гнездо

***

Они впервые выбираются к океану только через пару недель после смерти Вальца и разрушения возможно последней станции ВГМ. Сложно было собраться раньше, ведь раны, оставленные Эйденом на Хаконе, всё не планировали заживать. И сам брюнет отказывался до последнего уходить. Ему было важно проконтролировать работу ночных бегунов перед «отпуском». Лоан отбрыкивалась, отмахивалась, но после пары-тройки уговоров сдалась. Может, конечно, мотиватором послужила бутылка пива и не такой душный разговор о прошлом. Никто не знает, а если в курсе, то не расскажет. Фрэнк в том числе. Ему так вообще по большей части было всё равно, кто займётся возрождением, хотя он делал самый заинтересованный вид. Смерть друзей и бывших сокомандников его всё ещё не отпускала. Даже после почти полного перехода через границу смерти и жизни Фрэнк не бросил пить. Разве что урезал, не без помощи окружающих, объем и количество бутылок. Запах дешёвого алкоголя в огромном количестве Эйден не любил и отфыркивался во всех смыслах от таких встреч. Никому по большей части не было обидно, потому что даже в глазах Лоан сквозило равнодушие. Девушка поняла, что ей уже больше ничего не светит, и «потенциальный парень» выбрал вместо неё её бывшего. Хакон суетился больше нужного и почти перед самым походом вырубился на несколько часов. Прилёг подремать, а по итогу не смог открыть глаза. Главное, что усталость как рукой сняло и настроение появилось. Парень же воспользовался моментом и пригрелся рядом, понимая, что они не скоро смогут поспать на нормальной постели. Парочка добиралась до большой воды относительно долго. Каких-то три дня пешей ходьбы и иногда бега от случайных заражённых. Маттиас прихватил в дополнение к своим вещам ещё и кучу ингаляторов и даже уф-грибы. За это он получил смачный засос на шею и долгий нежный поцелуй перед выходом. Эйден умеет быть по-настоящему ласковым, когда сам этого захочет. Его вообще ни к чему принуждать не стоит. Если будет хороший настрой, то он и без подсказок что-нибудь сделает или поблагодарит совершенно искренне. Иногда парень вёл себя как добрый и наивный щенок или кот. Не хватало только драных ушей и пушистого хвоста. Временное убежище искать долго не пришлось. Заброшенный крепкий дом заманивал к себе, и, совершенно не смущаясь, Хакон залез через окно внутрь. Пилигрим же закатил глаза и вошёл через входную дверь. А ведь старший даже не подумал проверить замки. Видимо, скучал по городу. Он ведь уже очень давно не выбирался оттуда даже на пару ночей. Постель было первое, что обустраивалось. Эйден был закошмарен плохими снами и сразу полез под одеяло, игнорируя ворчание бегуна. Тот просился осмотреть вместе с ним окрестности, но наткнулся на непробиваемую преграду из усталости и упрямства. Ну вот, кто начинает бухтеть о том, что подушка слишком твёрдая, а одеяло слишком лёгкое? Маттиас кусает парня за торчащую голую лодыжку и чуть не получает ей же в нос. Нечего лезть к недовольным жизнью… Пришлось прилечь рядом и зарыться с головой в любовь. Пошурхать отросшие волосы на макушке, чмокнуть ласково в морщины на лбу и ткнуть пальцем в ямочку на щеке. Эйден умеет улыбаться и сейчас он всё же дарит миру свою скромную улыбку во все тридцать два зуба. Хотя были подозрения, что там есть ещё один ряд.       — Малыш, я заслужил прощение и возможность осмотреть наши владения?       — Думаю мне хватит часа, чтобы прийти в себя. Эйден тихо урчит и в отместку прикусывает чужую мочку уха. Хакона пробирает дрожь, что спускается сразу ниже и ниже. Вот только самый желанный объект в радиусе километра уже задремал под боком. Пришлось обнять сонное чудо и тихо шептать какую-то первую пришедшую на ум сказку на французском. Не было понятно проняло ли мелкого, но то что тот зарылся носом в ключичную впадинку это уже был приятный бонус. Что удивительно, но ровно через час одно сонное лохматое чудище покинуло кровать. Бегун посмеивался над ним, за что снова получил. И пришлось ему растворяться в песке и зарываться в него уже голыми стопами. Эйден же выходит следом, подставляет лицо к морскому бризу и прикрывает веки. Ему нравится слышать и чувствовать природу, хотя привычнее всё же было находиться где-то внутри цивилизации. Ветер приятно щекотал ещё незажившие ранки на открытых частях и от этого стало особенно хорошо. Щеки обжигало прохладой, но вот Хакона это совсем не смутило и не остановило. Он мгновенно ныряет в холодную воду и вылезает через долгих десять минут, отплевываясь от соли. Тянет мокрые руки к пилигриму, а тот даже не замечает, потому что отвлёкается в этот момент на здоровую чайку. Удивительно, что птица смогла выжить и разрастись до таких больших размеров. Может именно поэтому недовольный позорный писк парня, наверное, было слышно по всей округе. Ледяная вода попала за шиворот, а ладони так вообще нагло, облапали шею.       — Ты что делаешь, старик?       — Малыш, ну не злись. Просто хотел взбодрить тебя… Хакон неудачно отступает от не особо счастливого пилигрима и запинается об камень. Эйден тут же к нему опускается и осматривает разбитое колено. Кровь из довольно глубокого пореза уже окрасила песок и мелкую гальку. Мужчина шипит от боли и отводит в сторону взгляд. Его именно сейчас немного мутит от вида алой жидкости, да и к горлу сразу подкатила противная слабость. В руки ему уже вручили лежащие на пляже шмотки и буквально через секунду очень резко подняли. Бегун цепляется пальцами за напряжённые плечи и смотрит с удивлением на сосредоточенное лицо. Эйден «клюёт» неловко его в щеку, пытаясь подбодрить. Да, был бы в этом ещё смысл, но этот ласковый жест, исполненный абсолютно искренне, оценили. Прогулка была немного испорчена, но от несчастных случаев ведь никто не застрахован. Хакон совсем не злится и даже почти не морщится, когда ему промывают рану. Пришлось мыться в холодной воде, потому что ждать, пока она нагреется, не было смысла. Да он быстрее кровью истечёт прежде чем дождётся хотя бы жалких двадцати градусов.       — Снимай уже футболку… Я всё равно видел этот шрам, ничем не сможешь меня удивить. Эйден сам стягивает мокрую вещицу и понимает, что его уже совсем не кошмарит от этих «следов». Лукас перед смертью хорошенько прошёлся по противнику и оставил глубокий отпечаток в истории его жизни. Самое-то для страстных мемуаров. Желание помочь активизируется мгновенно, а решение приходит довольно неожиданное. Бегун привычно тянется к походной аптечке за иглой и нитками, но его останавливают за мгновение до этого, на полпути. Ему приходится по молчаливой просьбе переползти на середину кровати и попытаться расслабиться. Непонимание сквозит в глазах вплоть до того момента, как пилигрим опускается перед ним на колени. Теперь оставалось только наблюдать. Знание о том, что Эйден уже давно не совсем полноценный человек, но и не зомби, нахлынывает вновь. Хакон завороженно смотрит, как довольно длинный язык касается края раны и слизывает всё ещё выступающую кровь. Откуда-то из глубины чужого горла раздаётся тихое урчание, но это совсем не пугает. Влажные прикосновения заживляют и успокаивают, а представленное зрелище даже завораживает. Расслабленная нога немного дергается, и пилигриму приходится схватиться за здоровое колено, чтобы не получить им по уху. Горячие пальцы мягко гладят покрывшуюся мурашками кожу, и Хакон еле сдерживается от полустона. Ему мало и до безумия хочется больше близости. Долгое отсутствие секса из-за постоянных ссор и обид вывело его чувствительность совсем на другой уровень. Было даже немного позорно осознавать, что возбуждение нахлынуло после таких вот «ласк». По лицу младшего даже не было понятно, что именно он испытывает. Тот чуть ли не мурчал, прикрыв глаза, и, кажется, был вполне готов отужинать своим партнёром. Хакон наблюдал, как постепенно мерзкая рана превращается в розоватый шрам, и начал понемногу успокаиваться. И очень даже зря. Эйден шумно вдыхает воздух носом и вдруг резко прижимается ещё ближе. Приподнимается на руках и целует. Его ладони сами разводят в сторону расслабленные колени и не забывают касаться их особенно нежно. Лишний раз причинять вред только зажившей коже не хотелось от слова совсем. Он немного шалит, клацнув зубами лёгонько рядом с ухом. Хакон хрустит пояснице, выгибаясь от пронзивших тело одновременно удовольствия и боли, когда и шрама от кастета вдруг касается язык. Не стесняясь совсем того факта, что возбуждение уже сносит крышу, прижимается стояком к чужому паху и призывно поднимает бёдра. Влажный жар особенно приятен… У Эйдена расширяются сильнее зрачки, но бегун этого не видит. Он уже давно откинул голову на подушки и полностью смирился со своим положением. Ладонями сам хватается за чуть опущенные вперёд плечи и насаживается на пальцы. И теперь его интересует только момент появления смазки. Видимо, в тот момент мужчина выпал немного из реальности.       — Хакон, ты там как? — Эйден говорит с явной хрипотцой и кажется на вид и правда беспокоится. Слишком уж сильно блестят голубые глаза.       — Если продолжишь издеваться, малыш, то я сбегу. Хакон готов принимать внутрь уже не только пальцы и явно даёт это понять. Шрам, подаренный Лукасом, больше противно не саднит и не щиплется от внешних раздражителей. Вот только пилигрим не собирался на этом останавливаться. Его горячий язык оставил влажный след над ключицей и продолжился прямо до сонной артерии. От жара довольно активного дыхания, бегун слишком явно дрожит. Ему теперь нужно совсем немного, чтобы довести себя до пика возбуждения. По бёдрам и пояснице уже вовсю стекает пот, потому что толчки становятся всё резче и даже грубее. Эйден скучал. Хотел, а теперь дорвался и отрывался по полной, не забывая при этом о партнёре. Он собирает чуть ли не каждую каплю естественной смазки и использует её. Так приятнее и комфортнее двигать плотным кольцом из пальцев. Хакон ерзает под ним и пытается сам настроить нужный ему темп. После парочки несдержанных стонов и довольно томного взгляда всё сразу устаканивается. Пропадает ненужная резкость, хаотичность в движениях и, наконец, удовольствие получают уже оба партнёра. Эйден постепенно меняет угол, оторвав немного чужую спину от кровати. Мышцы сразу начинают гореть, но такие мелочи совсем не мешают. Язык касается каждого мелкого шрама на шее, и от этого стоны становятся более хриплыми. У бегуна от переизбытка чувств слезятся глаза, и он прячет непрошенную влагу под густыми ресницами. Да и немного неестественно голубая радужка напротив пугает своим ярким свечением. Вслепую он находит чужой загривок и притягивает ближе к себе. Пилигрим, несмотря на глухое порыкивание, целует ласково. Его губы мягкие и, в от отличии от хаконовских, не покрыты трещинками. Хотя те заживают чуть ли не мгновенно, стоит их просто коснуться в поцелуе. Эйден немного издевается, когда замедляет темп, что бегун тут же распахивает в недовольстве глаза.       — Малыш… — его тут же затыкают и проникают чуть глубже. Внутри настолько горячо и привычно тесно, что руки немного дрожат. Под пальцами горит кожа, и от этого пекла расплывается в лужу сердце. Нежности грели и помогали полностью раскрыться, обвивая плечи тонкой невидимой сетью. Хакон поднимается на локтях и прижимается своей грудью к чужой, впитывая полностью пот и биение сердца. Гулкий стук и густой запах вскружили и так тяжёлую голову, от чего в глазах немного мутнеет. У него руки сами тянутся к «малышу» и обвивают крепкой цепью шею, опрокидывая его на себя. Чтобы быть ближе, ещё сильнее. Лёгкое касание уздечки подушечкой пальца доводит бегуна до оргазма, и Эйден чувствует, как сжимаются тугие мышцы вокруг члена. Ему самому хватает пары интенсивных фрикций, чтобы кончить на поджавшийся живот. Он сразу начинает выцеловывать какие-то узоры, что перекрывают раскрывающиеся, как цветы, засосы. Потом, в почти полной тишине, собирались вещи с пола, Оттуда же поднялось скомканное одеяло. Хакону после такой физической нагрузки нужно тепло и уют. Поэтому и забирается он под тяжёлую ткань, подтягивая к груди ноги.       — Ты будешь ужинать? — вопрос остаётся без ответа, потому что бегун, почти беззвучно мурча, уже дремлет, устроившись среди кучи подушек. Пилигрим видит, что места ему почти не осталось, и осторожно залезает в центр получившегося гнезда. Прихватывает запасной плед и накрывается им сверху, понимая, что бороться за самое козырное место совершенно бесполезно. Проще прильнуть к груди и раскрыть сжатые ладони, давая обвить талию руками. Ему щекотно и комфортно, что забываются совсем все проблемы. Особенно чуть протекающая крыша и слишком широкая щель под входной дверью, из-за чего в убежище гулял небольшой сквозняк. Просыпаться чуть ли не с первыми лучами солнца и от укола чужой щетиной о щёку стало рутиной уже как месяца два. С их отпуском ничего и не изменилось. Хакон всё также ворочается во сне, подгребая к себе всевозможные спальные принадлежности, включая и парня. Его он затаскивает в самый эпицентр импровизированного домика и прижимает к самому сердцу, не давая выбраться на свободу ни при каких условиях. И любит он валяться, если позволяет себе или возможность хорошая выпадает. Его даже поднимать очень сложно и практически невозможно. Эйден же только недавно научился наслаждаться таким редким подарком, как сон. Сейчас же он по привычке проснулся рано, но быстро провалился обратно, ощутив на спине тяжёлую ладонь. Она так правильно лежала на лопатках, что даже сдвигать её не хотелось. В гнезде до безумия жарко, но, кажется, бегуна это более чем устраивает. Его ноющие от постоянных нагрузок мышцы отдыхали на куче подушек и вполне себе мягком матрасе. Одеяло же было главным и приятным дополнением. Пилигрим уже подумывал соорудить ему из кучи досок даже круглую кровать, раз именно такая форма удобнее.       — Малыш…солнце моё…радость моя…ты слишком соблазнительно ворочаешься, — Хакон только проснулся и уже начинает флиртовать. Он совершенно не устаёт сыпать комплиментами и подкатывать к своему партнёру, не собираясь заканчивать с романтикой так быстро. Он целует в щеку и спускается губами всё ниже и ниже. Прикусывает подбородок и оставляет алую метку на кадыке. Эйден шутливо ворчит и сонно жмурится на все эти скромные поползновения на его подтянутую задницу, на которой уже лежат слишком наглые ладони. Хакон прижимается пахом к животу и трётся, намекая на приятное утро. Под тихое согласие приспускает чужое нижнее белье и обхватывает пальцами ещё мягкий ствол. Ему нравится ласкать и ластиться к такому податливому парню. Сейчас совсем не хочется проникновения, потому что достаточно крепких бёдер и трения. Пилигрим переворачивается на бок, подставляя голую спину под хаотичные поцелуи, и чувствует, как горит поясница от близости. Боксеры снова падают на видавший виды стул и повисают на спинке. Смазки естественной много, потому что уровень либидо зашкаливает безумно и уже давно мигает красным, призывая к действию. Хакон не обращает внимания на ноющие после вечернего мероприятия мышцы и толкается вперёд. Его глухой стон обжигает чувствительные уши, и от этого ноги смыкаются сильнее. Эйден ещё полностью не проснулся, и от прикосновений к подрагивающему от возбуждения члену у него кружится голова. Он касается собственной груди и сжимает пальцами бусинку соска, из-за чего сквозь сжатые зубы проскакивает рваный вздох.       — Хххакон…       — Да, малыш, — бегун юлит и делает вид, что не слышит неозвученную просьбу, что прошелестела очень тихо на задворках сознания. Хакон целует повлажневший от пота затылок и облапывает ладонями дрожащий немного пресс. Ему хочется проявить себя с более нежной стороны, поэтому решает не тянуть резину. Сразу спускается пальцами снова к паху и царапает чувствительную головку. Эйден прогибается в спине и чуть не ударяет головой по и так многострадальному носу. Чувственные прикосновения распаляют почему-то сейчас сильнее, чем укусы и засосы ночью. В них хотелось раствориться и прижаться посильнее, отдавая всего себя. Между бёдрами оказывается по-настоящему влажно и скользко, что движения становятся плавными и лёгкими. Становится вскоре сложно держать ноги сведенными. Но бегун придерживает своего любимого бережно, не давая сменить положение. Ему самому сложно контролировать ситуацию, особенно когда перед глазами стоит пелена возбуждения и чувств. Подушка под поясницей обеспечивает опору и поддержку. Эйден же безумно тёплый и всё ещё пахнет солёными брызгами моря и ветром. Хакон чувствует саднящую неприятную боль в области поясницы, но всё равно толкается вперёд. Ему хочется до звенящего в груди чувства выплеснуть накопившееся за ночь возбуждение. Он веселится внутри от того, что его либидо с возрастом будто бы и не угасает, а партнёра это не пугает. Пилигрим спокойно подстраивается под темп и выгибается назад. Шуршит лопатками по голой груди, задевая будто бы случайно соски. Ему нравится слушать, как ломается при таком прикосновении чужой голос, как изгибаются брови и как напрягается венка на шее. Они оба перегреваются от близости настолько, что кончают одновременно.       — Это было очень мило, малыш.       — Лучше вытри меня и не ёрзай так. Ничего больше не получишь. От еле слышного ворчания и копошения за спиной Эйден тихо смеётся. Ему становится очень легко, весело и тепло. Он разворачивается, целует поджатые губы и трётся носом о щетину. Хакон заметно обиделся, но его настроение сбивает тихое предложение о вылизывании. Мужчина краснеет и тут же вскакивает, пошатываясь. Ему и так неловко было вчера, а тут ещё и на продолжение намекают. Для него этого пока слишком много. Гнездо, развороченное и раскуроченное напрочь, хранит тепло двух тел и пока ещё одного пилигрима. Парень не спешит вставать и сонно тянется на подушках. Ему впервые не нужно куда-то спешить и бежать по «очень важным делам от выживших». Спина Хакона, покрытая шрамами, засосами и укусами, привлекает внимание. Было забавно наблюдать за тем, как он переминается с ноги на ногу, пытаясь нагреть воду в чайнике. Бегун не успел одеться и теперь мёрз от прохлады утра. Эйден неслышно поднимается с кровати и обнимает. крепко, крепко. Целует покрасневшее ухо и перехватывает ладони, сжимая их в своих. Где-то вдалеке было слышно ворчание парочки кусак, но, судя по всему, они не шли в сторону убежища, и можно было не волноваться. Слабое свечение уф-ламп всё же отпугивало «попрошаек и желающих перекусить человечинкой».       — Мне нравится, когда ты такой…спокойный и не сбегающий от меня по своим непонятным делам.       — Ты же знаешь, что я выполнял поручения…кхм… Вальца, — больная тема опять наводит шухеру в груди и Хакон закрывается неосознанно. Даже нежные касания не помогают ему успокоиться. И тело вдобавок покрывается мурашками лишь от воспоминаний о травле и пытках вместе с угрозами.       — Прости, я не хотел, — Эйден неловок, как всегда, в своих извинениях. Ему проще доказать что-то своими действиями, а не словами. Вот только уже поздно. Мужчина выскальзывает из объятий и, немного прихрамывая, начинает одеваться. Швыряет в гневе на пол свою любимую накидку и остаётся в тёплой зелёной кофте. Пилигрим уже устал считать сколько у него комплектов в этой цветовой гамме. Чайник болезненно громко свистит и приходится снять его с огня. Чаепитие и дальнейший завтрак проходят в противной тишине, где каждый думает о своём. Кроссовки остаются у кровати, а их владелец покидает дом. Хакон в одиночестве усаживается на влажный после ночного дождя песок. Эйдену хочется устроиться рядом, но он понимает, что партнёр хочет побыть без компании. Ему пока претит общение и натянутая сверх силы улыбка. Приходится остаться внутри и заняться всякой ерундой вроде уборки. Через пару часов становится совсем невмоготу. Ни в чём не повинная тряпка летит через комнату и с противным плюхом падает на пол.       — Как же бесит.       — Что именно? — Хакон заходит промёрзший, с мокрой от купания головой и немного уставший. На щеках и рукавах были заметны подсохшие следы морской соли. Эйден забывает спросить разрешения и сам подходит. Вытаскивает из волос аккуратно кусочки водорослей и мелкие ракушки. Потом не выдерживает и тычется носом в основание шеи. Рвано выдыхает, но не рискует пока обнять и прижаться сильнее. Бегун устало улыбается и всё же касается в ответ. Устраивает горячие ладони на пояснице и мелко вздрагивает, когда его влажно целуют за ухом.       — Уже ничего, старик. Нам нужно чаще разговаривать, чтобы такого больше не было.       — Угу, — Хакон впервые издаёт такой странный звук и сам смущается от этого. Проще было кивнуть головой… Пилигрим же этого не замечает и просто млеет от долгожданной близости. Разве что не урчит от удовольствия. От его мужчины пахнет солью, ветром и им самим же. Это приятно и звучит лучше, чем пряные духи Хуана, что однажды по нелепой просьбе легонько брызнул ему на запястье. Хотя потом за ним вились полдня парочка базарных… Порой им бывает сложно договориться, но именно сейчас они впали в некое подобие гармонии. Эйден замечает солнечный ожог и с радостью слизывает его, оставляя лишь розоватый намёк на него. Хакон только простанывает благодарность и затихает на неопределённое время, что непривычно, учитывая его любовь к болтовне. Сложно было представить такое, но именно сейчас тишина окутывала их, как одеяло. Волосы немного подсохли и теперь смешно топорщились, о чём не преминул сообщить пилигрим. Он разве что не стал докладывать о новом серебристом локоне, что спрятался на затылке. Только незаметно проводит по нему пальцами и прячет за отросшими прядями, чтобы мужчина не расстраивался. Для того даже такие мелочи были важны. Его же обычно такое не цепляло, но понимание ценности закрепилось где-то на подкорке.       — Простишь меня?       — Не получается долго на тебя злиться, малыш. Хакон щурится и улыбается уже искренне и с какой-то детской непосредственностью. Он выскальзывает из объятий и в очередной раз за день ставит чайник. Греет замёрзшие ладони о цветные, немного ржавые бока и тает понемногу. Эйден даже чутка ревнует к этому неодушевленному предмету, поэтому тычет кулаком в чужой бок и даже стучит подушкой по спине. Ему просто стало обидно, что всё внимание переключилось с него на что-то бытовое. Может, именно поэтому, чтобы выпустить пар, он выходит на улицу, отходит подальше от убежища и выплёскивает грязную воду из ведра кому-то из кусак на голову. Правильно поступил? Нет, наверное. Нужно ли это было? Однозначно. Бегун не удивляется такой выходке, поэтому и целует глубоко, со страстью, чтобы отвлечь. Прижимает к себе за талию и ставит засос среди хитросплетений других на плече. Ему понравился тихий и ломкий стон, за которым сразу последовала инициатива в виде раскованных ласк.       — Тише тише… мы только помирились.       — Понял и принял. Не буду сейчас напирать — подожду до ночи. На Эйдене майка Хакона, и именно в ней он собирает что-то новое. Переворошил кровать, раскидав по всему пустому пространству (к счастью, уже чистому) постельное белье и подушки. Открылось творческое пространство, и даже лампочки в голове замигали. Мужчина смотрит на своего партнёра и старается не попадать ему под руку, боясь случайно влиться в этот вихрь. Форт, или так называемое гнездо, постепенно рос. Трудно было следить за полётом мыслей и предугадать следующее действие. Пилигрим даже что-то напевал себе под нос, пока сооружал своё творение, и это выглядело со стороны довольно забавно. Хакон и не знал, что его мелкий умеет петь и вообще шарит за музыку. Голос был довольно приятный, что он аж заслушался, пытаясь разобрать строчки. Вроде это было что-то из репертуара ABBA или около того. Интересный выбор. Очередной подкат не сработал, к сожалению. Бегун бы поворчал, но сухие от морской соли волосы уже порядком раздражали. Эйден только покраснеть успел от неожиданности, когда мужчина начал прямо при нём раздеваться. Иногда он забывал, что они спят вместе и уже всё видели друг у друга. Решив лишний раз не отвлекаться, парень вернулся к своему занятию и перед этим почувствовал лёгкий хлопок по собственной заднице. Ну не мог кое-кто пройти мимо и не сделать это.       — Тебе нравится? — Эйден переминается с ноги на ногу, пока Хакон вытирается после недо душа.       — Это же ты сам сделал, так что мне в любом случае приятно. Для меня редко кто старается, обычно просто посылают куда подальше либо игнорируют. Хакон целует младшего в щёку и устраивается в самом центре гнезда. Он уже соскучился по своему в убежище Сары и Яны, так что любой вариант был неплох. Превратившись в некое подобие султана, подтащил к себе все полудохлые подушки и, естественно, утянул своего малыша. Эйден даже запнулся об собственный рюкзак, но очень удачно приземлился на чужую грудь, где сразу же свернулся, как огромный кот. Бегун сдерживают хищную улыбку, но не руки, что устраивает на крепкой талии и бедре.       — Можно я останусь тут жить?       — Эй, я не намерен торчать здесь всю жизнь… Парень трёт кожу рядом со своим индикатором заражения и трётся щекой о чужую голую грудь. Ему сейчас очень хорошо и комфортно, что даже поверить в это сложно. Хакон же разваливается на подушках и тихо заваливает пошлостями вперемешку с приятностями. Они валяются вместе до темноты и даже не забывают провести ночь горячее, чем прошлую. Вилледор же пока выдыхает, радуясь, что две его главные занозы наслаждаются отдыхом.