Перекись

      Четыре затхлые стены, облепленные старыми обоями, освещает лишь настольная лампа, воткнутая, в такой же старый удлинитель, возле стола. Общежитие старое, словно его строили ещё наши пра-прадеды, а может, так оно и есть, никто уже не помнит, как оно появилось на этом месте. Наверное, оно пробилось громадной крышей из земли, словно шляпки грибов, после дождя.       Окно открыто настежь, и ветер всë чаще направлял в прохладную комнату моросящий и противный дождь: от него возле подоконника уже успела скопиться небольшая лужа.       Вечер приближался к властной и холодной ночи сентября, унося с собой последние минуты до полночи. В это время, хоть и позднее, в общежитии все равно жизнь течёт своим ходом: кто включает музыку, наплевав на мнение соседних жильцов, а кто просто бездумно, так бездумно и гадко «поддавался утехам» не стесняясь даже своих ангелов на плечах. Интересно, а были ли они у них вообще?       Вечер приближался к ночи, а Олежа всë ещё не спал. Не потому, что ему нужно снова повторять темы, которые и так он отлично знает. Не потому, что обещал какому-то раздолбаю помочь с работой, имя которого вертелось на языке от «Виктора» до «Святослава», но никак не приходило на ум. Нет, совершенно нет. У Олежи как всегда надоедливая бессонница, громкий стук неспокойного сердца и желание прижать ноги к груди и тихо переживать — Антон сегодня задерживается.       Обычно он приезжает в воскресенье, ближе к восьми, и уже через десять минут можно было услышать в коридоре его громкое: «Олежа, хризантем не было, я снова взял розы». Так было всегда: каждую неделю в вечер воскресенья у Олежи в кружке стояли две розочки.       В глупую примету, что чётное количество цветов подают лишь покойникам Антон попросту не верил. Всегда говорил, что чётное количество роз смотрится гораздо лучше, чем нечётное.       А в чëм-то он был прав.       Это было мило, забавно, хоть у Олежи была какая-то внутренняя агрессия в сторону этих растений, правда, не известно откуда появившаяся. Наверное, потому что Антон всегда покупал самые колючие из самых колючих, об ствол которых Олег все чаще кололся.       Но сейчас уже без десяти двенадцать, а в коридоре всë никак не звучал мотив его любимых и старых русских песен, которые Олежа слышал через его наушники буквально каждый раз, когда Антон решал не будить остальных, кто всë же ложился спать. Сейчас моросящий сентябрь, а за плечами ушедшие теплые деньки августа, которые так не хотелось отдавать в руки реальности, менять их на холодные и длинные ночи.       За окном не слышно никаких намеков на рычание автомобиля, или закрывающуюся водительскую дверь — Антон всегда как-то по-изящному хлопал ей. Настоящее мастерство. Лишь ветер, далекие отгласы людей из других комнат и запах дождя, который люди по ошибке принимают за запах "озона". Олежа разваливался на кровати, забитой в дальнем углу комнаты, а все попытки сосчитать овец, чтобы не переживать об отсутствии визита Антона с крахом разломались пополам уже на тысячном четвероногом — дверь с грохотом распахнулась, ударяясь о стенку.       В полу-мраке было бы тяжело различить, что у Антона фингал под глазом, а все лицо из-за ссадин и запекшейся крови походило на сжатую железную банку. В темноте вообще очень тяжело отличить, где была кровь, а где обычная помада, спрятанная среди этой кучи ужасных ран, и что сил у него почти нет. На лице прилипла нечитаемая эмоция, когда он хромая ступает грязными ботинками на новый коврик и опирается больным плечом о дверной косяк. В темноте было бы ужасно сложно, но Олежа подбегает к долгожданному постояльцу в его скромной комнатушке.       Антон видит, как у Олежи в одно мгновение меняется улыбка на испуг, а тревожный взгляд формулирует сотни вопросов, оглядывающий его с ног до головы. Антон видит это, и правда, правда старается улыбнуться, но выходит так натянуто и коряво, что желание пропасть под землю засело в груди. Его тяжелая рука вытягивает вперёд сжатые в ладони три розочки, одна из которых была смята у верхушки, а осипший голос произносит: — Я тебе купил... — Придурок! — Олежа выхватывает из его тяжёлой ладони колючие стебли и отбрасывает в сторону. Бросается на его широкие плечи почти сразу же, как тот начинает говорить, сжимая напряжённую шею в своих руках — Кто тебя побил? А если бы они тебя ограбили, или еще хуже! А если бы тебя... тебя... тебя!       Слова все кружились и вертелись вокруг разбитого лица Антона, а если быть точнее, Дипломатора, который не успел снять с себя лишнюю одежду и как всегда получил «в щи» за то, что открывает людям глаза на их беспомощность. Не успел подумать, говорнул лишнего, перешëл на личность, и вот уже здоровый нахал летит сносить тебе башку. Ну зачем они с ним так, зачем? — А если бы тебя затоптали? А если бы увидели кто ты? Узнали в лицо? Или убили? — заканчивает весь список опасных действий Олежа, ожидая когда ему объяснят хоть что-нибудь, но этого не последовало. Антон молча стоял и слушал.       Олежа решает не страдать фигней — отстраняется от грудной клетки, в которой быстро тарабанило звонкое сердце, и утягивает пострадавшего от очередной драки Антона вглубь комнаты, прикрыв за ним дверь ногой. В тонких руках он весь совсем обмяк и ослаб, казалось, что один чих — и вся эта конструкция «Дженга» где Олежа чуть не ломает свой позвоночник, пытаясь его удержать, рухнет на пол. К счастью, ноги Антона, хоть и подкашиваются, но держат его над землей ещё пару мгновений, до тех пор, пока Олег не заваливает его на свою кровать.       Антон упал лицом вниз, слегка ушибив и так немало повидавший нос, из-за чего, конечно, сдавленно прошипел. Хотя покрывало сразу же проглотило все посторонние звуки. Да, Антон точно знает, что если он пролежит лицом вниз ещё минуты две, то на месте, где развалилась его набитая физиономия будет нехилое красное пятно. Именно поэтому промычав сквозь плотно сжатые в ниточку губы, он вертит головой в поиске более удобной и правильной позы. Чужой труд и порядок он уважает и ценит, особенно, если это касалось Олежи. Так он и лежит: весь мятый такой, совсем не романтичный, неспособный даже сам себя сдвинуть с места. Дьявольски хотелось закрыть глаза и лежать, лежать до самого утра.       Плащ весь намок и испачкался, кажется, даже возле кармана порвался, но Олегу, который, как понятно, любил порядок, не помешало это испачкать свои ладони и стянуть с него мокрую верхнюю одежду и грязные сапоги, на полу от которых остались какие-никакие, но следы. Всë это время Олежа держит его крепко-крепко, даже не даёт завалиться на бок, а после спихивая на пол подушку, укладывает его голову себе на колени.       Волосы у него спутанные, сырые, но это совсем не мешает ему разгладить их за уши, открывая освещению лампы лицо пострадавшего.       Вблизи все казалось ещё хуже: губа разбита в нескольких местах, щека вся "смялась" и посинела. Наверное, основной удар прошелся по ней. Неглубокие, но всë же, царапины, и яркий синяк под левым глазом, который впитывал в себя размазанный слой губной помады. А ведь всë равно не спрятал его. — Как же ты так, Антош? — он невесомо проходится двумя пальцами над чужим лицом, очерчивая контуры синяков — Не молчи, пожалуйста. — Споткнулся, — неудачно шутит второй сжав зубы, когда Олежа касается его опухшего глаза. Очень больно, наверное. — Хочешь в полицию заявление на них напишем? Хоть какое. Хоть на покушение на убийство, хоть на порчу имущества... — Бумерангом этому придурку вернётся, — улыбается Антон, прикрывая усталые глаза — Бог его накажет. — Это он тебе один в две руки лицо разукрасил? — вздрогнул Олежа, выделяя из общего предложения несколько слов. Ох, представить страшно на какого бугая тот напоролся — На тебе живого места нет! — Заждался меня, Олеж?       Антон пытался уйти от ответа. Знал же, что подробности бойни он рассказывать не собирался и даже не думал, а оставлять эту тему так резко нельзя, Олег расстроится и не будет больше гулять с ним по дворам, рассказывать повседневные истории под их любимой яблоней и обнимать так, что оба сердца становятся единым целым. Как минимум ближайшую неделю точно. — Не бери в голову, — Олежа тоже знал, что рассказывать он совсем не думал, но давить на него сейчас было бесполезно — Тебе бы раны обработать... Я сейчас.       Олежа пытается как можно мягче приподнять макушку Антона с коленей, укладывая на жёсткий матрац, а сам же тянется к самым высоким полкам в поисках разных баночек с йодом и зеленкой, которая стояла здесь со времён распада Советского Союза. А еще хорошо было бы найти хоть какую-нибудь мицелярку.       Ни того, ни другого Олежа, увы, не находит. В руках у него лишь купленная когда-то давно бутылка с перекисью, а на горизонте наметились три ватных диска, которые пытались спрятаться в разорванной пачке "Ля Фреш". Олег не щадит всех трëх: вытаскивает их, из их домика, и сжимает между пальцев, пытаясь зубами открыть крепко застрявшую бутылочку. Та, не выдержав такой манипуляции, поддалась и с щелчком открылась, брызгая парой капель в сторону занавески.       Все три диска, которые с щедростью пропитались найденным богатством, прислоняются к щеке, пытаясь нежными и аккуратными движениями оттереть следы с лица. Антон держит в себе остаток мужества, который не успел спрятаться на обеденный перерыв вглубь организма. Он, как самый настоящий борец, терпит невыносимую перекись, которая с шипящим отгласом стирает с лица земли его следы крови из открытых ран. И так много вытекло, так и тут забирают! Все ранки успели вспенится, а синяку под глазом хоть бы хны, даже и не думал пропадать.       Хоть Олежа с самого начала был не уверен, что оттерёт помаду, но попробовать стоило. И, конечно, у него не получилось этого сделать. Потом придется поискать где-то влажные салфетки, но это потом, сейчас главное было убедить второго не уничтожать бутылочку после всей процедуры. — Антош, терпи, я с утра тебе чай заварю, — он попутно поглаживает большим пальцем его бровь — Ромашковый.       А тот и так терпит. Держит себя в руках, чтобы казаться сильным мужчиной, с таким же сильным боевым духом. Но дураку тут понятно, что его лицо давно похоже на размякшую в кружке печеньку. Весь напрягся и дрожит, что видно по кадыку. Олежа видит как ему тяжело, как ему больно даже от того, что на него просто смотрят, а тут никакой помощи. Дипломаторы не плачут над ерундой. — Подуть? — Олежа с волнением смотрит в его слезящиеся глаза. — Подуй, — сразу же раздаётся сиплый голос с его коленей. Словно ждал этого вопроса всю жизнь.       Вечер полностью растворяется в полночи, а мерзкий моросящий дождик все никак не перестает наполнять подоконник водой. Олежа прячет свои пальцы в успевших просохнуть об его штанины волосах, прислоняя лицо чуть ли ни нос к носу, чтобы уделить внимание каждой царапинке. Усталость Антона вытесняется побуждением уткнуться в чужие губы, забывая про всë, что произошло сегодня за день. Про одинокие цветы на полу, которые точно засохнут к завтрашнему утру он забывает тоже. Какие капризные растения! А ещë и очень колючие...