Сияет луч светил ночных

Татьяна редкостная дура

Онегин редкостный мудак

А Пушкин редкостно талантлив

Всё я закончил пересказ

(Пирожок с просторов интернета)

Ни единого шороха. Лес замер. И только снег отражал лучи царицы ночи. До полнолуния оставалось три дня. За добротным столом сидели двое: молодая не очень красивая женщина и мужчина, чем-то напоминающий медведя. — Ну, рассказывай, — он скрестил руки на груди. Было совершенно непонятно, чего в этом жесте больше: угрозы или иронии. — Чтобы прийти ночью в лес перед полнолунием, нужно быть или полной дурой, или вконец отчаявшейся. Но, судя по твоей решительной моське, ты — отчаянная дура. Женщина поджала губы, стиснула кулачки и совсем было решилась ответить нахалу, но как-то резко сдулась, скукожилась, казалось, что она готова превратиться в точку и исчезнуть из этого жуткого места. Тем неожиданней стал её колючий решительный взгляд, направленный на мощного и явно опасного собеседника: — Мне нужна ваша помощь! Правая бровь медведеобразного поползла вверх. — Ну, вы ведь оборотень. Вслед за бровью начала подниматься вверх вся медвежья туша. Грозно и неотвратимо. — Мне бабуленька про вас рассказывала. Вы не подумайте! Я никому-никому. Просто только вы... И вот я здесь. — Ой, да не трясись ты, я не кусаюсь. Давай по порядку. *** С самого детства я читала. Много. Везде. Взахлеб, запоем и с упоением. Собственно, без книги меня сложно было представить. Естественно, закончив школу, я поступила на филфак. Там я впервые увидела Женечку. Он был такой, знаете, — Чайльд-Гарольд: невероятно красивый, бесконечно обаятельный и слегка равнодушный ко всему четверокурсник. Нужно ли говорить, что Женечка был звездой? Недосягаемой и прекрасной! Про таких говорят «повеса». Мне иногда казалось, что он встречался с каждой: первокурсница-ли, пятикурсница, блондинка, брюнетка, рыжая — всех он удостаивал своим вниманием. Естественно, кроме меня. Не удивительно. Серая мышка с книжкой в руках. Но он меня все-таки выделял! Говорил: «Танечка у нас — литературная барышня. Из девятнадцатого века!» Я млела, пылала. И иссыхала от неразделенной любви. Вы не можете представить себе, каково это — идти рядом, когда он собственнически обнимал и страстно целовал какую-нибудь Оленьку, Аню, или Жаннет! А потом, как ни в чем не бывало, оборачивался и говорил: «Привет, Танюх!» Как я в тот момент ненавидела Женечку, очередную «Жаннет», но больше всего — себя. Это мерзко, когда ты таешь от обращения лично к тебе, как начинаешь глупо улыбаться и краснеть! Сходить с ума в тот момент, когда только открываешь рот, чтобы поприветствовать в ответ, а он уже не то, что целует, он со своей пассией почти занимается прилюдным сексом! Но, знаете, он ни с кем так много не говорил о литературе, только со мной! Мы могли часами обсуждать новый роман Паланика или Пелевина. Как там: «У величайших книг мало читателей, потому что их чтение требует усилия»? Как точно! Гений поколения! Женя еще Прилепина любил, а вот меня как-то не «зацепило», но честно прочитала всё, что на тот момент вышло. Я, как последняя дура, всё говорила: «Пушкин — наше всё!», а Женечка смеялся. Хорошее было время! Мы были одной душой! Книги, кино, стихи и музыка. Всё было наше и для нас. И я все испортила. Тогда казалось, что я захлебнусь, утону в этих не озвученных чувствах. Нужно! Нет! Необходимо было расставить все точки над «i»! Первое, что пришло в глупую голову бедной Тани — письмо. А потом я вспомнила про «литературную барышню» и поняла: новая эпоха диктует новые правила! Нужно быть смелее! Я напечатала сообщение в «Контакт»... И тут же стерла. О чувствах нужно говорить либо вслух, либо на бумаге, либо никак. Почему я не выбрала последний вариант? *** Рука медведя подпирала подбородок, но уже стремилась в сторону глаз. Еще немного и ладонь закрыла бы от мужчины этот, не самый умный мир. — Слушай. Таня ведь? Это здорово, но я не поверю, что ты пришкандыбала ночью в лес, перед полнолунием, чтобы рассказать мне эту душещипательную историю. – Да. Конечно. Простите. Но это, правда, важно! — Сейчас, — судорожный вдох и очень медленный выдох. — В июне, перед последним экзаменом я решилась признаться в своих чувствах. Мы пили кофе в стаканчиках. Он всегда покупал себе американо и добавлял чуть-чуть корицы… — Кхм-кхм. — Простите. *** Я долго собиралась, теребила этот стаканчик, а потом выпалила: «Je suis malade de t'aimer! Я так люблю тебя, глупый!». А он мне: «Танечка, ты очень милая, но тебе точно не нужен кто-то вроде меня» и поцеловал в лоб. В лоб! Как прошел последний год его обучения, я не хочу вспоминать. Только скажу, что научилась прятаться и убегать не хуже зайца зимой. А Женечка, как и прежде: красавец, франт и повеса. Всё начало меняться после получения им диплома. На работу по специальности не брали, а идти куда-то ещё Женя считал ниже своего достоинства. И это правильно! Он специалист! Он не должен разгружать вагоны! Но мир почему-то ополчился на этого прекрасного мужчину. Всё стало ещё хуже через полгода. Женя запил. Если до момента первого запоя я наблюдала за жизнью своего любимого очень осторожно, то после того, как одногруппница в красках рассказала, в каком состоянии видела Женечку, я поняла — время действовать! Я помнила: «Все, что делаешь, надо делать хорошо, даже если совершаешь безумство!» Когда я пришла к нему домой, ужасу моему не было предела! Представить себе такого франта, как Женечка, в невыглаженной рубашке я решительно не могла. А тут! Засаленные волосы, небритость, уже готовая стать неухоженной бородой, грязная футболка и премерзкий запах. И совершенно невменяемое состояние! Деньги на вызов специалистов, выводящих из запоя, нужны были срочно. Пришлось просить у бабуленьки. Я — взрослый человек, и пришла просить денег! Было очень стыдно, но Женечку мы вытащили. После того случая стало понятно, что мне нужны собственные сбережения. Срочно! Желательно много. Пришлось брать подработки. Я редактировала какое-то фентезийное мыло, брала технические переводы, писала курсовые. В общем, бралась за все, что могла найти. Долгое время мой распорядок дня не менялся: утром еду на пары, после пар к Женечке, проверить состояние, потом работать. Через какое-то время стала ночевать у возлюбленного, конечно из-за необходимости. От него намного ближе к универу, а значит, времени на дорогу уходило меньше. А год назад, пятнадцатого декабря, случилось то, о чём я даже не смела мечтать. Помню, отменили философию, и я приехала к Женечке раньше. Он был совсем не пьяным. Так, слегка хмельным. И нежным-нежным. Любимым и единственным. В его глазах играли черти! Он улыбнулся так хитро-хитро. Его ладонь прошлась по моей спине и… *** — Тпру! Давай вот без этого! Ты, конечно, забавная, когда краснеешь, но меня скоро вывернет от количества розово-ванильного сиропа. К делу переходи! Чё ты приперлась ко мне?! — Я ведь говорю, помощь ваша нужна! А без рассказа будет не понятно! — Таня посмотрела на свои, сжатые в кулак, руки, перевела виноватый взгляд на медведя и выдохнула. — Хорошо, я постараюсь короче. У нас начались отношения. Не идеальные, конечно, но у кого идеальные? Да и все мужчины так или иначе гуляют. Вот в один из таких загулов всё и случилось. Женьки не было неделю. Приехал домой весь оборванный и грязный, жуть. Я отстирывала его куртку три дня. Где был не помнит, с кем — тем более. Злой и похмельный. Обычный, в целом. Необычно стало через месяц — в полнолуние. Он обратился! — Ого! Вот с этого надо было начинать, а не с романтических соплей. В кого оборачивается-то? В волка? —… — В лисицу? Хотя это больше в Японии и бабы. Неужто в медведя?! — Нет, — отвела Татьяна глаза. — Да не томи ты! Выкладывай! — В дождевого червя. Медведь прокашлялся, проржался, потом просмеялся, потом снова проржался. — А от меня-то ты чего хочешь? Земляные черви вроде бы не кусаются. Как он вообще умудрился эту хворь подхватить? — Да не знаю я «как»! Только обратиться мне кроме вас не к кому. Что нам делать? — Ну, не знаю. Огород заведи. Пусть он каждое полнолуние листики перерабатывает и землю удобряет. Хоть какая-то польза. А можешь его лопатой надвое разделить. Знаешь, какая у дождевых червей регенерация?! Даже если голову распопаламить — заживет. А может и два Женечки получится. Весь месяц тебе, конечно, туго придется, но в полнолуние в два раза больше дерьма переработать можно. — Как ты не понимаешь, он же совсем изведется! — Пожалуй, впервые Таня перешла на «ты» в порыве гнева. — У него же депрессия! Как ты можешь над этим смеяться?! — Ртом. Татьяна вскочила со стула, схватила свою зимнюю курточку, пробежала к выходу. Опомнившись, остановилась и снова присела на краешек стула. — Помоги нам. Пожалуйста! Я все, что угодно для тебя сделаю! Умоляю! — Тань, ну смотри! Что изменилось с того момента, как он оборачиваться стал? Он ведь не опасен для людей, как вервольфы. Ему не нужно в лес переезжать, как медведям. Ну, поползает в земле раз в месяц. А, судя по твоему рассказу, он, и не оборачиваясь, точно так же ползает, только пользы не приносит. — Да как ты смеешь?! Он же великий писатель, не понятый поколением! Он напишет роман, и весь мир будет у его ног! А я буду рядом, я буду всегда ему верным плечом! — Танюх, ты мне скажи, ты свои розовые очки из своих же розовых соплей делаешь? Молодая и невероятно милая в своем гневе женщина вскочила со стула, накинула курточку и гордо вышла в ночь, туда, где светила почти полная луна. — Хорошая ты, Танька, баба, хоть и дура. В Москву бы тебе. Может, хоть там мужика нормального найдешь? А может ну их, московских генералов, невменяемых Женечек. Себе оставлю. Если я всё правильно понял, то я ей даже когда-то снился. Медведь вскочил со стула: — Танюха, погодь! Да куда ж ты, отчаянная?!