Однажды под луной

      Чимину всегда говорили, что он станет великим человеком — таким, как и его отец.       С самого малого детства юного принца обучали необходимым жизненным навыкам и грамоте, всеми возможными способами готовя к ответственности, которую тому предстоит перенять на себя в будущем.       И Чимин, в самом деле, не был против всего этого, никогда не устраивал скандалы о том, почему жизнь так несправедлива, что он обязан кому-то и тому подобное. Ему нравилось отношение людей к нему, чувство неприкосновенности и влияние, которое Пак так или иначе не использовал в плохих целях; привлекали будущие перспективы, пусть он и понимал, что просто не будет.       Но также его всегда интересовала жизнь простого народа. У него было искреннее желание взглянуть на жизнь под другим углом, дабы, возможно, переосмыслить что-то для себя. И поскольку Чимин никогда не шёл против своих родителей, те не возражали насчёт подобного интереса их сына. Король, конечно, относился более скептически и строже к этому, но под влиянием любимой королевы вздыхал снисходительно, прослеживая, чтобы из сына сделали максимально схожего на простолюдина, и приставлял нескольких людей, которые будут следить за безопасностью того неподалеку.       И все было в пределах разумного, не бывало каких-либо инцидентов, а сам Чимин возвращался домой довольный, либо наоборот в раздумьях, наслышавшись о том, какие трудности есть у народа, включая размер налогов.       Особенно Чимину нравилось посещать рынок. Каждый торговал, чем мог, но у каждого товар был качественный, домашний; люди старались зарекомендовать себя, зазывали улыбкой и громкими словами, пусть и далеко не всегда от чистого сердца. И этот самый рынок стал для Пака переломным моментом.       Потому что среди всех этих громогласных торговцев был один единственный, чья торговая точка находилась в самом отдалённом месте, в отличие от остальных, и у кого практически никто не покупал (хотя тот и не пытался кого-либо завлечь). Лицо его неизменно было скрыто за соломенной шляпой, а на витрине красовались собственноручно вырезанные из дерева фигурки: самые разные, но все одинаково неповторимо потрясающие. Вместо людей вокруг него крутились бездомные животные вроде собак и кошек, коих другие гнали подальше, а он же даровал тем внимание и даже находил возможность подкормить, хотя сам, очевидно, не отличался любым видом достатка, но делился последним.       Когда Чимин подошел к нему, дабы выбрать, что приобрести, мужчина глядел на него из-под шляпы немного удивленно, а когда Пак выбрал не одну и не две, а сразу три фигурки и собирался оплатить, тот даже снял головной убор, оголив свое лицо. В тот момент за спиной принца побежали перешептывания, очевидно, совсем не хорошего характера, а у Чимина же по спине пробежались мурашки. Потому что в этих темно-карих глазах он за несколько мгновений увидел так много, что в душе его зародилось неудержимое желание заглянуть еще глубже. Пока все тыкали пальцем в шрам, задевающий правый глаз и половину лица, Пак отмечал, что во взгляде его, несмотря на это, все бескрайние реки доброжелательности и абсолютной беззлобности. И с тех пор Чимин стал его главным покупателем, наведывающимся как можно чаще.       И совершенно сказочным и запретным случаем с течением времени гораздо большим.       Умоляя матушку, которая старалась поддерживать сына во всем, отпускать его по ночам к самому обычному по статусу «другу», с ссорами и, увы, скандалами, он добивался желаемого. Утаить все подробности о Юнги, конечно, представлялось невозможным, ведь король должен был знать как можно больше о том, кто каким-то неведомым чудом смог привлечь внимание его сына; и когда отцу стало известно еще и о внешних особенностях «голого отпрыска», тот пришел в бешенство, которое по отношению к сыну никогда не испытывал. Стиснув зубы, он всю жизнь прикладывал все усилия, чтобы спокойно относиться к совершенно не положенным действам вроде близкого общения с селянинами, но такие недопустимые и постыдные в его понятии особенности новоиспеченного друга стали последней каплей. По сей день эта тема сохраняет между ними напряженные отношения, а мать лишь молчаливо одаривает сына задумчивым взглядом и коротким объятием, когда тот возвращается домой с плохо сдерживаемой счастливой улыбкой до ушей.       Но Чимин не хочет об этом думать. Ему не хочется больше размышлять о будущем, не привлекает его отныне все то, что раньше казалось крайне желанным. Чимину не нужно ничего из этого, когда Юнги — наконец, не боясь запретов — обнимает его так бережно, смотрит прямо в глаза с бесконечной нежностью, целует столь правильно во всей этой неизмеримой неправильности и любит с той бескорыстностью, в существование которой Пак и не верил.       Нетерпеливо пробираясь до знакомого и уже родного домика возле реки, все, о чем Чимину хочется думать — это Юнги: его чарующая улыбка, пробуждающая бабочки в животе, тихий смех, что звучит лучше любого восхваления в свою сторону, получаемого им в замке регулярно, приятный голос, рассказывающий ему самые незначительные вещи, который он бы рад слушать всю жизнь, и еще так много всего о Юнги, восхищаться чем он готов вечно.       Сегодня полнолуние: белесный свет освещает дорогу и Чимин, наконец, добирается до места назначения. В доме свет не горит, к берегу пришвартована небольшая лодка, а на хрупком деревянном мостике с маленьким светильником в руках и небольшой корзинкой рядом сидит Юнги, опустив взгляд на воду, вероятно, наблюдая за размытым отражением луны на ее поверхности. Теплый ветерок колышет могущественную иву возле берега и темные волосы, сверчки в траве переговариваются о чем-то своем, а на лице Чимина расцветает улыбка.       Услышав шаги совсем рядом, Мин оборачивается на звук, улыбаясь, и только хочет подняться, как Чимин стремительно устраивается рядом с ним по-удобней, свесив ноги с мостика, почти соприкасаясь с прохладной водой.       — Я скучал, — звучит без замедлений из родных уст.       — Я тоже, — почти шепотом в ответ, сразу приближаясь к самому лицу за долгожданным поцелуем.       Юнги переплетает их пальцы, пока целует медленно, совсем нежно, и освобождает другую руку, дабы ладонь переместить на мягкую щеку, что украшает румянец. Кожа Чимина нежная, ухоженная, и не только на лице, а пальцы у Юнги довольно грубые, с небольшими шрамами и мозолями от постоянной работы руками. Даже это отличие говорит об их несовместимости очень много, и если Мин на это иногда горько усмехается, то Чимин совершенно не обращает внимание, потому что касаются они его столь бережно и аккуратно, будучи по праву самыми родными и приятными.       — Прости, что не приходил два дня, никак не мог выбраться из-за дел, — сожалеюще говорит Пак, оторвавшись от губ, чтобы разместить голову на родном плече, пока его обнимают крепко двумя руками. — Ты ведь, наверняка, ждал...       — Не беспокойся об этом, я все понимаю, — голос Юнги звучит негромко, в закрепление своих слов он целует парня куда-то в белокурые волосы. — И, Чимин, конечно, я всегда буду ждать тебя. — и почему-то Пак в этом слышит гораздо больше смысла, чем может показаться.       — Я люблю тебя, Юнги, — говорит Чимин со всей серьезностью, не думая о том, что дальше будет только сложнее, что рано или поздно ему предстоит перенять правление, жениться, завести детей и быть достойным правителем.       — И я тебя люблю, — говорит Юнги со всей искренностью, прекрасно осознавая, что дальше будет только сложнее, что рано или поздно Чимина наверняка заберут от него полностью, но он будет любить его и дальше. Юнги всегда будет ждать его на этом мосту со светильником в руках и новой фигуркой в кармане, даже если никто не придет.       Однако Чимин, к несчастью Юнги, слышит эти неозвученные слова, потому немедленно поднимает голову, внимательно смотря в карие глаза:       — Юнги, не надо. Я сейчас здесь, с тобой.       — Да, — улыбается Мин уголком губ, по-прежнему не выпуская из кольца рук, но улыбка эта грустная, отчего в груди у Чимина начинает паршиво покалывать. — Прости, но да, я не могу не думать об этом. Я бы очень хотел просто наслаждаться каждым моментом с тобой, но мысль о том, что я могу потерять тебя в любое мгновение каждый раз всплывает в моей голове, отравляя все остальные. И ведь это может произойти при разных обстоятельствах. К примеру, как думаешь, что бы Его Величество сделало со мной, узнай, что я не просто друг-неудачник его сына? — усмехается Мин почти весело, но Пак не разделяет его веселья. Он отстраняется немного, разворачиваясь всем корпусом к первому.       — Я прошу тебя, не говори такие вещи, Юнги, прошу, — начинает Чимин, не отрывая своих глаз от чужих. — Да, я боюсь смотреть в завтрашний день, в будущее в целом, мне страшно, потому что в нём может не быть тебя, а про то, что я больше не вижу себя на месте отца я уже даже не говорю. Позволь нам быть. Здесь и сейчас, этим моментом. Я обещаю, что не оставлю тебя без объяснений. Я сделаю все возможное, чтобы этого вообще не случилось.       У Юнги, кажется, в этот момент сердце разбивается на мелкие осколки. Хотя, ему не кажется, потому что в груди его и правда все останавливается. А ведь он думал, что прекрасно осознает реальность. Слёзы непроизвольно подступают к глазам.       — Прости, что появился в твоей жизни, — звучит неожиданно из уст Юнги совсем тихо. — Я доставляю столько неудобств, нарушил твое привычное течение жизни. Я люблю тебя и очень благодарен, что ты появился в моей жизни, но я совершенно не понимаю, чем заслужил твою любовь.       Чимин немедленно порывается к Юнги со встревоженным взглядом, принимаясь вытирать дорожки слез.       — Что ты такое говоришь, душа моя? Выбрось эти глупости из головы. Рядом с тобой я чувствую себя свободным и совершенно беззаботным, счастливым и по-настоящему любимым, — он улыбается, хотя собственные слезы уже вот-вот настигнут. — Я люблю с тобой разговаривать, мне очень нравится слушать твои истории, ты потрясающий расказчик, ты знал? — Юнги тихо посмеивается, вновь соединяя их пальцы, и этот звук — единственное, что для Чимина имеет значение. — Вот так, смейся почаще, я всей душой обожаю твой смех, эту волшебную улыбку, — каждое его слово пропитано нежностью. — Меня вдохновляет твой труд, то, как ты стараешься совершенствоваться. Знаешь, если не в этой жизни, то в следующей я бы хотел просыпаться в твоих объятиях в домике за спиной, ловить вместе рыбу, продавая её на рынке по субботам, а в остальные рабочие дни восхищаться твоими ручными изделиями, выпрашивая научить меня хотя бы элементарному в этом искусстве. Я бы очень хотел уделять тебе всё свое внимание, хотел бы, чтобы мы вместе руководили нашей жизнью, а не кто-то из нас страной. И я правда постараюсь сделать большую часть из вышесказанного в этой жизни. Верь мне, пожалуйста.       — Я верю, — звучит уверенно в ту же секунду. — Тебе, Чимин, я верю больше, чем кому-либо, включая себя. — Юнги сразу утягивает Пака в крепкие объятия, слыша тихий всхлип рядом с ухом. Он начинает целовать чужие влажные щеки и поглаживать по спине, пока слабые всхлипывания не прекращаются окончательно.       — Порядок, любимый? — спрашивает Юнги с улыбкой, заглядывая в родные глаза. Ему кивают и он оставляет мягкий поцелуй на немного раскрасневшемся носу, вызывая улыбку и у Чимина.       — Замечательно. Я хотел бы сделать для тебя кое-что сейчас. — Чимин мгновенно вспыхивает интересом, и Юнги улыбается только шире.       — Ничего особенного, на самом деле, — тянет тот, доставая из-за спины ту самую корзинку, в которой Чимин теперь замечает собранные мелкие цветы. — Меня как-то мама научила плести венки. Я не был уверен зачем мне этот навык, но теперь, — Мин закусывает нижнюю губу, отводя немного взгляд, и Чимину определенно нужно утихомирить свое разбушевавшееся сердце, потому что его любимый смущается, — позволишь мне украсить моего принца цветами?       Чимин не удерживает восторженный визг, за который ему почти стыдно.       — Юнги! — пищит он, хлопая в ладоши, и Мин, наблюдая за чужой, довольный новой реакцией, тысячу раз благодарит любимую матушку за уроки.       — Пойдем в дом или здесь будем? — уточняет на всякий случай.       — Хочу здесь!       — Тогда садись рядом поудобнее, — говорит, краем глаза наблюдая за копошением рядом, и достает из корзины веточки ивы. — Они нужны для основы, — поясняет внимательно наблюдающему за каждым действием юноше.       Сообразив из гибких веточек круглую основу, Юнги принимается собирать маленькие букетики из полевых цветений.       — А что это за цветы? Я из них только ромашки видел... — звучит неуверенно возле уха Юнги и тот не может не улыбнуться по-доброму. Ну конечно не видел.       — Это обычные цветы, — начинает он с улыбкой. — Вот это полевые лютики, — указывает на крохотные желтые лепесточки, — это, как ты и сказал, мелкие ромашки, — на белые цветы с достаточно густыми лепестками, — а это васильки — красивые в своей незамысловатости, — на светло-синих малышей.       — Надо же... Спасибо, что рассказал! — восхищённо выдаёт Пак, а у Юнги уже щеки начинают болеть от постоянной улыбки.       — Всё, на самом деле, несложно: берем маленький букетик и прикладываем к основе, стебельки обводим вокруг него, создавая своеобразную петлю, и так со всеми остальными пучками. — Юнги делает все быстро и умело, под увлеченным взглядом, создавая, по мнению Чимина, искусство. Уже через несколько минут он соединяет два конца, заканчивая венок.       — Готово, — заключает, позволяя осмотреть сие простое творение, что в глазах Чимина выглядит настоящей драгоценностью.       — Давай же, — внезапно говорит Чимин, поправляя свои волосы и гордо поднимая подбородок, намекая, что пора бы уже короновать. А Юнги не смеет отказывать своему драгоценному.       — Не корона из чистого золота, конечно, но тебе очень идет, — озвучивает Мин, наблюдая за Чимином, который пытается рассмотреть себя в отражении воды. — Надеюсь, я смог угодить своему принцу, — улыбается немного по-дурацки, потому что сдерживать переполняющие душу эмоции просто невозможно.       — По моему великому мнению, венок выглядит намного лучше золота, — заявляет с важным видом Пак, после наклоняясь ближе к чужому лицу, требовательно хлопая ресницами. — А посмеешь ли ты отказать мне в поцелуе? — и Мин не тратит больше ни секунды.       Поцелуй выходит тягучим, неторопливым, никто не может сдерживать улыбку. Юнги перемещает свою ладонь на тонкую талию, притягивая еще ближе, Чимин обвивает руки вокруг чужой шеи, проводя по задней части той маленькими ноготками, когда Мин целует его глубже. И это тот самый момент, когда о завтра и правда никто не думает; когда есть только сейчас и ничего более.       И свидетелем становится лишь полная луна, что будто бы оберегает его от всего мира, в котором не место их любви.       И унесет она его вместе со звездами, что сейчас горят ясно словно только двоих.       И будут светить неизменно ярко, каждую ночь освещая путь до деревянного мостика, даже если никто не придет. Даже если сидеть на нем будет только Юнги с ромашкой в руках, кои отныне напоминают о его принце, что знал только их название.       — Люби меня, — звучит тихим шепотом.       — Не исчезай, — в ответ еще тише.

Куда бы ты ни пошел, что бы ты ни делал,

Я буду ждать тебя здесь,

Чего бы это ни стоило и как бы ни разбилось мое сердце,

Я буду ждать тебя здесь.