О бедности и тушёной капусте

Запотевшие окна совсем не пропускают света, хоть Солнца на улице и нет давно -холодная осень наступила внезапно, ударила, словно обух, и тут же накрыла все улочки, которые ещё пару месяцев назад пылали жизнью. Теперь же жизнь протекала строго в бетонных коробках, с разноцветными лампочками и шторами, с отблесками телевизора и большими цветами на подоконнике. Только у ребят цветов не было, вместо них - неполная пепельница, гора забытого пластика и фантики. А ещё у них не было отопления - потому что ещё не сезон. И денег - потому что стипендию, оказывается, нужно экономить, а не сливать в первом же алкомаркете. Запах из кастрюли доносится страшный - вода глухо бурлит, пузырьки по краям кастрюли лопаются, издавая сомнительный звук, словно это и не кухня совсем, а болото полное жаб - даже цвет содержимого не отличался - зелёный, всех сочетаний и оттенков. Акума невольно морщится, с силой перемешивая всё деревянной лопаткой, пытаясь понять - нужно ли добавить оставшуюся четверть кочана, или его можно оставить до лучших времён. Керамическая кружка легонько лязгает по столу, чуть не заваливаясь на бок. Эдакий кухонный дрифт, только за эффектные заносы здесь получают по голове и тряпку в руки, а не сверкающий приз и девочек в бикини. Курсед обречённо вздыхает, уже восьмой раз за вечер, осматривая самую глубокую кастрюлю в доме и тонкую руку, что пыталась разлепить всех зелёных червей. Кисловатый запах хоть и был тёплым, но совсем не таким, как хотелось бы - слишком удушливый, оседающий на контрастных стёклах. -Я замёрз, - голая грудь утыкается в спину, а на плечо опускается чужой острый подбородок, заставляя дёрнуться слегка. Холодные ладони быстро ускользают под кофту, сцепляясь на животе, заставляя расцвести под кожей сотни мелких мурашек. -Так оденься, тюбик. -Не, - Курсед впивается губами в мягкую шею, особенно лаская пульсирующую под кожей вену. - Я знаю другой способ, - и эта пульсация только ускоряется, стоит ладоням опустится ниже, скользнуть по бёдрам и застыть на ягодицах, совсем невесомо сжимая их. Акума разворачивается, очерчивая поясницей столешницу, умещая руки на чужой шее. Холодная, как и всё остальное тело - вся их квартира продрогла от сырости за окном и пустых батарей, воздух внутри с каждым днём казался всё более неживым и бетонные стены ощущались явнее, чем хотелось бы. Как хорошо, что у них есть обогреватель - сразу два - маленький металлический и большой, мягкий. Смотрит прямо в губы - слегка потрепанные ветром, и шумно выдыхает, опаляя их тёплым воздухом через нос. Медлит, ждёт первого шага, не осмеливается касаться первым. Курсед улыбается, заглядывая в болотистые глаза, всегда действовавшие на него как трясина, утягивая вниз, стоит только начать сопротивление. Перемещает руки к лицу, проводит по скуле, задевая большим пальцем уголок губ и неспешно касается, сминая мягко, словно тягучую карамель. Мажет языком по нижней губе, пропускает внутрь, ловит каждый выдох со стороны - где-то сбоку постукивает кастрюля, с томящейся на медленном огне капустой. Покусывает, чувствуя, как чужая спина машинально изгибается, утопив в поцелуе тихое мычание. Оттягивает мешающую ткань вверх, заставляя ненадолго отстраниться. Холод моментально прилипает к обнажённым плечам, оседая на шее, груди; заставляет ёжится, но лишь на пару секунд - казавшиеся до этого ледяными, ладони скользят по коже, отдавая искры пламени, что растекается словно масло, распаляя, раззадоривая сильнее. Курсед приподнимает парня, подхватывая его под ягодицами и садит на стол, на котором только что гипнотизировал взглядом выдохшийся чай, рукой отодвигая ненужную посуду. Сейчас на столе должен быть лишь один предмет - и это далеко не доска для резки. Акума слегка ёрзает по поверхности, смотря теперь сверху вниз, опуская руки на чужие плечи, утопая во взгляде, что с высоты теперь кажется глубже, намного глубже и темнее. Курсед вновь припадает к губам, возвращая разорванный ранее поцелуй, оставляя новые влажные следы. Медленно, подцепляя пальцами край резинки, стягивает домашние штаны вместе с трусами, нарочно задевая напряжённый член, заставляя выпустить неровный вздох сквозь сжатые зубы. -Ты тоже замёрз, я прав? -Нет, у меня просто так встал, по приколу, - Акума мычит, ощущая большой палец на головке собственного члена, а в висках стучит настолько невероятно гулко, что он утыкается носом в ворот чужой одежды. Курсед обхватывает чужие ноги в коленях, настойчиво разводя шире, развязывает узел на штанах, позволяя лишней ткани упасть где-то у стоп. Выдыхает протяжно, опуская голову к шее, блуждая руками по бокам, заставляя так же глубоко дышать, смешивая тёплый воздух. Аккуратно касается бледной кожи губами, ведет дорожку блестящих следов до самых ключиц и слабо кусает. Оттягивает, оставляет пылающие засосы и кратко подчеркивает кончиком языка. Акума шумно бьётся головой о стену, сильнее вцепляясь пальцами в край столешницы, чувствуя, как легкие сгорают в пепел. Его укрывает волна крупной дрожи от каждого лишнего касания, а щеки заливаются румянцем слой за слоем. Весь сгорает от накатившего возбуждения, что колко отдавалось в висках. Лихорадочно краснеет, тянется ближе бёдрами, ощущая каждое беглое касание к своей коже. Длинные пальцы обвивают стоящий член, осторожно тянут вниз, ненадолго приостанавливаясь у основания и ведут вверх, на что парень шепчет что-то, склеивая звуки между собой, обжигает сбитым дыханием шею. -Ты можешь подождать? - Курсед отстраняется, проводя пальцами вдоль скулы напоследок. Его силуэт быстро удаляется в проёме, и Акума, раскрасневшийся и заведённый, остаётся один на один с кипящей кастрюлей, мерно стучащей крышкой. Тушёная капуста станет их обедом, ужином и даже завтраком на долгие недели, пока им не переведут новую стипендию. В блюде нет даже мяса - последняя банка тушенки была съедена вчера за просмотром фильма ужасов, и теперь в холодильнике красовалась лишь неполная бутылка подсолнечного масла, да сиротливая четвертинка зелёного качана. Из коридора слышится характерный шелест - все посторонние звуки мигом уходят на другой план. Длинные кисти рук заползают под бедра, раздвигают по сторонам, сжимая до покраснений, тут же виновато поглаживая и вновь поднимаются к ягодицам. Курсед скользит между, сминая мышцы руками, дразняще водит головкой у прохода и медленно толкается вперед, растягивая момент на подольше. Акума рвано выдыхает, жмурясь и отклоняясь назад, вновь ощущая твёрдый бетон на своей голове. Чувственно сжимается, снова опускает взгляд. Первые тихие стоны ложатся на уши бальзамом, будоражат, заставляют двигать тазом всё чаще и глубже, буквально вдалбливая в твердую поверхность, на которой до этого резали обедневший кочан капусты. -Не отворачивайся, - замедляется, проводя языком вдоль всей шеи, заставляя мелко подрагивать от количества бьющихся внутри эмоций. Повторяет контур уже налившихся засосов, и тех, что начинают потихоньку угасать, касается длинных ключиц, кусает все грубее, сильнее, несдержаннее, оставляя небольшие кровавые пятна под кожей. Нарочито медленно целует шею и совсем не спешит закончить дело как можно скорее. Растягивает, дразнит и его и себя, знает, что с каждой секундой финал будет более яркий. -Нравится тебе, да? - голос подрагивает, пышет глубиной от сбитого дыхания. Пальцы неприятно скребут по спине - требуют - в слух он никогда этого не скажет. -Ты не представляешь насколько, - отстраняется, ловя на себе прикованный взгляд и толкается размашисто, подмечая мелкий блеск в уголках глаз. Входит на всю длину и ловит чужие губы своими. Парень двигается растянуто и вколачивается не жалея. Наблюдает за всё сильнее разбивающимся дыханием, горящим лицом и робкими стонами, созвучными с каждым резким шлепком. - Я ..., - Акума обрывается на полуслове, давится горячим воздухом и измученно извивается, предвкушая скорую разрядку, тут же ощущая чужие, горячие пальцы, что касаются головки, оглаживая её. Шепчет что-то задушенно в шею, почти скулит, сжимая чужие волосы в кулаке, оттягивая перемешанные пряди. Его ведет, как пьяного. Он весь горячий до ощутимых ожогов и старающийся не срывать голос, потому что соседи всё ещё существуют, даже если по вечерам из рта выходя белые клубы пара. Курсед лишь томно дышит, жмурится, выпускает немые стоны в поцелуй и жадно оттягивает отросшие волосы на затылке. Член внутри двигается ритмично, сдвигая его на столе и заставляя упереться одной рукой в стоявший рядом чайник. Ягодицы от влажности скользят по клеёнке, удержаться на ней тяжело - пальцы на чужом плече сжимаются ещё сильнее. Акума двигает бедрами и молча просит поскорее-побыстрее-поглубже, Курсед прижимается носом к влажной шее и вдыхает полной грудью. Тело горит, словно при лихорадке, колени подкашиваются при каждом резком толчке, лёгкие обессилено прогорают. Сердце ускоряет ритм, будто выпрыгивая из грудной клетки. Короткие фразы пролетают в голове пылкими отголосками, сильнее сбивая давно неровное дыхание. Толкается резко и грубо, подхватывает вольно гуляющей рукой под ягодицами, чуть ли не натягивая на себя. Акума обхватывает дрожащими ладонями чужой подбородок и торопливо целует, стараясь заглушить собственные стоны. Кончает, пачкая семенем собственный живот и прислоняясь лбом ко лбу Курседа, что делает ещё пару толчков, прежде чем до боли сжать напряжённые бёдра, припадая губами то к шее, то к щеке, и наконец сталкиваются с чужими, слипаясь, вцепляясь друг в друга. В нос ударяет что-то горькое, а до ушей наконец доносится потрескивающий звук плиты - глаза Акумы машинально расширяются, он с силой пихает парня в грудь, спрыгивая со стола, совершенно игнорируя дрожь в затёкших конечностях. Тушившаяся на огне капуста благополучно присохла к стенкам, когда жар выпарил всю воду. -Пиздец, чел. Это была наша еда на ближайший месяц, - Акума щёлкает выключателем на плите, обречённо закрывая кастрюлю крышкой. Курсед лишь улыбается слабо, стараясь привести дыхание в норму, падает на табуретку, что скрипит ножками по полу -его чай, вероятно, уже остыл, а в воздухе теперь пахнет подгоревшей капустой.