Мой любимый якудза

С каких же пор постоянное оглядывание вошло у него в привычку? А еще — непрекращающаяся дума о том, будто он уже сам не понимает, что делает. И действительно, так и есть. Кто в здравом уме променяет нормальную жизнь на роман с бандитом, промышляющим рэкетом и убийствами? Ответ — Санзу Харучие, гопник, тоже чуть-чуть вымогатель, членовредитель и вообще далеко не ангел, чтобы судить о таких вещах и оценивать их как отрицательные явления. Ну, стреляет в людей, ну, на «ты» со всей токийской мафией — какая разница, если с ним он добр и трепетен. Хоть один плюс в том, чтобы быть маргиналом: границы морали тоже размываются до противной нечеткости. С Хайтани Раном он познакомился случайно, и случилось это прямо как в дурацких киношках с преступниками и полицейскими гонками. Майки, тогдашний бойфренд Санзу и по совместительству лидер Токийской свастики, задолжал Бонтену денег. Харучие понятия не имел, как родилось подобное сотрудничество и когда его ненаглядный успел пожаться за руки с мафиози, но зато быстро понял, кто будет рычагом давления. Потому что когда к твоему затылку прижимается ствол, и тебя тащат в дорогущую иномарку с тонированными стеклами, все разом становится на свои места. Ну а потом — все по классическим любовным романам. То есть — по смеси стокгольмского и лимского синдромов: разговоры, признание, что пистолет незаряженный. Разговоры, цветы, рестораны, признания, горячий секс. Майки, кстати говоря, пошел боком, потому что если Санзу и мразь, то точно не настолько, чтобы лгать в подобных вещах и изменять. А ложь могла быть в том, что ему совсем не приглянулся молодой якудза и его ухаживания. Отношения с Манджиро на тот момент успели изжить себя, так что Харучиё с почти что чистой совестью ушел. Вернее — позволил увести себя, пусть и совершенно не понимая, что же один из начальников Бонтена нашел в нем, обычном студенте-второкурснике с необычной жизнью. С Раном было легко и просто, почти что гладко и размеренно (если жизнь с бандитом может быть «гладкой и размеренной»). С ним было приятно и как-то спокойно. С ним встречался Акаши Харучиё, а не Санзу. Хулигану слишком не хватало человека, с которым можно быть не Санзу. С Раном было сыто и достаточно, с ним будто сбывались все мечты. И именно поэтому сегодня он идет домой, чтобы наконец закончить все это. Разорвать отношения. Вот подъезд одного из домов дорогущего жилого комплекса, где цены квартир начинаются от почки Акаши и заканчиваются сетчаткой глаза. Он, неработающий, из простой семьи, жил в одной из таких и совершенно не хотел знать, во сколько она обошлась Хайтани. Вот у этого самого козырька они вчера болтали с Майки, когда тот подкараулил его на улице. Отношения у них всегда были сложными даже в те моменты, когда казалось, что все легко. Друзья детства, начавшие встречаться… хуже истории не настрочить. Но тем не менее случилось же как-то: с цветочков, бабочек в животе, трепета при встрече… Прямо как и было потом, но уже с совершенно другим человеком. Сано был непредсказуемым, его перепады настроения не на шутку пугали, и под конец Харучиё уже не понимал, чего боится больше: Майки или за Майки. И еще эта его помешанность на банде, пацанская честь и пацанская совесть. Не то чтобы Санзу был против, но все же хотел быть для него важнее и занимать пунктик повыше в перечне приоритетов. И порой не думать, что их отношения нужны лишь ему. Детская невинная влюбленность, плавно переросшая в подростковую, рассеялась. Просто они оба повзрослели, просто Санзу перестал идеализировать и снял очки своего любимого цвета, а это всегда неприятно. Вчера у дома они болтали, курили. Майки уверял, что исправился. Доказывал, что изменился после курса психотерапии и нарколога. Да, после разрыва он пустился — как рассказывали Харучиё — во все тяжкие, будто был рад этому. Это же Санзу не позволял ему терять голову. И потом самостоятельно, а уже не для кого-то, прошел лечение. Вот уж кому разрыв на пользу пошел… Харучиё был даже рад, что хоть что-то хорошее сделал для этого человека, пусть этим «хорошим» и был его уход. Но вот говорить об этом, а тем более с ним, был ой как не рад. Отчего-то почувствовал себя тварью. Свалил ведь к богатенькому, даже не дал Манджиро шанс на исправление и реабилитацию. Справедливости, так сказать, ради стоит заметить, что счастье в новых отношениях он нашел лишь временное. Не то чтобы он был не рад перекинуться парой слов. Майки показался ему совсем другим, более взрослым, собранным и… нормальным. Но так не хотелось теребить совесть, успевшую успокоиться за эти полгода, когда уже узнал вкус стабильности в этом смысле. Кажется, видеть Майки в адеквате ему было труднее, чем в очередном приступе агрессии. И поэтому он спешил сбежать. Но так просто от недавнего прошлого не уйдёшь. Майки говорил, что у него все хорошо, что он встал на ноги. Харучиё, знающий его от и до, видел: он злится, возможно, еще обижается, и даже не совсем трезв. Спрашивал, как дела, как у него все сложилось. Харучиё отвечал, что все прекрасно, и рассказывал несуществующее счастье. Просто стыдно было признаться, что так просто проебал многолетнюю дружбу-любовь на вот это вот. Ирония или нет, но именно тот нежеланный разговор, быстро сведенный к односмысленному мычанию и агаканью, помог ему, подтолкнул в нужное русло. Вот их квартира на пятом этаже, вот обувь Рана, вот сам Ран. Удивительно. Все бандиты любят обычно зарабатываться допоздна. Сидит и ждет его ужинать. Удивительно. Хайтани, собравшийся есть дома… это нонсенс. Если бы еда еще оказалась не ресторанной, Санзу бы точно ущипнул себя. Харучиё моет руки, как всегда, целует Рана в знак приветствия. Это одно из правил, установленных им. Не то чтобы здесь играет роль принуждение. Поначалу Санзу нравилось, потом вошло в нерушимую привычку, основание которой, казалось бы, оба успели забыть. И садится с ним за стол, с большим энтузиазмом принявшись за содержимое графина, чтобы смочить горло перед трудным разговором и наконец проглотить стоящий со вчерашнего вечера горький ком. С Раном они начинают говорить одновременно, но Харучиё решает уступить. После его заявления разговор точно потечет в извилистое русло. — У меня для тебя подарок. — в продолжение той жалкой пары минут, что они промолчали, Акаши все чувствовал на себе его внимательный взгляд, видел его игривую улыбку, даже не поднимая головы. Напряжение, но такое привычное. — Поздравляю с выбыванием из твоей жизни одного уебка. — О чем это ты? — Харучиё решает не юлить и не играть в дурачка. Потому что разговор предстоит серьёзный. И потому что за душу кусает неприятное предчувствие. Ран не отвечает какое-то время. С задумчивым видом нарезает свой стейк, облизывает нож — еще недавно такое зрелище казалось хулигану чертовски сексуальным. — Я избавил тебя от Майки. Слова так и повисают в воздухе. На их осознание уходит около минуты и примерно три глотка вина. Рука сама потянулась от стакана с приторным соком к бокалу. Санзу первый прерывает тишину своим хохотком, утонувшим в кулаке. — Шутишь! — выдает юноша, всеми фибрами души чувствуя: нет. Ран, конечно, бывает в юморном настроении, но вот такими словами не разбрасывается — это будто вето для якудза. — В каком смысле «избавил»? — В том самом, — спокойно так выдает, отпивает из бокала и все глядит на него внимательно, пристально, будто ожидая чего-то. Улыбка, как и внезапный прилив глупой веселости, быстро тает, осознание накатывает с головой, взгляд озадачено стекленеет по мере того, как дрожащая рука, держащая вилку, все сильнее опускается к столу. — Видел вас вчера у дома. Этот урод подкараулил тебя, да? Вы разговаривали, и он не пускал тебя в подъезд. Харучие тяжело сглатывает, чтобы в словах было хоть что-то, кроме ваты. — И вместо того, чтобы спуститься и помочь мне, ты выждал и… «избавил» с опозданием? Хайтани кивнул. Санзу не смог правильнее сформулировать. Он хоть и гопник, но есть огромная разница, между тем, чтобы избить кого-то, и тем, чтобы прикончить. Пуля легко разделается с тем, кого в рукопашку не одолеть, даже напрягаться не надо. Харучие не желал такого для Майки. Да, они не ладили в последнее время. Да, их отношения были довольно токсичными, но и он сам явно не образец идеального бойфренда. Да, они нехорошо расстались, но по его инициативе. Да, все было более чем плохо, но ведь даже между этим было и что-то хорошее — все же друзья детства, все друг о друге знали. Харучие совсем не хотелось думать, что именно это и стало причиной разлада. Санзу был рад, что у него были эти отношения и такой друг, был благодарен Майки за полученный опыт и отлично проведенное время. Только вот теперь тот и пострадал именно за проведенное время. И именно в тот момент, когда все пошло на лад. Санзу сто раз мысленно отругал его за визит без предупреждения, но вот понятия не имел, что Ран знает об этом. Он ведь и словом не обмолвился… Хулиган физически ощущает, как в теле все застывает, как мысли замыкаются в странный круг, отчего-то полный Майки: его голос, лицо, смех, прикосновения, последняя встреча. Подсознание отказывается принимать и усваивать новую информацию, все плавно обтекает область понимания. Но даже среди этой заторможенности Харучие чувствует, как вспыхивает злость. Хорошо, что не вина. В том, что его парень — якудза с убийственными наклонностями, он, конечно, виноват, но ствол, по крайней мере, не держал. Злость на то, что Хайтани снова творит все, что вздумается, без его ведома. — Знаешь, я как раз на эту тему и хотел поговорить, — вполголоса начинает юноша, кое-как переварив ситуацию. — Хотел сказать, что нам нужно расстаться, потому что ты меня никогда не слушаешь и своевольничаешь постоянно. Но теперь я просто ограничусь одной новостью: я ухожу. И вот Санзу подрывается из-за стола и бежит в спальню, выволакивает из-под кровати свой чемодан и без разбора выбрасывает из шкафа вещи — и свои, и Рана в одной охапке. Да сколько это еще будет продолжаться?! Мысль о том, что Майки мертв, все еще не конденсировалась. Ее место еще занимает злость, пока парень хаотично запихивает тряпки в сумку. Вот так и выглядят в основном их отношения — Хайтани решает, а у него не то что нет голоса, нет даже права узнавать обо всем вовремя. Ран всегда говорил, что Харучие — его нежный, хрупкий мальчик, что о нем нужно заботиться и лелеять. Акаши польстился, стал ловить его слова, бежать по ним, как по хлебным крошкам из сказки, пока не оказался в золотой клетке. Просто он слишком хотел побыть именно Акаши, а не Санзу. Ран всегда убеждал, что он заслуживает лучшего. Убедил бросить банду, убедил переехать, уйти с подработки, разнежил и одомашнил. Сладким словом приучил к ласке, доброте, к приятностям всяким. Дарил подарки. Харучие ненароком касается серег, золотых, с маленькими капельками настоящего изумруда, — их тоже купил Хайтани на годовщину. Юноша ловко управляется с застежками и бросает ему под ноги. Ран даже взгляд не опускает, только скрещивает на груди руки, опирается об косяк и чуть кривит губы. И хулиган знает, что это значит. Он недоволен. — Этот ублюдок и пальцем не пошевелил, когда я похитил тебя, а ты теперь так на его смерть реагируешь. Да дело же, мать его, не в этом! Просто Санзу не хочет быть причиной чьей-то глупой гибели. Нежеланное слово хлестко ударяет по слуху, но не так сильно, как крепкая рука, рывком хватающая за запястье. Так их отношения тоже выглядят — Ран ведет, Ран лучше понимает, что им нужно, а глупый маленький Харучие в роли ведомого. Порой казалось, Хайтани все о нем знает. В начале отношений угадывание вкусов и предпочтений радовало, но вот затем стало напрягать, а то и пугать, а ощущение, будто он постоянно на мушке, не отпускало. Порой казалось, Хайтани все может. Стоит Харучие заикнуться, будто он что-то хочет, как он это получает — никакого азарта, никакого ожидания. Стоит Харучие повздорить с кем-то из бывшей банды или университета, как этот несчастный оказывается на следующий день в больничке. Постоянный контроль и излишняя опека выбивали из колеи, и Санзу не молчал. Как и о том, что его напрягает долгое отсутствие Рана и игнорирование звонков, напрягают его тусовки, его излишне близкие знакомые, совместные выходы в свет, где хулиган чувствует себя максимально неловко, сексуальные эксперименты с местами в его клубах (Харучие, конечно, никому целибат не обещал, но все же предпочитает экспериментировать в пределах квартиры), задаривание всякими золотыми безделушками, которыми он уже может обвешаться, как новогодняя елка. Вот только Ран либо притворялся великим глухим, либо упорно не замечал жалоб партнера, либо просто-напросто забивал на их существование. С этим нужно кончать. Сколько еще можно терпеть? — Никуда ты не пойдешь. — хватка становится сильнее, а Санзу только лишь замирает, прекрасно понимания, что демонстрировать Хайтани свои способности драться себе же дороже будет, и отводит взгляд. И что он его так просто не отпустит — «никому не отдаст свое сокровище», как любит поговаривать сам якудза. Ран глядит строго, цепко, хищно, но все же, вздохнув, отпускает его руку, когда тот успокаивается. — Я сделал так, как посчитал нужным. Для твоего же блага, глупыш. Забудь уже об этом человеке. Ну вот. Снова игнорируется сама суть слов Харучие. — Ладно, — совсем тихо выдает юноша после недолгого молчания. — Только скажи, Ран, у тебя же не будет проблем из-за него? Ты сделал это в безлюдном месте? — Конечно, — непринужденно утверждает Хайтани, покровительственно гладит по затылку, плечам, успокаивает. — Я хочу съездить туда, посмотреть. Прямо сейчас. Это Харучие проговаривает уже твердо, уверенно, без былой растерянности и дрожи рук. Ран щурится, долго вглядывается в его лицо, крепко придерживая за подбородок, будто анализируя, читая мысли. И улыбается, коротко целует в лоб, как обычно делает после ссоры. Прощает очередную глупую выходку. — Хорошо. — и исчезает в дверях, шуршит в коридоре пиджаком. И Санзу идет за ним следом, набросив на плечи рубашку, которая ему велика на пару размеров. И запрятав за ремень брюк ствол, найденный в шкафу. Заначки своего бандита он знает отлично.