Якорь и маяк

Как он оказался сегодня здесь, на берегу залива, он не знал. Ноги сами привели, не иначе, потому что лучше всего ему всегда думалось у моря. Даже тогда, когда он жил от него вдалеке, в отцовском доме, ему хотелось быть поближе к воде: и в минуты сильной радости, которых было не так много, и в минуты раздумий. Сейчас он думал о дриксенских моряках, которые формально, скорее всего, уже перестали быть его подчинёнными, однако ответственность за них он нёс по-прежнему. Если бы здесь был Вальдес, ему бы наверняка удалось разрядить атмосферу одной из его на первый взгляд дурацких, но на деле куда более глубоких шуток. Разрядить атмосферу, но не решить проблему. У Ротгера Вальдеса было много достоинств, хотя вряд ли Олаф Кальдмеер мог сказать, что его привлекало какое-то из них. Пожалуй, его горячность, решительность и способность игнорировать любые правила и законы, божеские ли, человеческие ли, зачаровывали. Так зачаровывает огонь, даже когда полыхает твой собственный дом. Олаф тряхнул головой. Мысли о Вальдесе и правда немного его отвлекли, дали отдохнуть от собственных. Приговор себе и своим морякам Олаф видел так, как если бы держал в руках бумагу с печатью и подписью. Он был бы по-дриксенски чёток и недвусмысленен. «Предатели». В разрешении этого вопроса Вальдес не помог бы никак. Из талигойцев повлиять на ситуацию мог разве что Рокэ Алва, которому не было дела ни до пленных дриксов, ни до Хексберг, и Рамон Альмейда. Вот ему-то дело как раз было. С Альмейдой Олафу пришлось столкнуться вскоре после того, как он очнулся в доме у Вальдеса. Кальдмеер был уверен, что Вальдес отгораживал дриксенцев от своего «альмиранте» как можно дольше, но на долгие споры с Альмейдой не хватило даже Бешеного. Первый адмирал Талига почтил их личным посещением. Не на палубе, даже не в кабинете, а в обычной комнате обычного дома Альмейда не растерял ни внушительности, ни излучаемой им силы. Когда Руппи метнулся было встать между своим и талигойским адмиралами, Кальдмеер испытал прилив одновременно нежности и лёгкого раздражения. Альмейда только смерил Руппи взглядом искоса. Тот вздёрнул подбородок и явно хотел что-то сказать, но Олаф покачал головой. Фок Фельсенбург проглотил свою реплику, хотя это явно стоило ему дорого. Альмейда долго смотрел на Олафа, потом сказал: — Встреться мы на море, под райос, я бы пустил ваш корабль на дно и оплакал вашу смерть как потерю достойного противника. Но сейчас мы с вами не воюем. И протянул руку, которую Кальдмеер пожал. Пожатие не было сокрушительным, как можно было бы ожидать от человека такой комплекции, наоборот — уважительным и почти что бережным, а взгляд очень тёмных глаз — внимательным и изучающим. Кальдмеер ответил прямым взглядом: ему нечего было скрывать, да и к противнику он испытывал схожие чувства. Альмейда победил честно и по отношению к побеждённым вёл себя достойно. Кальдмеер на его месте поступил бы так же. В тот раз Альмейда ушёл, едва их руки разомкнулись. Олаф обхватил одну ладонь другой. После бившего его озноба пальцы в большой горячей ладони Альмейды неожиданно согрелись. Через несколько дней адмирал зашёл снова. На этот раз он почти с порога приступил к разговору: речь пошла о захваченных вместе с Олафом — а вернее, отдельно от него — дриксенских моряках. Они, как и сам Кальдмеер, числились пленниками фельпца Джильди, мечтательного молодого человека, но пребывали в Хексберг, то есть в Талиге. Всю эту информацию Альмейда мог бы передать через Вальдеса, о чём Олаф ему и сообщил. На это талигойский адмирал повёл широкими плечами и ответил в духе, что подобные вопросы должно обсуждать равным по званию. — Вряд ли я всё ещё адмирал цур зее, — усмехнулся тогда Олаф. — Бывших моряков не бывает, — спокойно ответил Альмейда. — Зато бывают бывшие адмиралы. — Не думаю. — И Альмейда замолчал, пристально глядя в глаза Кальдмееру. После этого разговора Кальдмеер весь вечер размышлял том, насколько на самом деле различаются по духу дриксенский и талигойский флоты. Разумеется, он знал об этом и до того, но сейчас, глядя на своих давних врагов вблизи и уже переставая видеть в них этих самых врагов, Олаф думал, что, возможно, начинает их понимать. Альмейда навестил его ещё несколько раз, немало раздражая этим Руппи. Того сдерживали уважение к своему адмиралу и субординация, но и они давали трещину, когда Кальдмеер оставался со своим адъютантом наедине. Руппи был уверен, что Альмейда хочет чего-то добиться от пока ещё адмирала цур зее. Олаф пожимал плечами и потирал шрам: он и сам задавался вопросом, почему Альмейда так зачастил к нему. Однако Олафа хватало на то, чтобы признаться самому себе: прекратись эти недлинные визиты, ему станет их не хватать. — Сегодня мы обсуждали достоинства эзелхардских палашей. Вряд ли это можно счесть попыткой вытрясти из меня военные секреты кесарии. К шпионам можно было скорее отнести Вальдеса с его разговорами — на первый взгляд ни о чём, но на самом деле обо всём сразу. В отличие от Альмейды. Да, в отличие. Теперь Олаф постоянно сравнивал этих двоих. Может, просто потому, что больше сравнивать было не с кем, а может, потому что эти двое были похожи между собой и одновременно являлись противоположностью друг другу. Вальдес успел рассказать, что они с адмиралом дружили с детства, и Олаф улыбнулся, представив себе этих двоих детьми. Но когда он поделился этим с Вальдесом, тот радостно ответил, что картинка в голове Олафа наверняка сложилась неполная, ущербная и действительности не соответствующая. Мол, Альмейда в юности был сорвиголовой немногим меньше Ротгера, а это говорило о многом. В тёмных глазах Альмейды и посейчас тлел огонь — не такой яркий, как пляшущее пламя в глазах самого Вальдеса, но наверняка не менее яростный. С Вальдесом было очень легко говорить обо всём. Можно было на время забыться, ощутить себя просто гостем у этого странного, но притягательного человека. С Альмейдой Олаф ни на секунду не отпускал мыслей о своём положении, но чужой адмирал и не стремился его отвлечь. Альмейда говорил с ним именно о том, что происходило здесь и сейчас, изредка отвлекаясь на что-то вроде тех самых палашей. Но от этих разговоров Олафу становилось легче: после них не приходилось болезненно возвращаться в действительность. Спустя три месяца, проведённых в недоплену в доме Вальдеса, эта самая действительность стала давить меньше — будто разносилась, как сапог, который поначалу жмёт и натирает. Или Олаф просто притерпелся к постоянному неудобству? Однако бывали дни, когда его захватывало — нет, не отчаянье, но жажда действия, помноженная на невозможность её воплощения. И тогда ноги сами вели Олафа на берег моря. Вальдес бы его отвлёк. Альмейда бы его просто понял. Если бы Альмейда был здесь. Возможно, он даже произнёс последнюю фразу вслух. Волны плеснули о берег сильнее, чем обычный прибой, и Кальдмееру почудилось, что он видит на воде очертания человеческой головы. Ерунда, зимой в Хексберг в воду не полезет даже самый отчаянный, разве что на спор, но тут не место для споров. Спасшийся с перевернувшейся рыбачьей лодки? Очертания пропали, чтобы появиться снова, уже гораздо ближе, и теперь ошибки быть не могло: это человек. Вот только человек не смог бы преодолеть расстояние в полтысячи локтей за минуту. Кальдмеер огляделся по сторонам в поиске чего-то, что можно было бы бросить с берега, и в этот момент голова появилась на поверхности снова. Олаф узнал черты его лица и не поверил собственным глазам. — Ты не Ротгер, — странным, словно бы не своим голосом медленно произнёс Альмейда. — Ты не Ротгер, но ты меня звал. Это оборотень, горная ведьма, о которых столько рассказывали моряки. Дух, почему-то принявший облик адмирала Талига, ведь настоящий адмирал никогда не назвал бы адмирала цур зее на ты. Кальдмеер осенил себя знаком, но на поднимающееся из воды существо он не подействовал. — Ты звал меня, — продолжал кто-то с лицом Рамона Альмейды. — Я не хотел идти, но я был тебе нужен. Зачем? Кальдмеер знал, что нечисти нельзя смотреть в лицо и особенно в глаза, но не смотреть не получалось. Глаза были единственным, что выдавало нечеловеческую природу существа, которое уже вышло из волн почти что по пояс. Эти глаза были чёрными сгустками темноты, начисто лишёнными белка, и в их глубине вспыхивали и гасли зелёные отблески. Эти глаза ничем не напоминали карие глаза Рамона — настоящего Рамона. Стоило Олафу подумать об этом, как жуткие тёмные глаза начали светлеть, обретая человеческий вид: прорисовалась радужка, налилось белым пространство вокруг неё. Существо поморщилось, как от боли, дёрнуло головой. — Не хочу, — раздельно сказало оно. А Олаф увидел, что ниже пояса кожа существа переходит в чешую. Значит, морская ведьма, а не горная, заключил Кальдмеер совершенно спокойно и буднично. — Изыди, — сказал Олаф, кладя ладонь на скрытую под одеждой эсперу. Он слишком, непростительно много думал об Альмейде, и морские духи решили над ним подшутить. — Ты этого не хочешь. Фигура делалась всё выше, выступая из волн, чешуя словно растворялась, превращаясь в брызги на мокрой коже. От хвоста не осталось и следа: теперь это был просто очень высокий, очень широкоплечий и очень крепко сложённый человек. Очень и слишком хорошо знакомый. Абсолютно обнажённый. Олаф поспешно отвёл взгляд. — Именем Создателя — исчезни, морок! — Я и не морок, — неожиданно грустно знакомым голосом отозвался уже полностью вышедший из воды человек. — Прошу прощения, адмирал цур зее. Я объяснюсь, но позже. — Пожалуй, — согласился Олаф. Альмейда, теперь в этом не было никаких сомнений, стоял на кромке воды и камней, прибой обнимал его босые ноги. Он потёр лоб рукой и огляделся немного рассеянным взглядом только что проснувшегося человека. — Меня всегда зовёт Ротгер, но сегодня он опоздал. Вряд ли вы захватили с собой одежду. Рука Кальдмеера потянулась к пуговицам у ворота камзола, но Альмейда махнул рукой. Олаф заметил, что она слегка подрагивала. — Пустое. Ваша одежда мне не подойдёт. Мои вещи должны быть спрятаны чуть восточнее. — Я подожду вас, — неожиданно ответил Олаф. — Не стоит, — глаза Альмейды сверкнули. Он вздрогнул, и Кальдмеер быстро кивнул. На промозглом ветру Альмейда наверняка стремительно замерзал, и задерживать его было равносильно убийству. Альмейда пустился бегом. Олаф с трудом заставил себя не смотреть ему вслед. Спустя час с небольшим оба адмирала сидели в кабинете Альмейды. Было не похоже, что ночная пробежка по зимнему холоду как-то отразилась на здоровье марикьяре, и Кальдмеер почувствовал себя немного спокойнее. Сейчас он понимал, что действительно волновался за Рамона. Именно потому, что тот оказался без одежды у воды, а вовсе не из-за того, что он вышел на Кальдмеера из морских волн в непонятном облике: эту часть произошедшего сознание Олафа анализировать отказывалось, ставя её в один ряд с кэцхен Вальдеса. В их существовании он уже убедился, а где есть одно необъяснимое, там место и другому. — О дружбе Вальдеса с астэрами вы знаете. — Это был не вопрос, а утверждение. — Он не мог вам не рассказать. Кэцхен любят Вальдеса, некоторые считают, что даже слишком. Мой случай иного рода: когда-то один морской найер полюбил женщину из нашего рода. Та взаимностью не ответила, и найер не нашёл ничего лучше, чем не то благословить, не то проклясть старших детей рода: обращаться в ему подобных на полную луну, а потом возвращаться на сушу, но только если захотят. Поэтому в доме Альмейда обычно наследует второй сын. Первый рано или поздно оказывается в море: не мёртвым, так живым. — Вы превращаетесь в духа? — переспросил Кальдмеер. Рамон кивнул. — С каждым годом на всё дольший срок. Потому что противиться желанию остаться там становится всё труднее. Чтобы вернуться, нужна причина, которая переборет соблазны жизни в море, когда вокруг только вода и свобода, и человеческая боль отступает, превращаясь в песню. Лучше всего напоминает о человеческой жизни другой человек, и на его зов ты возвращаешься. — Альмейда коротко и очень прямо взглянул Олафу в глаза. — Ротгер с детства понимал меня лучше всех, потому что уже тогда он водил дружбу с кэцхен. Он был моим маяком и моим якорем. Пока сегодня меня не позвали вы. Кальдмеер молчал, собираясь с мыслями. Да, пожалуй, сегодня он и правда позвал Альмейду, но только потому, что хотел просто поговорить: рядом с Рамоном ему было спокойнее. В этом он себе признавался, и это было истинной правдой: он уважал талигойского адмирала, восхищался им и действительно жаждал его общества. Но как же некстати это выяснилось. Дверь хлопнула. — Рамон! Ты здесь! Вальдес. Встрёпаннее обычного, и действительно обеспокоенный. Вот это пугало, чуть ли не больше Альмейды-нечеловека. Ротгеру Вальдесу были чужды такие эмоции, а точнее, их проявление. Но непривычное выражение вспыхнуло и пропало, Вальдес вновь стал самим собой. — Мне помог адмирал цур зее, — спокойно ответил Альмейда, поднимаясь из-за стола, чтобы подать Вальдесу руку. — Он знает. Вальдес, словно не видя протянутой руки, порывисто обнял Альмейду и отпрянул, глядя теперь уже на Кальдмеера. — Благодарю за содействие моему альмиранте и главным образом мне, которому в случае чего пришлось бы занять его место. Ротгер поклонился, преувеличенно низко, едва не подметя распущенной шевелюрой пол, и обеими руками взялся за ладонь Кальдмеера. Горячо её тряхнул, улыбнулся. Но во взгляде, то и дело стрелявшем в сторону Альмейды, было что-то не то. Глаза Вальдеса совсем не улыбались. — Предоставлю вас вашей беседе, раз спасательная команда здесь больше не требуется. Дверь хлопнула снова. То, что Ротгер вёл себя странно, было понятно и без нахмуренных бровей Альмейды. Кальдмееру безумно захотелось выйти вслед за Бешеным, но о чём с ним говорить и что делать после, он не представлял. Остаться хотелось едва ли не сильнее. — Идите, адмирал цур зее, — вдруг сказал Альмейда. — Пожалуйста. Остановите его. Каким-то чудом Олаф понял, о чём идёт речь. — Разве вице-адмирал Вальдес имеет обыкновение купаться в море в облике… — Кальдмеер замолчал, потому что облик небесных подруг Вальдеса он себе не представлял. — То, что он пока не летает, значит только, что ему есть что терять. Прошу вас, пусть ему будет что терять. Олаф встал, коротко, словно отдавая честь, кивнул. А потом быстро подошёл и положил ладонь на правую, четырёхпалую, ладонь Альмейды, задержал на одно биение сердца, глядя адмиралу в глаза. Развернулся и вышел, не прощаясь. Прикосновения недостаточно, чтобы стать якорем. Но прикосновение может зажечь маяк. Кальдмееру хотелось в это верить.