Комната воспоминаний

Если бы ещё двенадцать лет назад мне сказали, что Ханемия Казутора появится на пороге моего дома, я просто взбесилась, начала рвать и метать всё подряд, чему только непосчастливится попасться под руку. Если бы мне сказали о таком десять лет назад, я бы разозлилась, в привычной манере поджала губу и, скорее всего, пыталась бы вытурить эту навязавшуюся мысль из головы вместе со столь ненавистным именем, от одного только упоминания о котором, пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Если бы мне сообщили о возможном визите Ханемии Казуторы лет пять назад, я бы просто-напросто покрутила пальцем у виска. Три года назад — грустно бы вздохнула и действительно задумалась об этом, предавшись воспоминаниям о школьных годах и друге детства. Год назад — с сожалением бы признала, что это, пожалуй, одна из невозможнейших вещей в твоей жизни, что процент этой вероятности практически равен нулю. Сообщили бы о таком день назад, я бы, скорее всего, не поверила. Однако сегодня, когда это всё же произошло, я не сделала ничего из этого. Постоянное сидение в офисе уже доконало до чёртиков, поэтому в последнее время я часто брала работу на дом. Когда раздался звонок в дверь, я как раз билась с отчётами — цифрами, таблицами, от которых в уставших глазах уже начало мельтешить. Я совершенно не удивилась, это мог быть кто угодно: вернувшийся раньше времени муж, мама с моими девочками, вдруг захотевшими заехать домой, кто-то, продающий пылесосы и подержанные мультиварки. Чёрт возьми, кто угодно, но только не он. И каково было моё удивление, когда, распахнув настежь дверь, я увидела вовсе не невысокую мужнину фигуру в деловом костюме и вовсе не иссеченное морщинами лицо матери. Я увидела не кого иного, как Ханемию Казутору собственной персоной, во плоти и, похоже, добром здравии. Сначала мой взгляд непроизвольно, прямо как в старые добрые времена, упал на самое примечательное в этом парне, на то, что меня всегда влекло в нём, — витиеватое тату тигра с правой стороны шеи. Потом он скользнул чуть выше и встретился с совершенно другим взглядом — песочно-желтым, янтарным, медовым, карим — как ни назови, а принадлежал он всё равно Казуторе, тому самому Казуторе. Первой моей мыслью было закрыть дверь, пусть даже и рискуя потом пожалеть об этом. Второй — велеть ему уйти и больше никогда не появляться на моем пороге. Но вместо этого я просто обомлела, вложив все силы в то, что бы не показать этого. А потом он начал говорить, извиняться за беспокойство и прояснять цель их визита — пришёл-то он, как оказалось, не один. По мере того, как он объяснялся, я все сильнее хмурилась от непонимания и удивления. В конце концов, я тяжко вздохнула и позволила им войти, пусть и заранее знала, что пользы это никому из нас не принесёт ровным счётом никакой. И вот мы уже битый час сидели в гостиной с тремя нетронутыми чашками чая в гробовом молчании, вдруг воцарившемся в один момент и не прерванном после. Со вторым парнем я была знакома лишь понаслышке — его выходку на Кровавом Хэллоуине не заметить было невозможно. Ведь именно она тогда и спасла Казутору от жестокой гибели. После того случая имя Ханагаки Такемичи, кажется, частенько мелькало то там, то сям, но я особо старалась в это не встревать — меня принципиально не интересовало всё то, что связано с Тосвой. Но тем не менее сегодня ко мне пришли именно по её вопросу. — Понятия не имею, где может находиться Майки, — отрезала я и наконец прервала так надоевшую, уже звенящую в ушах тишину. — Можно поинтересоваться, почему вы пришли с этим вопросом именно ко мне? — Мы хватаемся за любые ниточки, — пояснил Ханагаки, неловко покручивая в руках полную чашку, так и не посмев сделать глоток. Видимо, всё же понял, что чай был приготовлен только ради формальной вежливости с твоей стороны как хозяйки дома, но никак не для того, чтобы его и в самом деле пили. — Опрашиваем всех знакомых. Казутора сказал, что ты дружила раньше со Свастонами. — Дружила? Нет. — не сдержала усмешку я и вперила взгляд в кареглазого парня, который, впрочем, легко выдержал его и только удобнее устроился на подлокотнике дивана. — По-моему, ваша шестёрка не дружила ни с кем, кроме друг друга. В последний раз я разговаривала с Майки, когда нам было лет по двенадцать. С тех пор я его и вблизи не видела. И это, увы, всё, что я могу вам предоставить. — Так, получается, мы зря тебя потревожили… — Не страшно. Жаль, не смогла вам ничем помочь. — а вот это было чистой ложью. Я широко улыбнулась пришедшим, пожимая плечами. — А теперь, если вы не против, скоро с работы вернётся муж, так что… — Да, конечно. Ещё раз прости за беспокойство, — Ханагаки заметно погрустнел — я отчётливо видела, как будто бы мрачнеет его лицо. Он, едва слышно вздохнув, стянул с подлокотника кресла свою потёртую джинсовую куртку и, поднявшись, направился в сторону коридора. — Казутора, мы пойдём тогда? Однако тот не двинулся с места. Наши взгляды вновь встретились, но никто так и не произнёс ни слова, будто боясь разрушить воцарившуюся в гостиной хрупкую идиллию. Каждый явно думал в этот момент о своём, но это «своё» было таким схожим, близким, потаённым. Такемичи застрял в дверях, какое-то время глядя на нас. Но затем до него, видимо, дошло осознание, и он, чуть смутившись, вывалился в коридор, бросив короткое: — Подожду на улице. Входная дверь звонко хлопнула, и атмосфера разом поднапряглась. Настенные часы отмеряли секунды молчания. Я сидела, подперев щёку кулаком и постукивая пальцами другой руки по колену. Ханемия также молча откинулся на спинку, изучая взглядом комнату, хотя мне-то было понятно, что шторы и новенькие обои его мало интересуют. Разом штормовой волной нахлынули воспоминания, связанные с этим мужчиной, о былых днях, о школе, о первой подростковой влюблённости, о байках и долгих поездках по городу, пока топливный бак не опустеет, о первом разочаровании и первой в моей жизни любовной драме. — Серьёзно, Казутора? — не сдержалась я, чувствуя, как где-то внутри начинает клокотать давно, казалось бы, забытая злость, как она разливается по венам и капиллярам, заставляя кожу гореть. — Двенадцать лет. Целых двенадцать лет, а ты даже слова не скажешь? — Что ты хочешь услышать? Извинения? — впервые за долгое время он посмотрел на меня, и в его взгляде была полная осознанность, твёрдость. — Не перед тобой. Я в принципе не за этим здесь. — Неужели узнать, как у меня дела? — Может, и так. Двенадцать лет всё же. — теперь он глядел на меня ещё и с неким вызовом, только ему свойственным. — Как жизнь? Не сдержавшись, я даже усмехнулась и всплеснула руками. Обыкновенная защитная реакция. Просто я совершенно не знала, что на это ответить. — Вышла замуж, сменила фамилию. Работаю юристом, как и хотела когда-то. Всё как у всех, ничего примечательного. В этом же и есть вся суть подобных вопросов? Просто в лишний раз убедиться, что у человека всё хорошо, что его жизнь задалась куда лучше, чем у тебя самого. В какой-то степени так и есть — мою жизнь можно назвать волшебной сказкой по сравнению с тем, что выпало на долю Ханемии: двенадцать лет заключения, психологические проблемы, едва не повлекшие за собой полную потерю рассудка, смерть близкого друга, сломанное своими же руками будущее… Я незаметно закусила губу. Надо бы тоже спросить, как у него дела хотя бы из элементарной вежливости. Или не только. А как сам Казутора? Как он справлялся всё это время? Где живёт? Чем теперь занимается? Женат ли? Счастлив?.. Можно ли вообще обрести счастье после всего того, через что ему пришлось пройти? Вопрос так и застрял у меня в горле, не сумев миновать губы. Как бы зла я ни была на него, всё же понимаю предел допустимого. Парень чуть склонил голову, смакуя малый огрызок полученной информации, а я искоса изучала его взглядом, подмечая, как много изменилось за это время. Стал выше, конечно же. Ещё в школе я едва доставала ему до плеча. Волосы стали длиннее, плечи — шире, лицо возмужало. Взгляд изменился, стал более серьёзным и осознанным, более глубоким. Конечно, как и я, он сильно изменился за все это время, что мы не виделись. — А дети есть? — Да, — со смущённой улыбкой ответила я, опомнившись, — у нас две дочки. Секунду… Я быстро поднялась, чувствуя, как он провожает меня взглядом, и подала ему с полки фотографию, где изображены мои девочки в школьной форме и под деревом уже осыпающейся сакуры. В конце концов, у каждой уважающей себя девчонки должно быть такое фото. Казутора чуть улыбнулся уголком рта и, прищурившись, принялся поглядывать то на меня, то на изображение, подчёркивая наше сходство. Да, мне частенько говорили, что дочки — моя копия. И правильно. Пусть думает, что у меня всё хорошо. Не стану же я ему рассказывать, как несчастлива в этом доме, в этом чёртовом браке. Зачем рассказывать, что мужа не бывает дома уж слишком часто. Что он частенько задерживается на работе допоздна и возвращается тогда, когда я уже лежу в постели и делаю вид, что сплю, лишь бы только не разговаривать с ним в лишний раз. Что я на сто процентов уверена: причина его вечных задержек и командировок — вовсе не работа. В наличии любовницы я уверена уже давно, но всё не решаюсь поднять эту тему, просто чтобы не сделать жизнь ещё более невыносимой. Зачем говорить о том, что я никогда не любила этого мужчину и вышла за него лишь потому, что он согласился принять меня, несмотря на моё прошлое, чему моя семья была несказанно рада. И, конечно же, ему незачем знать, как мне осточертела собственная жизнь. Как просыпаюсь каждое утро и думаю лишь о том, каким ужасным будет сегодняшний день. Как я устала от рутины, от мужа настолько, что меня уже не радуют даже успехи детей. Я в последнее время сильно отдалилась от них. Наверное, меня можно назвать ужасной матерью. Не стоит также говорить, что никогда всего этого не желала — ни замужества, ни материнства, ни становления серым офисным планктоном. И о том, как сильно я хочу закончить всё это. Просто хочу взять девочек и уйти, хоть и некуда. Но не делаю этого, потому что уже свыклась с постоянным одиночеством и тоской, уже насколько смирилась, что не хочу усложнять себе жизнь ещё больше. В последнее время я всё чаще думаю о том, что уже просто не хочу жить, и эта мысль — единственное, что меня успокаивает. Успокаивает осознание, что всё может в один момент взять и закончиться. Об этом я тоже рассказывать не стану. — Тут пусто, — заметил Ханемия, осматриваясь по сторонам. — Да, я отвезла девочек к маме… Помнишь мою маму? — Конечно, — усмехнулся своим воспоминаниям парень, и я подметила, что его улыбка ничуть не изменилась за это время. — Она ещё постоянно прогоняла меня, когда я заезжал за тобой на мотоцикле. Говорила, что её дочь не должна даже видеться с каким-то гопником. — Ой как она охуела, когда узнала, чем я занимаюсь, — после короткой паузы, мы оба неожиданно засмеялись. Я не сдержалась. Мне была так непривычно снова использовать такие словечки, что сначала я даже ахнула и прижала палец к губам. А потом меня пробрала смешинка. Стало так свободно, так комфортно в компании Ханемии, так непривычно. Я ведь уже отвыкла улыбаться, но сейчас просто не могла перестать. — После того как умер отец, ей стало одиноко одной в доме, так что я частенько отправляю девчонок к ней, чтобы она почувствовала себя лучше. — А ты? — перестав смеяться, неожиданно спросил он. — Что я? — Я счастлива? — внимательный взгляд задержался на моем лице. — Конечно, — не задумываясь, ответила я. Ханемия понимающе кивнул. Я надеялась, он поверил, как когда-то в это уверовала я сама. Чтобы поскорее отвлечься от нежеланной каверзной темы, я попробовала вернуть разговор к нашим общим воспоминаниям о школьных буднях, о долгих прогулках и поездках на байке, о временах, когда у вас всё было хорошо и мы оба были счастливы. Действительно счастливы. Но это было давно, а счастье казалось тогда таким простым, таким детским и непретенциозным. Теперь же у нас всё по-взрослому. Ностальгия накатывает с головой, пока вы вместе вспоминаете времена далёкого, как уже кажется, невозможного прошлого, куда, к сожалению, уже нет возврата. От этой мысли, от осознания, что самый счастливый период в моей жизни закончился много лет назад, мне вдруг становится больно. Конечно, я и раньше об этом знала. Но именно сейчас, когда меня едва ли не носом ткнули в истину, когда передо мной сидит он, я в полной мере осознала, насколько ненавижу себя нынешнюю. Казутора уловил, кажется, уловил мое настроение, несмотря на все мои старания казаться весёлой. Мне почудилось, что он чувствует то же самое. — Скажи, ты ведь прекрасно знал, что я понятия не имею, где Майки? — всё же не выдержала я и задала вопрос, который мучил меня с самого их прихода. — Ты ведь просто хотел увидеться? Ханемия чуть запнулся. Длинные тонкие пальцы немного нервно сжали рукава кофты — я узнала этот жест. Хоть что-то со временем остаётся неизменным. — Да, верно, — после недолгого молчания выдал он, взял чашку и попробовал наконец мой чай, конечно, уже холодный. Чуть поморщился от неприятных ощущений, он вновь поднял на меня свой карий взгляд, где я слишком отчётливо увидела полное отражение своих нынешних чувств. И заодно вспомнила, как любила эти глаза двенадцать лет назад. — Не стоило? — Не стоило, Казутора, — со вздохом заметила я, устало откидываясь на спинку дивана и поджимая под себя ноги. — Я, конечно, очень рада снова увидеть тебя, но… Всё же не стоило, и ты это прекрасно сам знаешь. — Взаимно. Мне тоже было приятно посидеть так и повспоминать. Особенно с тобой. — парень чуть улыбнулся и, напоследок оббежав меня с ног до головы взглядом, будто пытаясь запечатлеть в памяти именно такой — чуть растрепанной, заметно утомлённой, в простом домашнем платье, поднялся на ноги. — Ну, я пойду тогда. До встречи. — Подожди! — я вскрикнула неожиданно даже для самой себя и удивилась, как и мой гость, так и замерший на месте, всё ещё опираясь на подлокотник. — Я же не спросила… Ты-то сам как? — Я в порядке, — спокойно ответил он и чуть кивнул на прощание. Я смотрела на его удаляющуюся спину с каменным лицом. Уже ведь привыкла скрывать любые эмоции, просто чтобы самой было легче. Но как же это не вяжется с тем, что бушует внутри… Давно забытые, похороненные глубоко в душе чувства накатили с новой силой, залили с головой, угрожая потопить. Я смотрела на него и понимала — Казутора сейчас уйдёт и больше не вернётся в мою жизнь, наши узы вновь разорвутся. Собственно это уже случилось четырнадцать лет назад, всё остальное — просто сладостная иллюзия, попытки воскресить давно погибшее прошлое. Память взрывается сотней воспоминаний, тех самых, которые я старательно запирала на замок притворного равнодушия и безразличия. Я вспоминала времена далёкого детства. Как мы с Ханемией жили в соседних домах, поэтому буквально росли бок о бок, проводя друг с дружкой больше времени, чем с кем-либо другим. Как мой друг часто ходил ко мне в гости, временами даже оставаясь на семейные ужины. К себе он никогда не звал. Только много лет спустя я сумела это понять. Время, проведённое в моём доме кратким мигом спокойствия, возможностью покинуть свой личный ад, полный безысходности, страха и боли. Казутора однажды признался, что всегда завидовал мне. Признался, что рад нашему общению. Одиночество всегда было его главным страхом. Как и моим. Как наша детская невинная дружба окрасилась в цвет красных щёк. Как мы начали присматриваться друг к другу внимательнее уже не как соседские ребятишки, а как настоящие парень и девушка, и подмечать то, чего раньше заметить были не в состоянии. Как нам стало в один момент до ужаса неловко быть рядом. Как моё сердце заходилось в непривычно волнующем ритме и лицо заливало жаром, стоило только остаться с ним наедине. Как Казутора неловко хихикал после каждой своей глупой шутки и отворачивался, и я точно знала, что его щёки таким же цветом, как и у меня. Как я поняла, что за новое чувство разрасталось и крепло в груди. Это была влюблённость, моя первая и единственная. Как в один момент я не выдержала и, сгорая от стыда и неловкости, совершенно спонтанно призналась. И с каким удивлённым лицом он ответил взаимностью на мои слова, а я лишь по-доброму смеялась — так уж забавно это выглядело со стороны. Как мы неловко брались за руки, ощущая, как по коже будто бегают волнующие электрические разряды, и от этого лишь крепче переплетая пальцы. Как, совсем не умея этого делать, целовались, спрятавшись в школьной подсобке, прогуливая уроки. Как Ханемия катал меня на байке по всему городу, ради чего мне приходилось буквально сбегать из дома. Как я была счастлива с этим парнем. И пусть мы были всего лишь глупыми детьми, это было по-настоящему. Как мы расставались символично на том же месте, где и начались наши отношения. Это случилось в год основания Свастонов и стало вполне логичной и закономерной вещью. После основания банды Казутора стал всё своё время проводить с ребятами, совсем ничего не оставляя для меня. Я злилась, обижалась, ненавидела всё их сборище. Я прекрасно понимала, к чему всё идёт, но разрыв всё равно стал для меня чем-то вроде предательского удара под пых. Это был первый раз, когда мне разбили сердце. И последний, как я сама для себя решила тогда. И только много времени спустя я начала понимать, почему он так поступил со мной, почему грубо бросил, даже не объяснив причину. Мы ведь оба жили в Канто — на территории Чёрных драконов, из-за которых и была создана Свастика. Ханемия лишь пытался защитить меня, разорвать мою связь со своей бандой, обелить и превратить в бесполезный рычаг возможного давления. И сегодня я точно убедилась в этом, прочитала это в его глазах, смотрящих на меня так же, как и много лет назад. Как мне всё равно не было житья от Драконов, как я боялась просто выходить из дома, боялась за свою семью. Как ненавидела Казутору за то, что, как мне тогда казалось, он втянул меня в это и бросил в самый тяжелый момент. Как я, уже устав бояться и сгорая от злости, попросилась к Чёрным драконам, и меня прилюдно избила шестёрка тогдашнего лидера. И как меня приняли просто потому, что я не разрыдалась от боли. Девчонки Драконам всегда были нужны, чтобы сваливать на них всю ту мелкую работу, которую они считали «не мужской». Зато я была в безопасности и научилась хоть немного стоять за себя. План Ханемии потерпел крах. Как я узнала о том, что Казутора стал убийцей. Как я, проглотив злость и гордость, пыталась писать ему письма и как ни одно из них не получило ответа. Как он вышел на свободу. Вот только мне уже было всё равно. Одной короткой встречи мне хватило, чтобы понять одну простую вещь — всё изменилось, и пути назад уже нет, беззаботное детство осталось позади, и мы оба встали на тропу взросления. Как я, рискуя, пришла на Кровавый Хэллоуин, хоть Драконов туда и не звали. Просто было интересно посмотреть, насколько теперь готов извратиться мой друг детства. Но того, что там произошло, я никак не ожидала. «Вау, давно не виделись. Отлично выглядишь», — сказал мне тогда Казутора, по-хозяйски оперевшись ногой о капот старой ржавой тачки, на крыше которой я примостилась. «Увы, не могу того же сказать о тебе», — я широко усмехнулась, всеми силами стараясь скрыть разочарование. «Я, на самом деле, тоже, но девчонкам нельзя говорить такие вещи», — его улыбку я запомнила на всю жизнь. Такой уж неестественной и ненормальной она мне тогда показалась. Как я, уже слыша приближающиеся звуки полицейской сирены, спешно покидала ту злополучную свалку. Я не отводила взгляда от Ханемии, понимала, что должна что-то сказать. Но слова совершенно не шли на ум. Только обжигающее чувство страха за человека, к которому я, несмотря ни на что, все ещё была неравнодушна. Только вот осознала я это чуть позже, когда лежала очередную ночь без сна, думая о произошедшем. Как злилась и на него, и на саму себя, не зная, куда деть это ужасное чувство, куда бы спрятаться от него, чем бы упиться, чтобы только забыть. Но человеческая память — это не киноплёнка, которую можно полить бензином и сжечь. Память — это то, что никогда не отпускает, всегда будет частью тебя, от которой не избавишься, как бы сильно того ни желала. — Казутора! Мой крик заставил его обернуть и вопросительно глянуть на меня. Я подскочила с дивана, побежала к нему, едва удержав равновесие, когда пребольно зацепилась ногой о столик, и не чудом не перевернув на нем чашки. Боль пронзила колено, поползла вверх по бедру, но мне было все равно. Я двигалась к своей цели и настигла ее, прижалась к груди Ханемии, обхватила руками его шею, глядя в его обеспокоенное лицо заплаканными глазами и все, будто в бреду, повторяя такое важное и нужное: Казутора. — Казутора… Казутора… — воспоминания захлестнули меня с головой, заставили почувствовать все то, что я переживала рядом с этим человеком. Я отчаянно прижималась к нему и плакала, сама не зная, из-за чего. И все повторяла его имя, не останавливаясь, будто пытаясь насытиться этим словом. Его ладони аккуратно стирали мои слезы. А потом он поцеловал меня. И больше я не плакала. Но повторять его имя — пусть уже и мысленно — не перестала. Поцелуй долгий, терпкий, будоражащий. Так умеет только он. Так, как было раньше. Я вспоминала все — прикосновения, его поцелуи, наши свидания, прогулки. Абсолютно все. Память живо вырисовывала дорожку из воспоминаний, тянущуюся из далекого детства в сегодняшний день. Дорожку, которую так хочется пройти снова, и в этот раз сделать все правильно. Ох, если бы только это было возможно… — Не стоило, — пробормотала я, отстраняясь и прижимая ладонь к губам, запечатлевая, запоминая желанный поцелуй. Мысли твердили иное, но так будет правильно. Эту порочную дорожку давно пора завести в тупик, и не надеяться на хороший конец. — Извини, я… — Не оправдывайся. Понимаю, — кивнул он, с явной неохотой разжимая объятия на моих плечах. Без слов он понял, что я имела в виду. Потому что сам чувствовал то же самое. Я уверена в этом. — Мне, и правда, пора уже. Такемичи заждался. И он снова ушел, оставил меня одну. Оставшись наедине с собой, я с трудом, но все же проглотила слезы и отложила работу. Весь оставшийся вечер я пролежала на диване, смотря какой-то фильм по телевизору. А затем, случайно почувствовав что-то жесткое и плоское в кармане, нашла там визитку какого-то зоомагазина. И на ней был номер Казуторы. Я долго смотрела на этот кусок картона и все думала. Думала о том, как могла бы сложиться наша жизнь, что бы было, не соверши мы своих ошибок. Как все выглядело бы сейчас, будь моим мужем и отцом моих детей Ханемия, а не человек, которого я никогда не любила. Но у него теперь своя жизнь, он идет дальше, несмотря ни на что. От этой мысли стало особенно не по себе. Потому что за ней последовала другая. Возможно, для меня тоже ничего не потеряно, и я еще могу все изменить. К лучшему.