой шанс не всем выпадает, а кому выпадает — тому боязно использовать. Суэр посчитала, что это весьма здраво, и за пару дней вышила чиновнице разными узорами кофту, юбку и сапожки с острыми носами. Если подумать, узоры из сливовых цветов и зябликов больше подошли бы молодой девушке, чем чиновнице в отставке, но ничего, такие подарки взамен на услуги всегда можно передарить нужным людям. Да и не было у Суэр ни лент подходящего цвета, ни тем более блестящих нитей: вместе с железными кораблями в Беловодье пришла нужда, и то, что год назад можно было купить в каждой лавке, теперь считалось непозволительной роскошью. Раньше можно было вышить, что пожелаешь, теперь же весь ее квартал ходит в белых цветах на зеленой ткани: зеленый краситель стоит дешевле всего. Вот и сейчас, почти все деньги до жалования отдала на лунные пряники, которые делаются из пяти видов орехов и двух — карамели. Но в таком деле лучше немного перестараться, чем приложить недостаточно усилий, да? Если бы у Суэр была хоть одна заколка, на которой не надо было бы чинить украшения каждую неделю, она бы и ее отдала, это вы не сомневайтесь. Но последнюю целую заколку из серебристого металла и речных жемчужин она отдала своей возлюбленной, Хонлин. И если бы можно было отмотать время назад, она бы сделала это еще раз. Само письмо получить было проще простого: пришла к чиновнице, раскланялась, подарки вручила, три чайника чая выпила, послушала про разлад в правящей семье, размышления о превосходстве старинного искусства над нынешним и наставления про непочтительную молодежь — и готово, письмо с печатью в узорном конверте, конверт в зеленом рукаве, возможности на кончиках пальцев. К этому письму Суэр добавила письменные разрешения от тетушки и от родителей, письма от постоянных покупателей в тетушкиной мастерской, пару вышитых лент-образцов, сложила их в пестрый узелок и пошла не куда-нибудь, а прямо к Лунному озеру. Да, в тот самый район, откуда два виверновых дворца видно, где улица Чиновников, где лебеди людей задирают. Перед дорогой она зашла на второй этаж поцеловать Хонлин, но та опять была в сумрачном настроении и не пожелала показывать лицо из-под своей траурной вуали. Суэр предпочла не трогать подругу лишний раз. — Я сегодня уродина, — проныла Хонлин. — Не смотри на меня. — Я так не думаю, — ответила Суэр. — А даже так, то что? Я буду любить тебя даже уродиной. Я иду во дворец, не знаю, когда ещё свидимся. Тетушка за тобой присмотрит, пока меня нет. Не хочешь посмотреть на меня? Хонлин не хотела, зашмыгала носом: — Я и с вуалью тебя вижу. Хорошо ты выглядишь, всем там понравишься… Не хочу, чтобы запомнила меня с распухшим носом и заплывшими глазами. Пиши мне письма. Пиши мне как там, во дворце… Суэр оставила ей пару паровых булочек — свежих, горячих, она их всегда покупала у уличного торговца на углу, потому что тетушка готовила один только суп. Оставила их рядом со смятой постелью и вышла. Чиновничья улица была далеко, а дворец правящей семьи — ещё дальше. Но Суэр шла быстро, ни на что не отвлекалась, и заранее знала, какие улицы закрыты на карантин, так что ещё до полудня уже была возле Лунного озера. На одном его берегу два дворца правящей семьи, Каменный и Бумажный, на другом — сад Цветка Закона, и с другой стороны этого сада нужно найти улицу Советников, найти малое представительство дворцовых дел и предложить свою работу. Звучит легко, но за долгий путь девушка растеряла половину уверенности. В своём тихом Вишневом квартале она привыкла, что люди одеты неярко, а стражи почти нет… здесь же такое чувство, что каждый наряд демонстрировал самые богатые краски и самые блестящие ткани. И стража в своих синих с золотом мундирах стояла у каждых ворот, ходили парами вдоль улиц, останавливали случайных прохожих с вопросами: куда направляетесь, из какой вы части города, не видели ли вы людей с признаками болезни на своем пути? Суэр казалось, она привлекает их взгляды своим излишне простеньким зелёным нарядом. Будто ждут, что она попытается что-то украсть, или начнет просить милостыню, и будет продавать шарлатанские зелья. Но она не собиралась, так что пускай подходят, спрашивают. Суэр расправила плечи и стала смотреть прямо перед собой. Она швея, это уважаемая профессия, достойная небожителей, и она идет предложить свои знания в сам дворец. И неважно, что про Вишневый квартал всякие страшные вещи рассказывают, она может им рассказать и хороших. Она повторяла эти мысли раз за разом, как скороговорку, все свои долгие блуждания: и когда искала представительство, и пока ждала, когда ее вызовут, и когда рассказывала неулыбчивой чиновнице свою простую историю: я швея, могу чинить одежду из тонких тканей и вышивать одно полотно в день. *** В последний час работы вышла женщина в золотистых одеждах и зачитала список тех, кто может стать слугами в этом месяце. Имя «Суэр, дочь швеи Су из восточной провинции Симень» было в середине: не лучше всех, но и не хуже. Ее взяли разноцветной слугой, через три месяца повысили до белой, а ещё через год дали желтые одежды. За все это время она была дома только два раза: из дворца в город выпускали только в особых случаях, а у Суэр особых случаев не было. Жалование записывали в счетную книгу, а на руки давали только пятую долю. За полгода в книге должно быть уже достаточно, чтобы лавку свою открыть… интересно, сможет ли Суэр унести эти деньги из монетного дома в свой дом? Опасно ходить с большими деньгами… Но даже и те деньги, которые на руках, тратить было некуда. Кормили на кухне, одежду давали готовую, спали по двое в комнатках в каменном дворце — оказалось, никто из правящей семьи там и не жил толком, и на первых этажах размещали комнаты слуг, на более высоких — склады, подсобные помещения и мастерские. Суэр день за днём вышивала золотых виверн на синих мундирах стражи, подгоняла эти мундиры по размеру, зашивала дыры и укрепляла швы. Она была младшей швеей, и кроме одежды чинила сумки, фуражки, пояса, а то и ножны. Это было не так интересно, как у тети в мастерской, ведь никакой самодеятельности тут не дозволялось. Но бывали и более интересные задачи — иногда приносили в починку костюмы из театра — не дворцового, тот уже давно не используется, — городского, но он все равно был под покровительством правящей семьи. А говорят, золотистые швеи уже не вышивают и не чинят — они придумывают новые одежды для стражи и театра, а то и для дворцовых чиновников, и даже, может быть, для виверн… Виверн, к слову, удавалось увидеть часто. Чаще всего, конечно, второго молодого господина Самсона, ведь это он начальник городской стражи, и всегда находится где-то рядом с тренировочной площадкой или у дворцовых стен. Он носил такой же синий мундир, как и все стражники, и Суэр нравилось думать, что возможно, золотых виверн на его груди вышивала именно она. Суэр нравилась ее жизнь. События текли спокойно и предсказуемо — рассвет, бежать в столовую, слушать речь старшей из золотистых слуг, есть утренние булочки пока она раздает указания или читает нравоучительные тексты. Потом швейная мастерская, где кроме работы все пьют чай и обсуждают сплетни, потом суп на обед, потом бежать в мастерскую починки, где пьют отвар из ягод и лузгают тыквенные семечки, потому что старшая из мастерской починки больна и ей чай нельзя. Вечером сходить в гусятню, сразиться с почтовым гусем, отправить письма домой, тетушке и Хонлин, снова найти гуся, прочитать письма из города, вернуться в свою комнатку, написать новые письма, идти спать до рассвета.